Гроза на заре

Отсчет пошел на минуты следующего дня, и Лоренцо оставался таким же спокойным, каким был накануне. Он не позволял тревоге проникнуть в мысли, не давал сомнениям ни единого шанса пошатнуть решимость и уже смирился с неизбежностью того, что должно было произойти. Позавтракав с Исидорой, которая, несмотря на его попытки казаться непринужденным, ощущала в нем едва уловимое напряжение, он пообещал вернуться к полудню. Аккуратно поправив манжеты и застегнув верхнюю пуговицу рубашки, вышел из дома и направился в типографию к Дидье. Встретив племянника в его кабинете, он говорил спокойно, без излишней драматичности и патетики. Голос не дрогнул, взгляд оставался твердым; и все же за этим внешним спокойствием ощущалось, что каждая минута имеет особый вес. Дидье не стал упрекать его за безрассудство и не читал нравоучений. Он знал, что Лоренцо не предаст убеждений и не поступится честью, даже если это было бы его единственным спасением. Когда Лоренцо уже собирался покинуть кабинет, его взгляд невольно зацепился за лист бумаги, торчавший из-под груды документов на столе, и внутренний голос тихо шепнул: «Это было не зря». Между разрозненными бумагами, ведомостями и корреспонденцией лежала одна из листовок, что он когда-то раскидывал по улицам Парижа. Этот маленький, казалось бы, незначительный знак стал для него подтверждением: борьба не прошла бесследно. Его слова нашли отклик — возможно, кто-то, держа листок в руках, хотя бы на миг усомнился в правоте оккупантов. — Тебе же не нужен дом, верно? — спокойно спросил Лоренцо. Они стояли перед зданием бюро юристов. Дидье недовольно сдвинул брови и перевел на него внимательный взгляд. — Дом? Вы имеете в виду фамильный дом Дюранов? — Да, — улыбнулся Лоренцо, не оставляя сомнений в своем решении. — После войны перепиши дом на Исидору. Сам знаешь, как это сделать. Дидье медленно выдохнул и окинул взглядом старшего родственника. Надеялся, что тот пошутил. Но, встретив в ответ лишь твердую уверенность, раздраженно потер переносицу и после короткой паузы глухо произнес: — И с каких пор она стала частью семьи Дюран? — С тех самых пор, как я привел ее домой, — ответил Лоренцо и убрал руки в карманы пиджака. — Ей некуда идти: ни дома, ни семьи, ни родных, кто мог бы приютить. Все, что у нее осталось, — это документы и то, что я ей дал. Прошу тебя: когда этот гнет падет и власть вернется к тем, кому дорога своя страна, перепиши дом на нее. Пусть у нее будет хотя бы один угол, который она сможет назвать своим. Дидье нервно провел ладонью по лбу, сделал глубокий вдох. Прочистил горло и спросил, уже предугадывая ответ: — Это просьба, я так понимаю? — Да. И вместе с этой просьбой будет еще одна, — спокойно добавил Лоренцо. — Пригляди за ней, помоги получить образование. Если потребуется, то продай мою машину. — Машину? — переспросил Дидье, недоверчиво хмыкнув. — Вашу любимую? Вы никому не позволяли садиться за руль, а теперь хотите ее продать? — Да, — ответил Лоренцо, пожав плечами. — Продай, если понадобятся средства для ее обучения. Она умна, стремится познать мир, ей нужна поддержка. — Раз вы просите, то я сделаю. Обещаю. Разговор на этом закончился. Они молча вошли в бюро. Лоренцо сразу взял все расходы на себя и не позволил Дидье вмешаться, хотя тот был готов помочь. Дидье знал, что спорить с дядей бессмысленно. Подавленный его решимостью, он лишь наблюдал, как документы переходят в его руки и имущество закрепляется за ним. Когда они вышли на улицу, между ними повисла тишина. Лоренцо на мгновение замер, потом все же нарушил ее — неожиданно мягко, почти спокойно: — Ты знаешь, в какой лагерь меня отправят? — Нет, — глухо ответил Дидье, прикрывая глаза, будто хотел спрятаться от мыслей, что не давали ему покоя. — Так глупо вы поступили, дядя. — Я поступил впервые не так, как того требует долг, а так, как того требует совесть, — сказал Лоренцо, с легкой улыбкой наблюдая за выражением лица племянника. — И теперь я вижу вас в последний раз. — Ох, Дидье, — Лоренцо покачал головой и подошел ближе, крепко сжимая плечо племянника. — Я все еще верю, что мы встретимся. Не знаю когда, но обещаю: встретимся. — Он протянул руку. Дидье колебался лишь мгновение, затем, не сводя взгляда, крепко пожал ее. — Вы были самым разумным человеком, а теперь из-за такой глупости лишили себя свободы. — Еще не лишил. У меня есть целых пять дней, — усмехнулся Лоренцо, отступая на шаг и разводя руками. — Я свободен, как никогда. Дидье вздохнул, наблюдая, как Лоренцо машет ему рукой и садится в машину. Как и обещал девушке, ровно в полдень Лоренцо вернулся домой. Время теперь стало тем, чем нельзя разбрасываться. Он вошел в гостиную и улыбнулся, увидев Исидору у окна. Бросил шляпу на диван и, с легкой, почти мальчишеской беспечностью, спросил: — Ты бы хотела научиться вождению? — Вождению? — переспросила Исидора, вскинув бровь и поднявшись. Быстро поправила складки на брюках и бросила на него внимательный взгляд. — Так неожиданно, Лоренцо. — Я торжественно передаю тебе место водителя, — сказал он с преувеличенной серьезностью, картинно поклонившись, будто вручал не руль, а корону. Исидора сразу заметила перемену. Он был оживлен, непривычно расслаблен, говорил слишком легко. Она решила, что причина в чем-то обыденном: удачный день, их наконец-то наладившиеся отношения или просто желание отвлечься. Поэтому спрятала беспокойство глубоко внутри. — Я согласна, но предупреждаю сразу: я уже водила машину. — Удивительно, — протянул он, наблюдая, как она подошла ближе. — И когда же ты успела этому научиться? — У моего отца был трактор, а когда подросла, он учил меня водить грузовик. — Значит, все просто, — усмехнулся Лоренцо, придерживая перед ней дверь. — Педали знаешь, передачи тоже. Осталось только завести мотор и поехать вперед! Подойдя к машине, он с галантностью открыл перед ней водительскую дверь, жестом приглашая сесть. Исидора устроилась на сиденье, но тут же провалилась глубже. Лоренцо оперся рукой о крышу и наклонился, едва сдерживая усмешку. — Я слишком высок, не так ли? — Еще бы, — фыркнула она, пытаясь подтянуться, но тут же съехала ниже, едва не скрывшись за рулем. Они одновременно рассмеялись, пока Лоренцо помогал ей настроить сиденье. Когда она устроилась удобно, он сел рядом и завел мотор. — Ну что, трогаемся? Только аккуратнее… Как только Исидора отпустила сцепление, машина дернулась так резко, что Лоренцо с глухим стуком ударился затылком о спинку сиденья, после чего автомобиль заметался по дороге, словно лошадь, не желающая идти вперед. — Педаль сцепления! — только и успел воскликнуть Лоренцо, цепляясь за ручку двери, пока коробка передач выла от мучений. Спереди раздался громкий стук. Исидора, с хладнокровием бойца, быстро переключила передачу, и машина снова рванула вперед, увозя Лоренцо прочь от его привычного мира, где все было под контролем. Он бросил на нее взгляд, полный мольбы и плохо скрываемого страха, но она, даже не моргнув, спокойно подняла руку, призывая к тишине. — Я привыкла к машине, — невозмутимо заметила она, плавно ведя автомобиль вперед. Только когда колеса перестали прыгать, передачи начали переключаться точнее, а автомобиль пошел ровно, она позволила себе легкую улыбку и короткий взгляд в его сторону. Лоренцо все еще сидел выпрямившись, вцепившись в край сиденья, словно ждал последнего удара судьбы. Потом шумно выдохнул, откинулся назад и, не выдержав, рассмеялся, закрывая лицо рукой. — Боюсь представить, что было бы, если бы тебя обучали вождению на мотоцикле. Не хочешь как-нибудь прокатиться? — Я подумаю над этим, — ответила Исидора и, слегка добавив скорость, ухмыльнулась, видя, как он вцепился в ручку двери. — Я не боюсь, — сдержанно ответил Лоренцо. — Просто привыкаю к твоей манере езды. — Вижу, как ваши глаза бегают, — спокойно заметила Исидора. Она притормозила на перекрестке, оглядела улицу и аккуратно вписалась в поворот. — А знаки? Ты их тоже понимаешь? — Нет, — пожала плечами она, останавливаясь на перекрестке и бросая на него быстрый взгляд, — но поэтому вы здесь, Лоренцо. Разве не так? Их поездка продолжалась по оживленным улицам Парижа. Манера Исидоры за рулем была все еще неуверенной, и Лоренцо мягко корректировал руль едва касаясь его пальцами. Он рассказывал о правилах, делился историями с дорог, предостерегал и объяснял, а Исидора слушала, запоминая каждое слово. — Ты прямо как Камилла дю Гаст[1], — сказал он с восхищением, наблюдая, как она ловко лавирует по улицам. — И кто же эта женщина? — Первая автогонщица Франции, — с гордостью сказал Лоренцо. — Настоящая легенда, крепкая женщина. Умерла в апреле прошлого года, прожила долгую жизнь. Старость ведь забирает всех — главное, дожить до нее. — Вы правы, Лоренцо, — мягко согласилась Исидора, останавливаясь у перекрестка. — Но мне кажется, вы из тех людей, что переживут саму старость. — Тогда я буду надеяться, что и ты, Исидора, перехитришь старость вместе со мной. Она удивленно посмотрела на него, ее глаза остановились на его лице чуть дольше, чем полагается, а он, перехватив этот взгляд, тоже замер. Они оба задержали дыхание, и только резкий автомобильный гудок разорвал тишину. Из соседней машины с грохотом распахнулась дверь. Плотный мужчина с пылающим от злости лицом, в парадной форме, решительно двинулся к ним. — Девка за рулем, все ясно! — раздраженно бросил он, стуча кулаком по стеклу. Исидора нервно прикусила губу и опустила окно, стараясь выглядеть спокойно. Стоило незнакомцу заглянуть внутрь, его лицо моментально изменилось. Гнев исчез, уступая место смятению, а затем испугу. Исидора удивленно перевела взгляд на Лоренцо: он сидел неподвижно, чуть склонив голову, его глаза были узкими, тяжелыми, в них не было привычного тепла. — У вас проблемы, месье? — тихо спросил Лоренцо. Голос его звучал вкрадчиво, спокойно, но в этом спокойствии чувствовался стальной холод, от которого даже Исидору пробрало легкой дрожью. — Ох, месье, прошу прощения, я погорячился. Опаздываю на заседание комиссии, — пробормотал мужчина, делая неуверенный шаг назад. — Извинитесь, немедленно. — Простите, — кивнул незнакомец, стремясь поскорее уйти. — Не передо мной, — Лоренцо чуть кивнул в сторону Исидоры, сохраняя холодный взгляд. — А перед водителем. Мужчина судорожно сглотнул, явно борясь с собственным упрямством, но в итоге выдавил: — Простите, мадемуазель. Он не стал дожидаться ответа — развернулся и бросился к машине. Шины взвизгнули, когда он рванул с места. Они остались в тишине, пока движение снова не тронулось. — Вы никогда так не смотрели, — тихо сказала Исидора, глядя на дорогу. Лоренцо смягчился, медленно повернул голову к ней и улыбнулся. — Причин не было, мадемуазель Дюбуа. — Ох, перестаньте… — Ну, как же? «Мадемуазель Дюбуа» — звучит превосходно, не так ли? Она лишь покраснела от смущения, уголки ее губ тронула теплая улыбка. Когда они вернулись домой, Исидора направилась в свою комнату, чтобы переодеться, но, услышав шум в кладовке, замедлила шаг. Лоренцо вышел оттуда с инструментами в руках, и это показалось ей странным: обычно он не проявлял такого рвения к хозяйственным делам. Сначала Лоренцо сменил лампочки. Затем снял абажуры, осмотрел проводку, закрутил ослабленные винты. После этого перешел к раковинам. Проверял, нет ли утечек, и тщательно подкручивал вентили так, словно ни одна капля воды не имела права испортить ей жизнь. Когда Исидора вошла в гостиную, он уже стоял у окна и наклонялся ближе, оценивая, насколько плотно прилегает рама. Присев на корточки, он постучал костяшками пальцев по полу, и, найдя шаткую доску, принялся укреплять ее. — Что вы делаете? — наконец спросила она, наблюдая, как он сосредоточенно работает молотком. — То, что должен был сделать полгода назад, — ответил он, не отвлекаясь от работы. На этом мужчина не остановился. Через полчаса уже взбирался на чердак, проверял состояние крыши, а потом и вовсе выбрался наружу — балансировал на краю и смотрел, не просачивается ли где-нибудь влага. Исидора вышла во двор, сложила руки на груди и вскинула голову. Снизу она смотрела, как он перемещается по черепице. — Вам обязательно рисковать своей жизнью, чтобы прибить пару досок? Лоренцо, не оборачиваясь, продолжил осмотр, на ходу отвечая: — Если я этого не сделаю, ты будешь ругаться на протекающую крышу, а я не смогу прийти и исправить это. Лоренцо спрыгнул вниз, стряхнул с рук пыль, оглядел дом и, проверив все ли сделал, кивнул с тихим удовлетворением. — Готово. Теперь дом в превосходном состоянии. Исидора сжала пальцы, ощущая, как по позвоночнику прокатывается тревога. Все его поведение — спокойствие, тщательность, порядок — напоминало ей подготовку. Лоренцо смотрел на нее с мягкой улыбкой, но его взгляд говорил больше, чем слова. Он смотрел на нее так нежно, будто даже взглядом боялся ранить. — Этот дом должен служить тебе долгие годы. Пусть хоть на миг он подарит покой. Она не знала, что он уезжает, но тревога, пустившая корни, уже не оставляла сомнений: что-то было не так. Исидора намеревалась спросить напрямую, но Лоренцо ловко пресекал любую попытку заговорить об этом. — Идем, я приготовлю ужин. Сегодня был насыщенный день. — Но Лоренцо… — Потом. Все потом, — он улыбнулся, и, скрывшись за дверью, оставил девушку наедине со своими догадками. За ужином и даже перед сном он не сказал ни слова о том, что их ждет в ближайшем будущем. Он не желал говорить о скором отъезде, потому что хотел отдаться последним дням полностью, прожить их без тени тревоги. Для нее и для себя. На следующее утро последний ноябрьский день оказался неожиданно солнечным. Париж ожил под мягкими лучами солнца, люди неспешно бродили по улицам, а ветер, хоть и прохладный, не приносил промозглой сырости. После завтрака они быстро собрались и выехали за город. За рулем была Исидора. Она держалась увереннее, чем вчера. Лоренцо, поддавшись убаюкивающему покачиванию машины, даже задремал. Когда машина остановилась в нужной точке, он проснулся, выпрямился в сиденье и взглянул в окно. — Здесь должны расти последние цветы, — сказал он и, выйдя из машины, хлопнул дверью. — В ноябре? — Исидора нахмурилась, оглядывая выцветшее поле. — Думаете, что-то могло уцелеть? — Я собираю травы и цветы давно, — он сложил карту и сунул ее в карман. — Найдем сухоцветы. Взяв из багажника большую тетрадь, он спустился в выжженную солнцем траву. Исидора пошла следом. Они оба смотрели под ноги, выискивая среди блеклой растительности хоть один живой цветок; медленно брели по пустынному полю, где поодаль виднелись деревья, качающиеся от легкого порыва ветра. Под ногами шуршали сухие стебли, кое-где торчали ржавые колоски полевых трав, уцепившиеся за последние дни тепла. Вдруг девушка замерла, ее взгляд скользнул вдаль. В памяти вспыхнуло тяжелое, болезненное летнее воспоминание. Но, прежде чем оно целиком накрыло ее, Исидора быстро опустила глаза и уставилась на землю у ног. — Исидора? — Лоренцо обернулся, внимательно всматриваясь в ее лицо. — Все хорошо? — Я вспоминала… — она замолчала, но затем, набравшись смелости, продолжила. — Когда пыталась сбежать. Тогда было лето, поля золотились. И много, много маков… Лоренцо посмотрел по сторонам, задумавшись, затем вдруг улыбнулся. В глазах промелькнула искра, которую она видела в нем редко, но всегда знала: если она загоралась, значит, он задумал что-то особенное. — Хочешь, я буду убегать от тебя? Исидора удивленно приподняла брови. Такое предложение казалось странным, почти детским, но странным образом согрело изнутри. — Я вас не догоню, — она покачала головой, пряча улыбку. — А вот догонишь, — он медленно попятился, прижимая тетрадь к груди. — Ты даже не пробовала. — Лоренцо, это дурачество, — рассмеялась она, но все же сделала шаг вперед. — В душе я ребенок. Просто боялся признаться. — Лоренцо продолжал отходить. — Если догонишь, я сделаю все, что пожелаешь. — Даже расскажете мне правду? — Обещаю, завтра расскажу. Но если догонишь. И он побежал. Смех вырвался сам собой. Исидора, забыв обо всем, кинулась следом. Лоренцо бежал быстро, зигзагами, уверенно прорезая путь сквозь выцветшую траву; между редких кустов цеплялись последние цветы, словно не желали отдавать осени свои краски. Он был ловким, изворотливым, как бабочка, что летает на ветру, предчувствуя, что это ее последний день. Исидора не собиралась отставать. Она вложила в этот бег всю девичью силу, весь азарт, всю ту детскую радость, которую отняли у нее годы назад. Они бежали по полю, солнце отражалось в его голубых глазах, ветер раздувал ее волосы. Каждый поворот Лоренцо делал с хитростью, но она училась угадывать его шаги. Когда ей показалось, что силы уходят, воздух с хрипом рвался из легких, а земля под ногами твердела, — Исидора собралась, резко рванула вперед и поймала его за рукав. Лоренцо споткнулся, тяжело выдохнул и рассмеялся, падая на траву. Исидора легла рядом, тяжело дыша, и посмотрела ему в глаза. — Я выиграла, — она ухмыльнулась, едва переводя дыхание. — Значит, завтра я расскажу тебе правду. Лежа рядом с ним, чувствуя тепло его плеча и слушая его дыхание, Исидора вдруг поняла, что не хочет знать правду. Она не хочет, чтобы завтра наступило. — Зато размяли мышцы. — Лоренцо сел и потянулся, разминая спину. — Знаешь, как это важно для организма? И для стариков, и для молодых, и для детей. — Даже для детей? — Особенно для детей. Их тела еще растут, кости крепнут, мышцы развиваются. Без движения они бы были слабыми, а слабость — не лучший спутник в жизни. — Буду иметь в виду, — хитро улыбнулась она, прикрыв глаза. — Теперь ты станешь гонять дворовых ребятишек, заставляя их бегать кругами по площади Республики? — рассмеялся Лоренцо. Он поднялся и отряхнул брюки от прилипшей травы. — Хочу работать с детьми. Возможно, в школе или в детском саду. Лоренцо на мгновение застыл, пока внутри него чувство радости щемило и согревало одновременно. Ее слова, пусть и сказанные вскользь, были важнее любых признаний. — Тогда тебе придется усердно учиться, — произнес он. Улыбку он скрывал, но восхищение все равно звучало в голосе. — Сначала получить основное образование, потом поступить в институт. — Думаю, я готова вернуться к учебе, — уверенно сказала Исидора, вставая на ноги. — Вот это правильно. В следующий миг девушка, чуть прищурившись, сделала резкий шаг вперед и быстрым движением стянула с его головы шляпу, тут же отпрыгивая назад. — Эй! Так нельзя! — Лоренцо рефлекторно вскинул руки, но поймать ее не успел. Исидора, засмеявшись, отступила еще на шаг, провела ладонью по краю головного убора, а затем, хитро глянув на него, резко развернулась и побежала, оставляя его с ошеломленным видом. — Ах, что за беспредел посреди поля! — воскликнул он и сорвался с места вдогонку. Смех Исидоры разносился по полю, пока они вновь не растворялись среди золотистой травы, в солнечном свете, полном тепла и воздуха, который казался легче и приятнее, чем он был в августе. Весь день они ходили по полям, разыскивая последние осенние цветы. Те еще пробивались сквозь остывшую землю, цеплялись за жизнь, не желая отдавать ее холоду.  Исидора с интересом разглядывала растения, отрывая взгляд от земли только для того, чтобы спросить у Лоренцо название очередного найденного цветка. Он рассказывал о каждом цветке с такой любовью, словно они были чем-то большим, чем просто растения. Будто в каждом таилась история, которую нужно разгадать. Время текло незаметно, солнце опускалось все ниже, заливая поле медовым светом. Их ладони становились холодными, но они не спешили уходить. Они стояли среди трав, смотрели вдаль. Тишина вокруг нарушалась только редкими криками птиц и шелестом ветра. Когда начало темнеть, Лоренцо поднял тетрадь, полную цветов, улыбнулся и устало спросил: — Ну что, мадемуазель Дюбуа, пора возвращаться? Дни еще никогда не пролетали для нее так стремительно, как теперь. Казалось, она только закрывала глаза, а утро уже настигало, разрывая ночную тишину и затягивая ее в новый день, полный неожиданностей. Лоренцо снова придумал, чем заняться. Едва рассвет окрасил улицы Парижа, они уже ехали в центр. Он намеревался лишь немного прогуляться и показать Исидоре ту часть города, которую она никогда прежде не видела. Проходя мимо единственного работающего фотосалона, Исидора остановилась. Она вдруг предложила зайти и сделать несколько портретов — у нее не было ни одной фотографии Лоренцо, да и собственной тоже. Салон был небольшой, но уютный, с темными деревянными панелями и запахом проявителя, въевшимся в стены. Исидора сидела на стуле, нервничая и сжимая ладони. Фотограф тем временем готовил камеру. Лоренцо стоял в стороне, наблюдая за ней, а затем указал пальцами на уголки своих губ. — Улыбайся, — тихо сказал он. И она тут же, неуверенно, но искренне, улыбнулась. Раздался первый щелчок. Исидора мельком посмотрела на мужчину, а затем поманила его рукой. — Вы бы не хотели сделать несколько снимков вместе со мной? — Я? С тобой? — Да. Или вы не хотите? — Хочу, — быстро закивал он. Он встал позади нее, сначала неуклюже сложив руки по швам, через мгновение расслабился и позволил себе улыбнуться, когда объектив поймал их. Несколько щелчков и их портреты были запечатлены. Фотографии нужно было проявлять, это заняло бы несколько часов, поэтому они решили не терять время. Они гуляли по городу, бродя по узким улочкам. Брусчатка была скошена временем, а дома стояли так близко друг к другу, будто разговаривали шепотом через крыши. Ветер приносил запах хлеба из маленьких булочных под выцветшими маркизами, смешиваясь с сыростью Сены, гари от редких автомобилей и ароматом дешевого табака. Исидора держалась прямо, с поднятой головой, будто была частью этого города с момента его основания. Лоренцо же шагал рядом, увлеченно рассказывая о штурме Бастилии. Он размахивал руками, словно действительно стоял среди тех, кто ломал ворота и рвал цепи, и каждый жест отдавался эхом в его голосе. Они останавливались у старых книжных лавок, где пожелтевшие издания стояли в россыпь, от французских поэтов до дешевых газет для студентов. Продавцы, укутанные в шарфы, латали время беседами о политике и новых запретах. В воздухе висел нервный шепот города. Сена текла неподалеку. На ее поверхности покачивались баржи, на набережной стояли мужчины в рабочих куртках, облокачиваясь на перила, курили, молчали. Город жил, но тише, чем раньше. Будто сама история, о которой Лоренцо так увлеченно размахивал руками, застывала на вдохе, не решаясь выдохнуть. Париж все еще был красивым, старым, пахнущим кофе, бумагой и мокрым камнем — только глаза прохожих стали серьезнее, и шаги осторожнее. Исидора слушала Лоренцо, но иногда ее взгляд ускользал вперед — на повозки у рынка, на редкие автомобили, на солдат, идущих по мосту быстрым шагом. Однако, когда она смотрела на него снова, в глазах появлялось то самое спокойствие, которое Париж не мог у нее отнять. Лоренцо, не замечая этого, говорил и говорил — о революции, о правах человека, о том, как смешно и страшно быть свидетелем истории. И на секунду казалось, что если он замолчит, то и город замолчит вместе с ним. Вечером, когда солнце уже склонялось за горизонт, они вернулись в салон. Теплый свет ламп падал на стол, где лежали их черно-белые фотографии. На них — мягкие тени и улыбки, возможно самые искренние за долгое время. Каждому достался экземпляр их общего портрета. Лоренцо аккуратно убрал снимок в карман, а Исидора долго рассматривала его, проводя пальцем по отпечатанным образам. Они ехали домой, наслаждаясь последними минутами этого дня. Ветер стал холоднее, подгоняя ночную темноту, а небо наливалось густыми оттенками сирени и золота. Третий день их маленького мира неумолимо подходил к концу. Дома они приготовили ужин, но трапеза не затянулась — они ели молча, ощущая, что каждый момент тишины был важным, почти священным. Лоренцо между делом сказал ей, что завтра собирается в парикмахерскую, чтобы подстричься и побриться. — Зачем? — тут же нахмурилась Исидора. Он растерялся, глядя на нее поверх чашки с чаем, но поспешил ответить с привычной легкостью: — Хочется привести себя в порядок. — Садитесь, я подстригу вас и побрею, — произнесла она, откладывая столовый прибор. — Не думаю, что это хорошая идея… — Думаю, что самая лучшая, — перебила она и, не дав ему возразить, потянула за запястье, заставляя подняться. Она повела его вглубь гостиной, включила торшер, заливший комнату теплым светом, и усадила на табурет. Склонив голову набок, внимательно оглядела его. Лоренцо слегка поежился от этого взгляда, и остался сидеть, покорно ожидая, пока она принесет все необходимое. Стрижка и бритье проходили в тишине, но молчание не было спокойным — оно было натянутым, наполненным ощущением недосказанности. Лоренцо, нахмурившись, прикрыл глаза, постукивая пальцами по коленям в такт своим мыслям, пытаясь удержать их в порядке. Он знал, что должен сказать ей правду. Знал, что обещал это вчера. Но чем дольше длился этот момент, тем больше ему хотелось молчать, продлить иллюзию умиротворения еще хотя бы на несколько минут. — Лоренцо, — тихо позвала она, проводя полотенцем по его щекам. Мужчина не отреагировал на ее зов. — Лоренцо, — повторила она настойчивее. Он все так же молчал. Ее пальцы замерли на его коже, затем чуть дрогнули. Обеспокоенная, Исидора наклонилась, обхватила его лицо ладонями, заставляя поднять голову и посмотреть ей в глаза. — Лоренцо Дюран, скажите мне наконец, что происходит. Его веки подрагивали, губы плотно сжались из-за борьбы с самим с собой, подавляя эмоции, которые, несмотря на всю выдержку, все же рвались наружу. — Послезавтра я буду арестован и отправлен в лагерь. На ее лице мгновенно отразился ужас. Ее пальцы невольно сжались на его щеках, и она не нашла слов, которые смогли передать ту печаль и тревогу, что охватили ее сразу после сказанных слов. Единственное, что смогла сделать, крепко прижать его голову к своей груди, сжимая в объятиях, не позволяя ему возразить или оттолкнуть. Она не плакала. Только тяжело дышала, закрыв глаза и ведя пальцами по коротким прядям его волос. Лоренцо, замерший в этих объятиях, не позволил себе ни единого движения. Он прикрыл глаза, выдыхая медленно и глубоко, позволяя близости затянуть боль хотя бы на несколько мгновений. Время неумолимо бежало вперед, и теперь он жалел только об одном — что не попросил у Фридриха еще одного дня. Но в глубине души он знал, что и вечности бы не хватило, чтобы попрощаться вдоволь. Оставшийся им последний день они решили провести дома. Оба боялись выходить за пределы территории, будто стены этого места еще могли уберечь от неизбежности следующего дня. Утро они посвятили заботам, которые обычно откладывали на потом. Лоренцо закатал рукава и взялся за сад: подрезал ветви, собирал опавшие листья, укреплял деревянные ограждения — готовил все к зиме. Исидора складывала в ящики садовый инвентарь, поправляла чехлы на уличной мебели и следила, чтобы все было в порядке — так, как он хотел бы увидеть весной. Но весной его уже не будет. Эта мысль билась в сознании, а она гнала ее прочь, заставляя себя сосредоточиться на мелочах. После обеда они засушивали полевые цветы, развешивая их в комнате, где Лоренцо хранил травы, перебирая каждый бутон с бережностью и особой скрупулезностью. Они договорились, что весной переберут их вместе, соберут новый урожай, обсудят, какие цвета будут преобладать в следующем сезоне.. Лоренцо смотрел, как Исидора ловко развешивает цветочные связки, и старался не думать о том, что делает это в последний раз. Он верил, что вернется. Верил, что эти стены не забудут его шагов, что воздух здесь останется пропитан его запахом, его голосом. Он пытался представить, как войдет в дом весной: снимет плащ у двери, позовет Исидору к чаю, возьмет в руки эти цветы и скажет: «Ты хорошо их сохранила». Но что, если он больше никогда не переступит этот порог? Исидора же, наоборот, не питала себя надеждой. Она знала, как легко она оборачивается разочарованием. Она не верила, что он вернется, не верила, что эта весна будет для них общей. Она просто выполняла привычные действия, словно надеясь запомнить их, сохранить в памяти каждый миг, каждый его жест, каждое слово, чтобы потом, в долгие бессонные ночи, прокручивать их в голове, заново переживая эти последние дни. Время летело слишком быстро. Они не успевали ни насытиться обществом друг друга, ни привыкнуть к мысли, что расставание неизбежно. Оба боялись говорить о нем вслух — боялись признать, что оно уже стоит у порога, дожидаясь своего часа. После ужина, поддавшись усталости, они устроились у камина. Огонь потрескивал, отбрасывая теплые отсветы на стены, заполняя комнату мягким светом. Некоторое время они молчали, слушая, как огонь поглощает древесину. И тогда, в этой тишине, Лоренцо вдруг улыбнулся. Вытянул ноги вперед, сложил руки на груди и с важным видом надел монокль. — Что же, нужно ли нам обсудить насущные темы дня? Его голос был нарочито небрежным, но Исидора слышала в нем дрожь. Он хотел, чтобы этот вечер запомнился ей не слезами, а теплом. Чтобы она улыбнулась, чтобы поверила: впереди есть что-то еще, кроме горя, разлуки и отчаяния. Но ей было слишком больно, чтобы поверить в это. Она опустила взгляд в огонь. Горячие языки пламени отражались в ее глазах, и впервые за весь день она не смогла скрыть горечь. Когда Исидора смотрела на его задумчивый профиль, на мягкую улыбку, на глаза, в которых отражался свет пламени, она поняла, что он для нее больше, чем друг. Но это чувство не принесло ни радости, ни воодушевления, ни того сладкого трепета, о котором писали в книгах, а лишь пронзило насквозь, разрывая грудную клетку изнутри. Оно не согревало, а жгло, не давало надежду, а оставляло после себя гнетущее осознание неизбежности. Каждая секунда рядом с ним становилась пыткой, потому что впереди их ждало не будущее, а прощание. — Вы когда-нибудь думали, какой была бы ваша жизнь, если выбрать другую дорогу? — тихо спросила Исидора. — Думал, — уверенно кивнул Лоренцо, слегка усмехнувшись. — Но это ничего бы не изменило. Я бы все равно оказался здесь. Даже в самые сложные времена меня окружали люди, которые хотели для меня всего самого лучшего. Я не мог выбрать иначе. До того, как оказался перед этим выбором, я уже сделал достаточно ужасных вещей. И все равно пришел сюда. Хуже уже быть не могло. Возможно, если бы не смерть родителей, братьев и сестер, я бы никогда не пошел этим путем. Я много о чем жалею, но только не о том, кем стал, чем живу и во что верю. — И вы не боитесь? — Конечно боюсь. Любой, кто говорит, что не боится, либо лжет, либо уже потерял себя. Но знаешь… иногда страх — это не самый страшный спутник. Гораздо хуже жить так, будто ничего не имеет смысла. — А что имеет смысл для вас? — Смысл — это то, что остается после человека. Не то, что с ним при жизни. Не вещи, не книги, не награды и не имя. А то, как он изменил других, как его труды спасали людей, как в книгах, написанных им, другие находят ответы до сих пор. Иногда смысл — это даже обычный разговор, если он менял человека. Или маленький поступок, совершенный из добрых побуждений, который перевернул чью-то жизнь… Если мне удалось изменить твою жизнь хотя бы немного, значит, я все сделал правильно. Лоренцо внимательно смотрел на ее напряженное лицо и, улыбнувшись, тихо спросил: — А ты? Чего ты хочешь добиться в жизни? — Я хочу работать с детьми. В школе. Может быть… даже учить их читать. На это у меня хватит смелости. — Это хорошая мечта. — Лоренцо посмотрел в камин и продолжил еще тише. — Это кем ты хочешь быть. Я хочу знать другое. Кто ты? — Я… не понимаю. — Давай отбросим то, чему тебя учили, что от тебя требовали, что другие сделали с твоей жизнью. Кем ты была бы, если бы тебя никто не ломал? Какой была бы твоя жизнь, если бы никто не лишал тебя свободы? — Думаю, прожила бы жизнь на ферме с родителями. Своей жизни вне дома я не видела, да и не стремилась. Все было простым: огород, картофель, уборка, школа, снова работа. Времени на друзей почти не оставалось. Я всегда помогала по дому и в поле — тогда казалось, что так и должно быть. Помню, как отец вставал еще до рассвета. Он осторожно заходил ко мне в комнату, трогал за плечо и шептал: «Пойдем». Я почти никогда не отказывалась. Мы выходили во двор. Пока небо бледнело, он заводил трактор, а я забиралась к нему на колени. Я была маленькая — ноги не доставали до пола, руки едва обхватывали руль. На самом деле рулил он, но мне казалось, что руковожу я. Мы ездили по полям, пока солнце не поднималось окончательно. Воздух был холодным, но каким-то чистым, настоящим. И знаете… работа была тяжелой, руки болели, но в те минуты я была счастлива. Я не ощущала себя несвободной. Наоборот, казалось, вся свобода мира находится именно там: в этих полях, в утреннем воздухе, в руках отца, которые вели нас вперед. Тогда я думала, что так будет всегда. Что утром будет трактор, днем работа, вечером дом. Только мы, земля и солнце, которое поднималось для всех одинаково. — Ты бы хотела туда вернуться? — тихо спросил Лоренцо. — Нет. Поля больше не дают мне свободы. Теперь свобода — здесь. В вашем доме. — Значит, ты бы стала фермером? — Лоренцо улыбнулся, откинувшись в кресле, но улыбка быстро исчезла. Исидора сидела напряженно, уставившись в огонь. Она не могла улыбаться так ярко, как он. Лоренцо хотел взять ее за руку, сказать, что разлука ему так же больна, как и ей. Но он одернул руку, когда она отвернулась и, глядя в окно, тихо сказала: — Мамой. — Что? — Я хотела стать мамой. Лоренцо уже раскрыл рот, чтобы сказать, что такие случаи, как у нее, не всегда ставят крест на будущем; что даже после прерывания беременности и тяжелых диагнозов женщины становились матерями. Но он вовремя остановился: врач он врач, а вот обнадеживать ее снова по столь болезненному вопросу, считал неправильным. — Главное, чтобы рядом был подходящий человек. И у тебя, Исидора, он обязательно появится. Будет тот, которого ты полюбишь и которого захочешь назвать отцом своих детей. На его слова она не ответила. Исидора отвернулась, смотрела в окно, подпирая голову рукой. Все, на что она была способна в тот момент, — дрожащим голосом спросить: — Вы когда-нибудь думали о детях? — Да. Но я сомневаюсь, что стал бы хорошим примером для детей. — А я думаю… вы бы были замечательным отцом. Ее слова, сказанные с такой горечью, не принесли облегчения. Будущее рассыпалось, перестало быть видимым. Дети, что всегда было частью мира и жизни, вдруг превратилось в мечту. Исидора продолжала смотреть в окно, и Лоренцо понимал, что их разговор дошел до точки невозврата. Он знал, что значит такое состояние, и не хотел тревожить ее. — Спокойной ночи, Исидора, — тихо произнес Лоренцо и ушел в комнату. Он готовился ко сну как обычно, как в любой простой вечер до этого. Умылся, надел пижаму, зажег свечу перед иконой и медленно опустился на колени. — Я не буду просить о пощаде. Я не буду просить о помиловании, потому что не заслужил его. Я лишь молю о том, чтобы ты помог сохранить в этом доме тепло и уют, чтобы зло, даже если проникнет сюда, не причинило боли тем, кто здесь живет. Прошу, Господи прошу… Он ударился лбом о пол и, зажмурившись, прошептал: — Помоги ей постичь счастье семьи и то счастье, о котором она так мечтает. Ночь была холодная. Лоренцо сидел на постели, облокотившись о стену, смотрел перед собой, дожидаясь, когда свеча догорит и оставит его в темноте. Свеча делала свои последние мерцания, и его лицо постепенно сливалось с темнотой. Кроткий стук в дверь отвлек его от глубоких размышлений о будущем. Он вздрогнул от звука, но девушка вошла без разрешения, и с ее приходом свеча окончательно потухла. Исидора молча прошла вглубь комнаты, забралась на постель и села рядом, поджав ноги к груди. Лоренцо не сводил с нее взгляда. Даже в кромешной темноте лунный свет, пробившись сквозь шторы, осветил ее заплаканное лицо и усталые глаза. Он был готов расплакаться вместе с ней, хотел обнять и прижать к себе, но даже простого касания не мог себе позволить. Лоренцо сложил руки перед собой и не отрывал от нее взгляда, понимая, насколько это молчание было и исцеляющим, и разрушительным. — Находясь в вашем доме, читая книги, рисуя… я много думала о том, на что похожа человеческая жизнь. — И на что же она похожа? — Сначала вы скажите, — грустно улыбнулась она. Лоренцо тихо усмехнулся. — Ну я не думал об этом. — Думали. — Ладно, думал. На цветочный сад. Если долго не поливать и не ухаживать, сад дичает, становится неузнаваемым. При этом нельзя переусердствовать с уходом, можно прополоть слишком много, перелить, от чего цветы завянут. И сами растения нужно подбирать такие, что подходят почве, а не только те, что нравятся тебе. Иногда приходится резать ветви, отдавать лишнее, ждать весны, переживать зиму. Иногда цветы не растут, даже если ты сделал все правильно… Но все равно ты продолжаешь. Потому что однажды утром видишь новый бутон и понимаешь: это стоило того. Исидора заметно смягчилась: напряжение плеч спало, улыбка стала теплой. Она посмотрела ему в глаза и кивнула, довольная ответом. — А ты? — Океан. Жизнь походит на океан. — Потому что там всегда холодно? — Смотря, в какой океан тебя забросит. Сначала ты посреди бездны: бесконечная вода, опасности. Но плыть надо. И не знаешь ни куда, ни как долго продлится путь, будет ли он со штормами или без. Но все равно гребешь, даже если солнце сопутствует тебе. Одному в этом океане выжить невозможно. — Если кто-то рядом, то наверняка веселее. — Да, — покачала головой Исидора, принимая такой ответ. — Я думала, что если бы вы были рядом весь путь от центра океана до берега, он не казался бы таким страшным. Я бы хотела проплыть весь этот путь с вами. Лоренцо посмотрел в окно, тяжело вздохнул и не ответил. — Можете описать свою жизнь мечты? Честно. Без «я не достоин», «я буду плохим» и всего остального. Какой вы хотели бы жизнь, если бы не война? — Честно, значит… — Лоренцо скрестил руки на груди, застенчиво улыбнувшись. — Я работал бы врачом. Возвращался бы домой каждый вечер, снимал бы ботинки у порога, потому что вечно забывал бы вытереть их на коврике, а жена ругалась бы, что в прихожей грязь. — Да, у вас такая привычка, в коридоре постоянно оставляете грязь, — посмеялась Исидора, а Лоренцо продолжал с окрепшей улыбкой. — Мы бы вместе ухаживали за садом — я копался бы с лопатой, а она говорила, что я снова посадил розы слишком близко к яблоне. У нас было бы двое детей и домашний питомец, французская гончая. Дети… наверняка непослушные. Думаю, если бы пошли в меня — учились бы плохо, прогуливали уроки, дрались на переменах. Поэтому я надеюсь, что им достался бы ум их матери: они бы писали диктанты без единой ошибки и получали награды на школьных выставках. А по вечерам мы бы слушали, как они читают вслух, спотыкаясь на длинных словах. Думаю… что-то вроде этого. А у тебя? — Своя маленькая ферма. Дом с деревянным крыльцом. Муж, дети. Мы бы трудились вместе: кто-то носил бы воду, кто-то чистил картофель, кто-то кормил кур. По воскресеньям пекли бы хлеб, и кухню заполнял бы запах дрожжей. Мои родители жили бы рядом. Отец бы ворчал, что я неправильно ставлю ульи или рано выношу сено, но все равно тихо улыбался бы, когда думал, что я не вижу. А муж… отец моих детей сажал бы малышей к себе на колени и учил водить трактор. Держал бы руль сам, а ребенку казалось бы, что он управляет. И… по вечерам мы бы выносили матрасы во двор, ложились на них и смотрели, как горят звезды. Дети засыпали бы раньше нас, и приходилось бы уносить их в дом на руках. — Носить детей на руках… — прошептал Лоренцо дрожащим голосом и прикрыл лицо руками. — Наверное, это настоящее счастье. — Думаю, что да. В этом есть свое счастье. Это было последним, что они сказали друг другу в ту ночь. Они долго сидели в тишине. Когда начало светать, оба даже не заметили, что, сидя рядом, провели так почти всю ночь. Лоренцо думал о саде, а Исидора — об океане. Мысли были такими глубокими, что ночь прошла быстро. Лоренцо поднялся первым. Сел на кровать и провел ладонью по лицу, стирая остатки усталости. Он направился в ванную, принял холодный душ, почистил зубы, готовясь к встрече — к последнему акту, который завершит эту историю. Натянув чистый костюм, он пристально всматривался в отражение, приглаживая короткие волосы назад. Мысль, что он одевается как на собственные похороны, не давала покоя. Но он отмахнулся и заставил себя улыбнуться ради приличия. В своем кабинете Лоренцо провел последние приготовления. Все документы аккуратно разложил на столе — бумаги на дом, медицинские труды, оставленные открытыми в надежде, что кто-то когда-то продолжит его работу. Внутренний карман пиджака скрыл блокнот, карандаш и единственную фотографию, которую он взял с собой. На глаза попался монокль, и он привычным жестом надел его, проверяя посадку. Больше не оставалось причин медлить. Громкий стук в дверь разрезал утреннюю тишину. Лоренцо вздохнул, еще раз пробежался глазами по кабинету, усмехнулся чему-то про себя и быстро вышел в коридор. — Вот и все, — тихо произнес он. В гостиной его встретил взгляд Исидоры. Лоренцо одарил ее усталой улыбкой и сделал короткий поклон. — Когда я вернусь, я скажу все то, что хотел сказать. — Скажите сейчас. — Думаю, пока слишком рано. И прежде чем она успела заговорить, прежде чем вцепиться в его руку, он отвернулся и шагнул за порог, толкнув тяжелую дверь, которая теперь казалась выходом в саму преисподнюю. У входа его уже ждали двое гестаповцев. Они переглянулись, удивленные тем, что арестант сам выходит им навстречу без сопротивления. Фридрих Лангервальд, возвышавшийся за их спинами, выглядел задумчивым. Лоренцо посмотрел за их спины, увидел нужный автомобиль и улыбнулся. — Вы подготовились, я смотрю, — устало протянул офицер, подходя ближе и окидывая взглядом Лоренцо. — Никогда бы не подумал, что свою участь можно принять так спокойно. Вы невероятны, Лоренцо. Жаль будет расставаться с вами. Но закон есть закон. — Довольно. Арестовывайте и увозите меня, куда вам заблагорассудится. Фридрих не ответил сразу, его взгляд замер на семейном портрете в конце коридора. Он медленно перевел взгляд на Исидору, стоявшую у окна. — Я тут подумал, — пробормотал он, делая шаг в ее сторону. — Разве дом не должен принадлежать кому-то по документам? Когда вы покинете границы Парижа, то перестанете быть его владельцем, ведь имущество по правилам изымается. — А вот и владелец дома, — сказал Лоренцо с заметным облегчением, прежде чем офицер успел закончить мысль. Фридрих резко обернулся и увидел Дидье. Тот протиснулся мимо солдат, быстрым шагом пересек комнату, молча прошел мимо дяди и остановился в центре гостиной. Он даже не посмотрел на Лоренцо. Снял куртку, поправил подтяжки и лениво опустился в кресло, бросив Фридриху равнодушный взгляд. — Вы, Лоренцо, продумали все до деталей, не так ли? — Я же врач, — спокойно ответил тот, глядя перед собой, пока солдаты заковывали его руки в наручники. — Должен продумывать ход операции от начала до конца. Каждая ошибка может стать роковой. Ошибки стоят дорого. Особенно, когда затрагивают артерию. — Он сделал паузу и взглянул на Фридриха. — Вам это, наверное, знакомо. Ваша собственная артерия была задета. Фридрих не намеревался больше продолжать разговор. Уловив главный посыл слов Лоренцо, он в последний раз обвел взглядом присутствующих и указал на вход. Солдаты повели Лоренцо, раскрыли калитку и вывели его с территории. Его грубо усадили на заднее сиденье автомобиля, захлопнув дверь так, что от звука задрожали стекла. Фридрих не стал задерживаться. Он поспешил занять место на переднем сиденье рядом с водителем, бросив короткий взгляд на Лоренцо в отражении зеркала заднего вида. Машина тронулась с места, оставляя за собой дом, в котором все еще оставалась его жизнь. Лоренцо смотрел на колени, сжимая руки в кулаки. Внутреннее напряжение стало невыносимым. Его обещание Исидоре теперь казалось роковой ошибкой. Чем дальше машина отдалялась от улицы, тем отчетливее накатывало осознание, что он, возможно, больше никогда не увидит ее. Позади раздался крик с его именем, разрывающий воздух, полный отчаяния. Он задержал дыхание и резко обернулся. Через заднее стекло он увидел Исидору. Она стояла на проезжей части и смотрела на удаляющийся автомобиль. Прежде чем она рванула вдогонку, Дидье схватил ее за плечи, пытаясь остановить. Исидора рвалась вперед, ногти впились в его рукава, но ее сил не хватило. Это было последнее, что он увидел, прежде чем машина скрылась за поворотом. Они ехали долго. Париж остался позади, и чем дальше, тем холоднее становился воздух. Лоренцо наблюдал за мелькающими пейзажами, но вскоре взгляд его зацепился за маленький аэродром, который показался впереди. Тревога поселилась в сердце, медленно сжимая изнутри. Когда машина остановилась, его грубо вытолкнули наружу. Солдаты сразу же начали обыскивать его карманы, но кроме блокнота и единственной фотографии там ничего не оказалось. Один из них протянул его Фридриху. — Вы не взяли с собой вещей. Думали, я отправлю вас в трудовой лагерь? — горько усмехнулся он, пролистывая пустые страницы. — Пожалуй, оставлю это вам. Фридрих подошел ближе и сунул блокнот обратно во внутренний карман пиджака Лоренцо. Его руки ненадолго задержались: он поправил пуговицы и пригладил воротник. — Нет ничего прекраснее, чем самовнушение и страдание, — проговорил он. — Это принесет вам куда больше боли, чем любое наказание. Самоуничтожение — любимая игрушка тех, кто верит в судьбу, Бога и прочую белиберду. — Куда я еду? — В Югославию[2], — ответил Фридрих, засовывая руки в карманы плаща. — Сейчас там кровавая бойня, и нужны любые врачи. Даже если они не могут оперировать. — Вы отправляете туда людей, которых не жалко потерять? — Если сможете убить хотя бы одного серба, вам дадут награду и забудут про вашу неверность режиму, — продолжил Фридрих. — Так что постарайтесь проявить себя не только как врач. Это может стоить вам свободы и скорейшего возвращения. — Вы хотите сломать меня, — спокойно сказал Лоренцо, глядя в его глаза. — Хотите, чтобы я предал свои убеждения? — Вот увидите, Лоренцо. Как только вы посмотрите на фотографию вновь, вы захотите убивать. Никакие убеждения вам больше не понадобятся. Он махнул рукой, и солдаты грубо подтолкнули Лоренцо к трапу самолета. — Я хотел сказать вам… Фридрих сделал шаг вперед, и в его глазах вспыхнул неподдельный страх и отчаяние. Он тяжело сглотнул, и спрятал дрогнувшую руку в карман брюк. — Я убил Лукаса Бертрана. Вашего племянника… Офицер замер, наблюдая, как эти слова разлетелись в воздухе, словно яд, готовый проникнуть в самую душу Лоренцо, отравить его сердце, стереть все его спокойствие. Он ждал гнева, ярости, боли, но Лоренцо даже не вздрогнул. — Я знаю, — тихо произнес он. — Но как? Вам сказал Дидье? Грегори? — Так они знали, — задумчиво протянул Лоренцо. — Огорчу вас, но нет. Они ничего не сказали. Ваши глаза сказали все за вас, когда вы не могли улыбнуться на похоронах моего племянника, а это так не свойственно для вашей натуры. — Я правда сожалею о… — Можно попросить оставить нас наедине? Фридрих мгновенно вскинул руку, коротким жестом приказывая всем отойти. Когда они остались вдвоем, он медленно поднялся по трапу, остановился на середине и, тяжело сглотнув, замер в ожидании. Лоренцо огляделся по сторонам, убедился, что их никто не подслушивает, и тихо сказал: — Вы ведь понимаете, что стали такой же жертвой своего государства, как и все остальные. Просто за вашей спиной не осталось ничего, кроме этого пути. Карьера в гестапо стала единственным, что позволило вам спасти не только свою жизнь. Фридрих резко вцепился в металлическую ручку трапа, сжимая ее до боли. Он терял контроль над собой, особенно после того, как увидел, что взгляд Лоренцо не изменился: все тот же внимательный, проницательный, лишенный злобы. Такой взгляд был страшнее обвинений. Тем более, когда Лоренцо заговорил о вещах, которые мог знать только он. — Вы пытаетесь обвинить меня в неверности? — хрипло спросил Фридрих. — Знаете… — Лоренцо на мгновение задумался, затем развел руки, бросив взгляд на наручники, и медленно спустился на несколько ступеней, останавливаясь совсем близко. — Я считаю, что ваш поступок до войны… то, что вы тогда сделали, какую ответственность на себя взяли, несмотря на все риски, — это был по-настоящему благородный шаг. Именно он объясняет многое в ваших словах и решениях. — Кому вы рассказали? — резко выдохнул Фридрих. — Кому?! — Никому. Я сжог все бумаги. Думаете, я попросил оставить нас наедине из праздного любопытства? — Я не предавал страну! — Она предала вас в тот день. Так же, как моя страна предала меня. Я солгу, если скажу, что не злюсь на вас. Но я изо всех сил стараюсь сдерживать этот порыв. Помогите мне справиться с ним, Фридрих. Сделайте хоть что-то по совести. Вы уже однажды доказали, что способны на благородный поступок. Лоренцо коротко поклонился и, развернувшись, быстро поднялся по трапу. Дверь самолета закрылась за ним, оставляя Фридриха одного.

***

В доме Лоренцо долго звучала лишь тишина, прерываемая редким потрескиванием углей в камине. Дидье сидел в кресле, сжимая в руках чашку с травяным настоем, который давно остыл, так и не будучи выпитым. Пальцы его нервно подрагивали, пока он смотрел в огонь, не моргая, пытаясь найти в языках пламени желанное успокоение. Он чувствовал, что ему тяжело дышать. Дидье не привык утешать, не привык справляться с ситуациями, где он ничего не мог изменить. Он был тем, кто привык действовать, но сейчас любые действия были бесполезны. Лоренцо ушел, и Дидье ничего не мог сделать, чтобы его вернуть. С другой стороны комнаты, у окна, неподвижно сидела Исидора. Она сложила руки на подоконнике, глядя на сад, который теперь казался пустым. Глаза ее были опухшими от слез. Дидье краем глаза следил за ней, поджимая губы, и поднялся с места. Он вздохнул, переминаясь с ноги на ногу, и наконец, неловко потоптавшись на месте, подошел ближе. — Поскольку так вышло, что теперь мне за тобой нужно присматривать, — хрипло начал он. — Я бы хотел сначала извиниться. Исидора не пошевелилась и не удостоила его взглядом. — Я не злюсь, — безразлично ответила она. — Хорошо, — быстро кивнул он, нервно потирая затылок. — Тогда я оставлю тебя. Он немного постоял на месте, надеясь, что она все же скажет что-то еще, но не услышав ответных слов, развернулся и вышел из комнаты. Вскоре хлопнула дверь гостевой, и Исидора осталась одна. Она продолжала смотреть на сад, который теперь потерял краски. Все вокруг стало бесцветным. Самое драгоценное, что подарила ей судьба, оказалось отнято. В груди разливалась бесконечная боль. Никакой надежды. Никакого ожидания лучшего. Только холодное осознание того, что ее снова оставили одну. Она вспомнила, как каждое утро начиналось с ощущения липкой грязи на коже. Как воздух в комнате всегда был спертым, пропитанным запахом страха, пота и чужого дыхания. Как каждое движение причиняло боль, но лежать было еще больнее. Вспомнила тяжелые шаги за дверью. Исидора схватилась за голову, прижимаясь лбом к стеклу. Сердце стучало слишком быстро, дыхание сбилось, а перед глазами мелькали образы. С неба стали падать первые снежинки. [1] Камилла дю Гаст (1868–1942) — первая французская автогонщица и одна из первых женщин-пилотов в Европе, участвовавшая в международных автогонках начала XX века. [2] Декабрь 1943 года — разгар партизанской войны в Югославии. Немецкая армия и коллаборационисты сражались против партизан Тито, контролировавших значительную часть территории.