Гроза на заре

Прошла неделя с ареста Лоренцо Дюрана. Дидье, перепробовав все возможные способы узнать хоть крупицу сведений о судьбе дяди, сталкивался лишь с глухой стеной молчания, за которой стояла чужая жестокая воля. Никто не говорил, куда его увезли: ни в каком городе он может быть, ни в какой стране, ни тем более — жив он или мертв. Ответы знал только Фридрих Лангервальд и несколько его приближенных. Лишь в запертых кабинетах хранились документы, к которым имели доступ высокопоставленные офицеры. Дидье понимал, что ни просьбы, ни подкупы, ни отчаяние не дадут ему намека на информацию об аресте Лоренцо. В конце концов, его могли казнить в тот же день, когда забрали, и закопать за городом, на пустыре, как собаку, не оставляя и следа. Отношения с Исидорой были натянутыми и сухими; с самого дня ареста они невидимо договорились поддерживать между собой холодную, отчужденную дистанцию. Он не пытался выстраивать с ней дружеские отношения, не проявлял заботы, но и избегать ее не мог — быт требовал общения. Они говорили только о еде, о мелких делах, о ее возможном возвращении к учебе. Не было ни одного вопроса о том, как проходит день, о мыслях перед сном, о том, осталась ли в сердце надежда. Большую часть времени Дидье проводил в типографии, где, не подавая виду, скрупулезно проверял каждый лист. Он уничтожал малейшие следы, которые могли привести гестапо к нему или его людям. Единственным, что он сохранил от работы на Лукаса, была крошечная радиостанция, настроенная на частоту, используемую Сопротивлением. Он спрятал ее в подвале дома Лоренцо под досками пола, в узкой кирпичной нише, где никто, кроме него, не смог бы ее найти. Дидье надеялся, что однажды настанет день, о котором мечтал его младший брат — день, когда люди, загнанные в страх, перестанут молчать; когда этот город — красивый, гордый, — снова станет принадлежать свободным. Но пока что мечта оставалась мечтой. Париж не сопротивлялся. Он подчинялся, уживался с врагом, позволял солдатам в форме патрулировать улицы, обедать в ресторанах, сидеть в театрах и смеяться в залах кино вместе с местными женщинами. Они были везде — мелькали на бульварах и в витринах магазинов, цокали сапогами по камню, сидели в кафе рядом с парижанами. Дидье понимал, что Грегори и Селин ожидали от него весьма решительных действий. Он сам не раз уверял их, что найдет путь, как двигаться дальше. Он сидел в типографии и в свободное время продумывал этот план, но ему не на что было опереться. Добудут они информацию, а куда передавать ее дальше, если она и пригодится? Сохранять ее не было никакого смысла. Разве что собирать документы и улики, которые не теряют ценности со временем. Но стоит ли ради бумаг, которые, возможно, так и не увидят света, рисковать жизнями дорогих людей? В первую очередь он должен был узнать это у Грегори и Селин. Он крутился в кресле за столом, бродил по кабинету, выходил на балкон, смотрел на прохожих, переводил взгляд на карту Парижа на стене. Что еще, кроме компроматов, им можно было делать? Спасать евреев? Даже если в городе еще оставались люди, скрывающиеся от нацистов — как он найдет их? У него больше не было информаторов. Лукас был единственным связующим звеном. Дидье не знал, откуда брат получал сведения и кому передавал их дальше. Одно он знал точно: встреча с друзьями необходима. Нужно было понять, кто в каком положении, какова их публичная роль и на что каждый готов пойти. Он не был готов отдавать кровавые приказы, которые стоили бы человеческих жизней. Но прежде он должен был предупредить человека, с которым жил под одной крышей. Дидье не мог позволить себе совершить ошибку. Он сказал Исидоре еще в первые дни: за ними будут следить, дом могут наблюдать, разговоры — подслушивать. Ее первой реакцией был скепсис; ей казалось, что Дидье просто паникер, человек настороженный, замкнутый в собственных страхах. Они говорили шепотом и только о хозяйственных мелочах. Иногда, проходя мимо нее, Дидье наклонялся и едва слышно говорил: — Они следят за нами. Сначала она не понимала, о ком речь. Но вскоре ее взгляд стал цепляться за одну и ту же машину, стоявшую напротив дома день за днем. Внутри сидели двое мужчин, сменяя друг друга, иногда переговариваясь и бросая взгляды на их окна. Тогда она стала учиться. Училась молчать, прятать тревогу, ходить так, чтобы не привлекать внимания, и говорить так, чтобы даже в собственной тени не вызвать подозрения. Если Дидье хотел сказать ей нечто важное, он не делал этого в доме. Он выводил ее в сад, наклонялся к уху и говорил отрывисто, а потом, как ни в чем не бывало, менял тему и вслух рассуждал, какие цветы стоит посадить весной. Она привыкла к его осторожности и перестала обвинять его в излишней подозрительности. Теперь, когда он отвечал на ее вопросы глухо и обрывисто, не поднимая взгляда от стола, она верила ему. — Почему за нами следят? — Потому что ты можешь знать слишком много. Им нужно убедиться, что ты молчишь. Дидье читал в ее глазах не только тревогу, но и безмолвное знание, жившее в ней с самого начала — она помнила все: лица, голоса, движения, хриплые шепоты, холодные руки, которые оставляли синяки на коже. Дидье убедился, что Исидора достаточно умна, чтобы никогда никому об этом не рассказывать, и именно поэтому он доверял ей — она умела хранить тайны так же, как он сам. Помимо дел типографии — печатания брошюр, меню для ресторанов и кабаре и, главное, госзаказов на пропагандистские плакаты — Дидье занимался оставленным ему состоянием. Квартиру в Барбесе он продолжал оплачивать, но не жил там, оставаясь рядом с Исидорой. Эта комнатка на чердаке нужна была на всякий случай, как маленькое укрытие на пару дней, если учесть, что снимал он ее не по договору и под вымышленным именем. Вторая квартира Лукаса, где был прописан Дидье, в районе Трокадеро выходила на Эйфелеву башню. Неудивительно, что первым покупателем оказался Каспар. Такие сделки могли позволить себе только обеспеченные люди или представители власти. Дидье продал ему квартиру и прописал себя в доме Лоренцо; полученные деньги должны были стать началом общего дела. С фамильным домом в Сен-Клу расставаться он был не намерен. Двухэтажный дом был большим: шесть спален, большая гостиная, кухня, камин посередине дома, который протапливал все помещение. Сад был скромнее чем у Лоренцо Дюрана, ранее ухоженный, когда здесь жили люди, но после смерти Пьера Бертрана здесь никто не появлялся и не ухаживал за домом. Дидье оставил эту недвижимость, надеясь, что в лучшие времена он приведет его в порядок. Так он остался с достаточной суммой денег и машиной Лукаса. Ее продавать он не стал из-за того, что автомобиль мог пригодиться для быстрого передвижения. Он помнил, сколько раз спасал рабочий автомобиль, данный ему немцами на вывоз трупов, а сам вывозил за город коммунистов или евреев. Финансы были накоплены, работа в типографии была налажена и механизирована до мелочей — вплоть до поставок воды и печенья для работников. Он вел дело аккуратно, и Тьерри любил хвастаться Фридриху, что вырастил превосходного пса. Дидье безразлично слушал их речи, сидел с ними за столом, улыбался и кивал. Его покорная простота устраивала их обоих. Дидье смог зарекомендовать себя окончательно. В их глазах его репутация казалась безупречной. Лишь Каспар иногда смотрел слишком пристально, но это Дидье не тревожило. Пока за ним не было ни единой операции, которая могла бы его выдать. Когда приближалось Рождество, он все еще ждал подходящего момента. В ночь на двадцать пятое декабря Дидье решился устроить тайную встречу. Две недели до этого он бродил по улицам Парижа, не оставляя очевидных следов. Останавливался в людных местах, резко менял направления, сбивал возможных преследователей. Так он вышел к новому адресу Селин и Грегори. Молча он передал им записку и сразу ушел. Эта ночь казалась ему идеальным прикрытием. Город утопал в празднике: немцы, почувствовавшие себя хозяевами Парижа, отмечали Рождество так, будто город всегда был их. Но Дидье, несмотря на тщательно продуманный план, не был беспечен. В одиннадцать вечера он стоял у окна, натягивая шляпу так низко, чтобы скрыть лицо. Проверил, что все необходимое у него с собой, и уже собирался вылезти через окно. Но, подняв взгляд, заметил, что Исидора наблюдала за ним. Ее взгляд был полон вопросов, и он понял, что она все равно спросит — если не словами, то молчанием, которое всегда было красноречивее любого диалога. Он не любил никого посвящать в свои дела, предпочитал, чтобы все важные решения оставались исключительно его бременем. Но сегодня, в эту ночь очищения и прощения, ему не хотелось лгать. Сколько бы грехов он ни носил в своей душе, он верил: в Рождество ложь будет слишком тяжела. Он спустился с подоконника, подошел к столу и на клочке бумаги вывел несколько четких слов. Исидора, подойдя ближе, в свете луны прочла: «25 декабря. День рождения Грегори. Я и еще один человек хотим его поздравить». Она тут же спрятала записку в карман, молча подняла руку, указав пальцем на себя, а затем на окно. Дидье тяжело вздохнул, отрицательно покачал головой, но девушка смотрела решительно, без намека на возможность компромисса, и он понял, что переубедить ее будет задачей не самой простой. С тяжелым выдохом он выглянул в окно, проверяя, нет ли поблизости посторонних глаз, а затем жестом указал на темный плащ и шляпу. Исидора кивнула, быстро скрылась в комнате и вскоре вернулась, уже полностью облаченная в одежду, которая некогда принадлежала Лоренцо. Широкополая шляпа скрывала ее лицо, а длинный плащ полностью закрывал силуэт. Дидье окинул ее взглядом, убедился, что ее не узнают, и кивнул. Он спрыгнул в узкий переулок, протянул ей руку, но Исидора, не ожидая помощи, ловко спустилась сама. Дидье молча спрятал ладони в карманы пальто, прикрыл окно, подложив тонкую ветку, чтобы створка не захлопнулась. Не оборачиваясь, быстрым жестом приказал ей следовать за собой. Они пробирались через соседние участки, проскальзывали за заборами, передвигались вдоль теней, избегая открытых улиц. Остаток пути они петляли по узким улицам, пока не добрались до нового дома Селин и Грегори. Они растворились в ночи, оставив внизу праздничный Париж — город жил своей жизнью, не замечая, что в его темных переулках происходит нечто, способное изменить все. Дидье шагал по металлическим пластинам крыши, протягивая Исидоре руку, готовый поддержать, если ее шаг окажется неуверенным; она отрицательно мотала головой, демонстрируя, что в его помощи не нуждается. Он не настаивал, но, наблюдая, как она ловко и бесшумно передвигается в темноте, невольно задумался о том, как сильно она изменилась, и насколько — он сам. Время, как и всегда, оказалось сильнее любых предубеждений. Он видел, как она бережно протирает книги Лоренцо, как заботливо ухаживает за его растениями в горшках: проверяет почву, меняет воду в вазах. Она смахивала пыль с его фотографий. Они двигались по крыше осторожно, перешагивая через неровные металлические листы, укладывая шаги в единый ритм. Селин и Грегори стояли у самого края, повернувшись к ним спинами, молча наблюдая за ночным Парижем, утонувшим в мягком свете фонарей, растворенным в бликах окон и отблесках Сены, в редком сиянии далеких фар. Ступив на ровную поверхность, Дидье снял шляпу. Исидора повторила за ним: опустила голову, позволила холодному воздуху коснуться лица. — Добрый вечер, — хрипло произнес Дидье, чувствуя, как после долгого молчания садится голос. Селин и Грегори моментально обернулись. Девушка, закутавшись в темную шубу, лишь ухмыльнулась, словно появление Дидье было дурной шуткой. Грегори шагнул первым, коротко пожал руку, глянул на Исидору и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ, протягивая руку. — С днем рождения, Грегори. — Благодарю. — Если бы ты родился в Советском Союзе, сегодня бы считался взрослым, — задумчиво заметил Дидье. — Но мы не в Советском Союзе, а во Франции, — спокойно ответил Грегори, пряча руки глубже в карманы куртки. — Все равно ты остаешься мальчишкой, — Дидье вздохнул и взглянул под ноги. Молчание затянулось, но Селин, как всегда, не позволила продлится тишине дольше, чем считала нужным. — И это все, что ты хотел сказать? Ни слова о Сопротивлении, ни о дальнейших действиях? — Она резко отбросила сигарету и наступила на окурок каблуком. Дидье внутренне сжался, взглянул исподлобья на Исидору и быстро мотнул головой. — Давайте не будем об этом сейчас. Я пока что не продумал все до конца… Исидора смотрела на него, затем на Грегори — на пальцы, сжимающиеся в кулаки, на напряженную линию плеч. Она вспомнила, как он расспрашивал ее о посетителях борделя. Вспомнила, как он привел к ней Лоренцо, как шептал извинения, как в ночной тишине прикладывал к разбитым губам влажную ткань, не решаясь коснуться рукой. — Я знаю, о чем вы. — Знаешь? — Дидье быстро потер затылок, переведя взгляд с Грегори на Селин. — Ты все это время… — Нет, — Грегори не дал ему договорить. — Она не знала, для чего мы искали информацию. — Значит, скрываться больше незачем, — Дидье коротко усмехнулся. — Но я не позволю ей узнать больше, чем нужно. Да и план не готов… — Да говори ты уже! — Селин раздраженно шагнула ближе; ее терпение окончательно лопнуло. — Говори, что нам делать! Есть ли приказы? Как долго мы еще должны молчать и ждать, пока они рвут страну на части и все то, за что Лукас отдал жизнь?! Дидье стиснул челюсти, подавляя желание резко осадить ее. Вопросы звучали с гневом, но он знал, что этот гнев направлен не на него, а на отчаяние, в котором они все застряли, не имея власти ни ускорить события, ни изменить их ход. У него не было той уверенности, с которой Лукас вел за собой людей. В нем не было той харизмы, что заставляла окружающих следовать за ним безоговорочно. Под ее напором он быстро терял самообладание: начинал торопиться, говорить, боясь, что прозвучит неубедительно. — Вы должны понимать, — он устало потер висок, — напрямую с Сопротивлением работал только Лукас. Мы были лишь исполнителями, и остаемся ими до сих пор. У меня нет ни контактов с руководством, ни доступа к их каналам связи, ни способа передавать им информацию, как это делал он. Все, что у меня осталось, — это радиостанция, пользоваться которой слишком опасно. Если ее засекут, найдут не только меня, но и тех, с кем мы пытаемся связаться. Мы всегда были… Он замолчал на мгновение, затем прикрыл рукой глаза и продолжил уже тише: — Мы всегда были просто обычными людьми, которые выполняли самую грязную работу. Мы передавали данные Лукасу, а он уже направлял их дальше. Поэтому я не знаю! — Он повысил голос, но тут же осекся, оглянувшись через плечо. — Я не знаю, что делать без него. Он был нашей единственной точкой соприкосновения с Сопротивлением. А мы — всего лишь пешки, и если сейчас решим, что можем его заменить, это поставит под удар не только нас, но и тех, кто продолжает борьбу в тени. Селин слушала его, сжав губы, а затем резко отвернулась, закуривая сигарету. — Так что же ты предлагаешь? — холодно бросила она. — Сидеть и ждать, пока нас самих отправят следом за Лукасом? — Для начала не лезть вслепую. — Дидье глубоко вдохнул, пытаясь сдержать раздражение. — Если вы действительно хотите действовать, нам нужна собственная инициатива — пусть даже маленькая. Нечто, что не поставит под удар остальных. Но мне нужно понять, какое положение у вас в глазах немцев. Он обвел их взглядом, остановился на Грегори, затем на Селин, на ее напряженной фигуре, на губах, сжатых в тонкую линию, на пальцах, с силой сжимающих сигарету. — Сопротивление может заметить нас, если мы начнем работать, но не факт, что мы им нужны, — продолжил он уже спокойнее. — Для них мы всего лишь люди, выполнявшие мелкие задачи. Если захотят, они выйдут на нас сами, но ждать этого, сложа руки, было бы глупо. Нужна опора. Что-то, от чего можно оттолкнуться. — И что ты предлагаешь? — спросил Грегори. Дидье задумался, перебирая варианты, оценивая риски. — Первым делом перестать разбрасываться громкими словами. Любая ошибка будет стоить нам жизни. Селин закатила глаза, швырнула уже второй окурок в сторону и промолчала. Грегори опустил взгляд на город, тонущий в праздничных огнях. Дидье посмотрел на Исидору, на ее лицо, озаренное светом фонарей, и тихо произнес: — Мы начнем с малого и сделаем так, чтобы никто не догадался, что мы с этим связаны. Для начала скажите, готовы ли вы пойти на риск. Второй вопрос: как близко вы стоите к властям? — Если эта новость поможет нам наконец начать действовать, — начал Грегори. — Отец предлагает мне начать работать на Фридриха и строить политическую карьеру. Я не дал ответа, но если он будет положительным, меня поставят во главе борделя. Тогда у меня снова будет доступ к документам, к клиентам и их разговорам. — Сколько там сейчас девушек? — раздался тихий, почти безжизненный голос Исидоры. — Восемь, — сказал он, опустив взгляд и провел рукой по лбу. — Все как прежде. Если кто-то становится непригодным… если девушка теряет возможность выполнять свои функции, ее увозят за город и закапывают. Я должен буду заниматься этим тоже. Гнетущая тишина сковала всех. Исидора не сводила взгляда с Грегори, отчаянно ища в его глазах подтверждение того, что она не ослышалась, что только ей удалось избежать смерти, потому что Грегори не смог вынести зрелища ее мучительной агонии. — Разовая информация нам больше не нужна. У нас нет никого, кому можно было бы ее передать быстро. Только если компроматы собирать. — А обязательно ли нам, — осторожно начала Исидора, но тут же запнулась, почувствовав, как на нее устремились три взгляда. —… сосредотачиваться только на информации? Если у нас нет плана, как ее использовать, мы можем хранить все документы в борделе, дожидаясь того дня, когда они понадобятся. Мы можем сохранить доказательства, чтобы предъявить их, когда это все закончится. — И только на этом фокусироваться? — Это не должно быть нашей единственной задачей, — сказала Исидора, посмотрев на всех по очереди. — Почему бы нам не спасти тех, кого они прикажут вывезти и закопать в лесу? Вы знаете, что некоторые девушки могут быть беременны. Лоренцо рассказывал, что он был единственным врачом, которому доверяли делать такие операции. Они будут продолжать насиловать даже тех, кто уже не в состоянии сопротивляться, будут убивать тех, кто не сможет пережить пытки. Если мы не можем бороться открыто, почему бы нам не спасать тех, кто все еще может выжить? Селин сжала челюсть. Грегори прикрыл глаза. — Эта идея должна иметь практический смысл, — Исидора глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, и продолжила, — пусть они станут свидетелями. Пусть они расскажут все, когда наступит суд. Когда это закончится и наступит день возмездия, нам будут нужны голоса, которые донесут правду. — Это, безусловно, благородная идея, и я ее поддерживаю, — сдержанно отозвался Дидье, покачав головой, но в его голосе не было ни вдохновения, ни решимости. — Но есть один нюанс. Нам некуда прятать этих девушек. Наши дома под наблюдением, а город полон осведомителей. Нет в Париже места, куда бы не сунулись немцы. — Ты прав, — подала голос Селин, прищурившись. — Но есть районы, где их не жалуют. Те, что переполнены выходцами из колоний, где немцы чувствуют себя чужаками. И места с подземными коммуникациями, когда-то используемые криминальными группировками. — Такие, как Барбес? — спросил Грегори, мгновенно уловив ее мысль. — Именно, — кивнула она, затягиваясь новой сигаретой. — Гестаповцы не любят соваться туда. — Барбес… — задумался Дидье, потирая подбородок. — Хорошо. Все согласны на то, чтобы строить нашу дальнейшую работу на борделе Тьерри? Все молча кивнули. — Дайте мне неделю, — продолжил он. — Я пройдусь по Барбесу и проверю люки. За это время, Грегори, тебе нужно решиться с предложением Фридриха и встать во главе борделя. Селин… — Дидье посмотрел на нее, тихо спросил: — Ты на что готова? Если хочешь отойти от дел… — Я полностью в твоих руках. Говори, кто нужен. — Хотя бы один верный тебе немец в гестапо. Нам нужна страховка: человек с доступом к секретным документам. — Блокпосты? — спросила Селин. — Если получится — и это, — кивнул Дидье, — но можно выстроить и план без них. Через неделю, в пять утра 1 января 1944 года, встречаемся в типографии. Там соберемся и начнем действовать. Каждый возвращался домой по своему проверенному маршруту. Дидье вел за собой Исидору, намеренно изменив привычный путь. Девушка внимательно наблюдала, как мужчина с осторожностью переставляет ноги на асфальте, прислушивается к звукам, прижимаясь спиной к стенам домов, и как осторожно выглядывает на пересекаемые улицы. Лишь глубокой ночью, когда единственными, кто еще оставался на улицах, были патрульные, они наконец добрались до дома. Дидье, едва войдя в спальню, сразу снял ботинки и почти бесшумно прокрался в коридор, аккуратно развесив на вешалке верхнюю одежду. Исидора, повторяя каждое его движение, повесила плащ рядом. Пожелав друг другу молчаливое спокойной ночи, разошлись по комнатам. В пятом часу утра Барбес еще просыпался, лишь редкие прохожие спешили к пекарням, а первые тележки с мукой катились по булыжникам, оставляя за собой тонкий белый след. Дидье, наоборот, удалялся от улиц, где появлялись люди, и шел к тем местам, где город становился пустым. Он знал, что первым делом нужно найти незаметный для окружающих люк, без лишних окон вокруг, способных заметить движение, — и такой нашелся за углом старого трехэтажного дома, возле мусорных баков и стены, давно облупившейся от сырости. Люк с тихим стоном поддался, и Дидье, закрыв за собой крышку, оказался в подземелье, где Париж жил по иным законам. Запах сырой земли, ржавого металла и гниения стоял густой. Узкий вертикальный лаз опускался в просторный тоннель: сводчатый потолок, светло-серые стены из старой кладки, тяжелая труба, тянущаяся вдоль потолка, и в нескольких метрах — сетка сливов, по которой текла мутная вода. Канализация не была хаосом, как представляли себе те, кто не спускался сюда никогда. Она была городом внутри города — точно выстроенной сетью коридоров и ответвлений. Дидье ориентировался по повторяющимся признакам: здесь свод выше, следовательно, это главный коллектор; стену напротив ремонтировали недавно — кирпич другого оттенка, и раствор светлее; у правой стены идут две параллельные трубы, а значит впереди будет камера пересечения. Он шагал медленно, освещая фонариком путь; проверял каждую точку, потому что под землей расстояние измерялось не длиной шага, а характером тоннеля. В одном месте пол был ровным, сверху висели кабели и электрические лампы, редкие, но рабочие — значит это участок, где ходили рабочие службы. Дальше свод опускался ниже, и пришлось наклонить голову: труба переходила в более узкий отвод, а под ногами начались металлические настилы, предназначенные для тележек. Звук шагов изменился, гул стал плотнее, вода под настилом шла быстрее. Три широких сегмента вперед, потом поворот влево, где стена отмечена темным пятном, оставшимся, вероятно, после ремонта. Здесь потолок едва заметно выгибался, и свод ложился на стену под другим углом — признак того, что впереди должен быть пересекающийся канал. Так и вышло: галерея расширилась, появились боковые ниши, углубления в стене, когда-то использовавшиеся как площадки для оборудования. Такие точки он искал — места, где вода не поднимается даже после дождя, где стены уходят в сухой карман, а выступ кладки образует небольшой, сухой уступ. Он остановился у одной из таких камер. Высокий свод, широкая галерея, справа — два кирпичных проема, ведущих в отводы, слева — ниша, которую, по всей видимости, давно не использовали: кирпичи тусклые, покрытые пылью, внизу сухо, пол ровный. На стене торчал старый крюк, на полу валялась ржавая проволока. Никому, даже случайному рабочему, здесь не было бы дела. Он осмотрел потолок: труба проходила выше головы, крепления не дрожали, свод был прочным. Это было важно — ничто не должно было обрушиться. Он присел, отмечая, что под ногами сухо, что воздух здесь стоял неподвижно, а значит вода сюда не заходит. Слева, за кирпичным выступом, был второй маленький карман — узкий, но глубокий, затененный так, что даже свет фонаря растворялся через несколько шагов. Такие места были идеальны из-за структуры самой канализации: здесь не ходили рабочие, здесь не было оборудования, и сюда не приводили инспекции. Это был остаток старой системы, забытый фрагмент прежнего строительства. Дидье прошел дальше, проверяя еще два подобных кармана. Один оказался слишком влажным — вода оставляла следы на стене; другой был слишком открытым. Он вернулся к первому месту: камере пересечения. Здесь галерея уходила сразу в три стороны, а значит в случае чего было куда отступить. Сухая ниша под старым сводом могла укрыть нескольких человек, а боковой карман позволял переждать, если кто-то спустится неожиданно. Теперь путь обратно нужно было запомнить так же точно: пройти длинный свод, где настил звенит под ботинками, повернуть к стене с темным пятном, подняться к люку за домом без окон. Канализация не прощала растерянности. Он шел, отмечая все: цвета кирпича, толщину трубы, место, где капли падали чаще — все эти признаки складывались в маршрут, который можно было вернуть в памяти даже с закрытыми глазами. Он вышел наружу, вдыхая зимний воздух. Теперь у него было место. Дидье провел еще некоторое время в Барбесе, заглянул в съемную комнату и присмотрелся к пекарне семьи Эль-Магриби — точнее, понаблюдал за ней со стороны. В голове постепенно вырисовывался план, но с учетом риска, что Надин может оказаться информатором гестапо; для тех идей, что посетили его, это сыграло бы лишь на руку. Как всегда, он пришел на работу вовремя и весь день мысленно обдумывал план. Все должно было быть в голове — никаких бумаг или записок; все должно было передаваться из уст в уста, и излагаться так, чтобы никто не усомнился в своей роли и не забыл инструкций. Целую неделю он посвятил проработке максимально безопасного плана и первого января в пять утра у входа в типографию их уже дожидались Селин и Грегори. Дидье молча махнул рукой, приказав следовать за собой, и привел их в подполье, которое некогда использовал Лукас в своих целях. Это было единственное место, где они могли говорить открыто. Бетонная коробка, встроенная под типографией для хранения значительных сумм наличных, присвоенных корсиканской мафией, теперь должна была исполнить свое последнее предназначение. Спустившись туда, все оглядели помещение, усыпанное нацистскими плакатами. Грегори, взяв один из красных плакатов, вопросительно посмотрел на Дидье. В тусклом свете единственной висящей лампочки мужчина пояснил: — На случай, если придут с обысками. Но обо всем по порядку. Дидье встал рядом с самой высокой стопкой плакатов и смотрел на троих. Селин сложила руки на груди и смотрела на него с холодным презрением. Грегори был предельно сосредоточен, а Исидора, опуская глаза и со страхом в движениях, все же старалась держаться уверенно. — Я нашел место, где мы будем прятать людей. Грегори, — посмотрел он на юношу. — На тебе будет лежать самый большой груз ответственности. Ты смог получить место главы борделя? — Да, но под покровительством Каспара, он будет меня курировать. Его задача — проверять, как выполняю я свою работу, насколько хладнокровно следую инструкциям и так далее. Он же не будет нам помехой? — Главное следить, чтобы он не следил за тобой. Хорошо, — прочистив горло, Дидье расстегнул верхние пуговицы рубашки. — Итак, Грегори. В чем заключается твоя задача. Когда девушек считают при смерти или непригодными, ты под видом того, что вывозишь их закапывать, едешь в Барбес. Но не напрямую. Сначала посещаешь место, где обычно хоронишь, после едешь обратно в бордель через Барбес. У тебя будет около десяти минут, чтобы спустить девушку в канализацию и оставить ее там. Не больше, Грегори. Если управишься быстрее — тем лучше. На случай, если тебя поймают патрульные, делай вид, что остановился по нужде. — Куда конкретно мне вести девушку и в какой канализации, и на какой улице? — Я не договорил, — кашлянул Дидье. — Улица Гут-д’Ор. Пройди вдоль нее и увидишь одно место. Напротив, у двух мусорных баков всегда заперты по утрам желтые ставни. Это наше место. За мусорными баками есть люк, откуда уходит система подземных галерей. Запомни знаки, по которым ориентироваться внизу. С этим проблем у тебя не должно возникнуть. Спустившись, ты окажешься в главном тоннеле. Как только встанешь на ноги, смотри вдоль тоннеля спиной к лестнице — тебе направо. Вдоль потолка идет высокая труба; свод на этом участке опустится, и тебе придется наклониться ниже. Также поменяется пол: появится металлический настил, под которым слышно движение воды. Это два первых ориентира — металлический настил и шум под ногами. Дальше двигайся вперед до большого темного пятна слева от твоей руки — это следующий ориентир. Там сворачиваешь налево: стена другого цвета, светлее кирпича; ее меняли несколько лет назад, заметишь сразу. После поворота тоннель расширится, потолок снова станет высоким. Справа будут две кирпичные ниши одна за другой, неглубокие — когда-то их использовали под инструменты. Не трогай их, иди дальше. Когда увидишь первый боковой карман, пройди мимо: это не то место, там обычно сыро, вода поднимается до щиколотки. Тебе нужен следующий участок — камера пересечения. Ее ни с чем не перепутаешь: тоннель расширяется, и дорога расходится сразу в три стороны. Там свод высокий, воздух сухой, пол ровный. Справа — большая кирпичная ниша с ржавым крюком на стене. Увидишь крюк — значит, ты на месте. Запоминай: крюк — это точка. Прячешь девушку там, под сводом, где пол сухой. Если что-то пойдет не так — рядом есть второй карман, чуть левее; он глубже и темнее. Когда будешь уходить, путь обратно тот же: сначала камера пересечения с крюком, затем ниши, поворот у темного пятна, металлический настил с гулом воды снизу и, наконец, лестница к люку у дома с желтыми ставнями. Понял? — Право, металлический пол, шум воды, темное пятно, пустые ниши… Пройти первый карман, идти к следующему участку. Ориентир — ржавый крюк. — Молодец, — нервно выдохнул Дидье, встряхнув платком, вытирая пот со лба. — Перед отцом своим и Фридрихом строй из себя идеологического нациста, но не слишком рьяно, чтобы не вызвать подозрений из-за резкой перемены. Просто поддерживай их разговоры и делай все, чтобы они в тебе не сомневались. Задача ясна? — Да, — кивнул Грегори. — Ты был уже в борделе? Какая там обстановка? — Девять комнат — все заняты. Два подростка, один ребенок, шесть по виду взрослые, но одна из них беременна. — Какой срок? — спросила Исидора. — Не знаю, возможно четвертый месяц, но она продолжает оставаться там. Через месяц планируют от нее избавиться, когда живот станет слишком большим. — Это наш первый человек, — задумался Дидье. — Следи за ней пристальнее всего; если срок уже достаточный, то в опасности не только она. — Понял. — Исидора, — посмотрел Дидье на девушку. — У нас с тобой будет другое задание. В течение этой недели я подготовлю все необходимое в убежище: постельное белье, одежду, воду, консервы. Нам придется регулярно проверять их состояние. Самое частое — раз в две недели, чтобы не светиться в Барбесе. Первые два месяца прихожу только я. Следующие два — только ты. Потом еще два — по очереди. Чтобы наше появление в этом районе не вызывало подозрений, я придумал легенду. В течение следующей недели мы с тобой быстро распишемся. Нам нужно создать иллюзию двух молодых супругов. В Барбесе у меня есть знакомая; когда буду направляться проведать девушек, буду заглядывать к ней. Создадим иллюзию, что у меня появилась любовница, поэтому последующие твои появления в Барбесе будут обусловлены тем, что ты чувствуешь напряжение между нами и следишь за мной. Всем без исключения говори, что ты в браке со мной. — Тебе бы романы писать… — усмехнулся Грегори. — Договорные связи между сопротивленцами — не новость. Надо использовать любые возможности прикрыть спасенных девушек. Подпись на бумажке ничего не стоит. — У Лоренцо остались записи по лечебным мазям. Это поможет, пока доступа к медикаментам нет, — сказала Исидора. — Надо изучить материалы по беременности, чтобы подготовиться к родам. — Я без малейшего понятия, как вести медицинский уход, — признал Дидье, — поэтому, если есть предложения — говорите. Финансов у нас достаточно — около ста тысяч активных франков, остальное хранится в банке, это на крайний случай. Закупать продукты будем исключительно на черном рынке. Этим займусь я. Если вам что-нибудь понадобится — обращайтесь ко мне. По поводу брака… это временно; как только все закончится, мы разорвем этот фиктивный союз. Расходы беру на себя. — Если того требуют обстоятельства, я не возражаю, — холодно ответила Исидора. — Отлично. Пока что план держится на Грегори. Мы все полагаемся на тебя, — посмотрел Дидье на юношу. — Что делать мне? — нахмурившись, спросила Селин. — Продолжай жить с Грегори. Так будет безопаснее. — Дидье, ты, похоже, меня не понял, — сделала шаг к нему Селин, и Дидье быстро выпрямился. — Мне не нужна никакая защита. Что делать мне? — Хорошо. Как я и говорил, найди себе верного любовника из гестаповского круга. Второе: у тебя должен быть подготовлен номер, который сможет собрать много офицеров, особенно тех, с кем мы знакомы: песни на немецком, стихи, все то, что они так любят и на что способны смотреть. Грегори будет тем, кто быстро соберет их в кабаре, если нам понадобится, чтобы улицы были свободны от их слишком внимательного взора. Нам нужна хотя бы одна ночь, когда нас не будут искать. — Беременность считается непредвиденным обстоятельством? — спросил Грегори. — Да. Как только отойдут воды, нужны те, кто сможет принять роды. Исидора, хватит нескольких месяцев, чтобы изучить материалы? — Хватит одного. — Отлично. Когда наступит последний месяц беременности, я поселюсь в своей комнате, где жил раньше. Как только отойдут воды, я поеду в типографию и сделаю несколько звонков — либо к вам домой, — посмотрел он на Грегори, — либо в бордель. Ты должен быть в одном из двух мест. Грегори, тебе нужно действовать быстро в этот момент и сообщить, что Селин решила покинуть город и хочет дать последний концерт. У этих немцев каждый вечер свободен — поэтому они не станут сопротивляться. Но для этого тебе надо выстроить по-настоящему дружеские отношения с Фридрихом. — Как мы будем уверены, что роды пойдут именно вечером? — спросила Селин. — Можно вызвать преждевременно, — тихо сказала Исидора. — Прием касторового масла — и в течение суток начнутся схватки. — Тогда нужно все же стараться сделать это заранее, — шагнул вперед Грегори. — Так у нас есть возможность за сутки быстро собрать всех офицеров в кабаре, чтобы они не мешали. — Если у них возникнет подозрение? — не унималась Селин. — Надо пойти на риск, — задумался Дидье. — Можно пригласить Фридриха к нам домой после полуночи в день родов. Для чего — придумаем; главное, чтобы встреча точно состоялась. — А если вы не успеете к этому моменту вернуться? — Роды могут длиться действительно долго, — кивнула Исидора. — Тогда сделаем так. — Дидье медленно расхаживал взад-вперед, сцепив руки за спиной. — Во-первых, мы не можем оставлять новорожденного в подвале без присмотра врачей. Ребенка надо будет временно поместить в приют, где о нем позаботятся. Назначим встречу у ворот приюта. Если роды пройдут быстро, и ребенок появится на свет, то мы с Исидорой оставим его там, а Грегори нас подберет и отвезет домой. Если же нет — Грегори подбирает меня и везет домой; потом возвращается к приюту, ждет Исидору и привозит ее. — Что в оправдание сказать, если ты будешь один? — Заведу шарманку, что у нас все плохо в отношениях. Скажу, что мы с тобой поссорились. Для этого перед началом родов начнем громко ругаться дома на бытовые темы. Они будут нас слушать. Надо врать так искусно, чтобы им было противно даже рыться в этих интригах. Все зависит лишь от того, какие отношения мы выстроим с ними. — Для родов нужны стерильные полотенца, медикаменты — желательно. Это все достать можно только в больнице, и то если украсть. — Я придумаю. Просто скажи, что именно тебе нужно. — Хорошо, я изучу вопрос. — Итак. — Он оглядел Грегори, Исидору и Селин; и в их глазах на этот раз загорелся огонь. — Помните, что так или иначе мы многим рискуем, и я хочу, чтобы вы чувствовали себя хотя бы немного в безопасности. Осталось придумать фразу или предложение, которое при разговоре будет сигналом к немедленному действию. Когда мы вызовем преждевременные роды, и я позвоню тебе, Грег, ты услышишь фразу в момент, когда нужно начинать готовиться. — Какую? — спросили хором. — Я еще не придумал… — Наша работа никогда не будет закончена, — тихо сказала Исидора. — Как вариант, — кивнул Дидье, — она подходит к любой работе, особенно если я буду звонить из типографии. Всем понятны роли? Всем ясно, к чему готовимся и чем занимаемся? Присутствующие кивнули. — Отлично. Все сказанное остается лишь словами — никаких бумаг, записок и тому подобного. Ничего не документируем. Этот подвал я сдам Фридриху; скажу, что не знал о его существовании и что его использовал Лукас. Забудьте, что это место вы когда-то посещали. На этом их встреча завершилась. Селин и Грегори ушли, а Дидье и Исидора остались одни в помещении. Лампочка мерцала при каждом шаге; оба были задумчивы. — Много рисков, — сказала девушка. — Да, — кивнул Дидье, — но это единственное, что я смог придумать на скорую руку. — Полагаться на одного человека слишком опасно. Если его не будет, то и вся наша операция не имеет никакого смысла. — Я знаю. — Вся эта идея построена на доверии. Ты уверен, что никто из них не предаст? — Не предаст. А если и предаст — мы все должны осознавать, на какой риск идем. Селин зла из-за смерти Лукаса, и Грегори не менее зол; у него тоже свои причины. — Надо было предупредить, чтобы фразу ни при ком не произносили — она может сразу разорвать нашу связь. — Исидора, не сомневайся в них — они долго работают в Сопротивлении. Они знают, чего стоят такие маленькие ошибки. Я переживаю больше за тебя. — Боишься, что я сдам вас? — Нет, ты хорошо умеешь молчать. У тебя есть личные счеты. Я прав? Исидора внимательно смотрела на Дидье; в ее взгляде читалась не холодная угроза, а затяжная усталость. Мужчина усмехнулся и кивнул. — Франсуа Алабар, близкий друг Тьерри, до сих пор частый гость этого борделя. Мы говорим, что первая спасенная девушка будет через месяц, но на деле — это ты. И ты также являешься источником этого компромата. — А документы, что собирал Грегори… — Уже где-то в Лиссабоне. Они не лежат у нас под рукой; их вывезли через цепочку доверенных людей и сейчас держат вне досягаемости. То, что Грегори находил и записывал, он отдавал Лукасу, а тот пересылал дальше — тем, кто собирает данные о коллаборационистах. Грегори будет продолжать это делать, но хранить документы уже при себе. Нас объединяет то, что мы очень, очень злы и что мы очень устали. — Та самая девушка в Барбесе, о которой ты говорил, — твоя знакомая? — Я не уверен, на кого она работает, и работает ли вообще. С ней надо быть предельно осторожными. Поэтому разговаривать буду я и использовать ее в своих целях. — Хорошо. А что насчет нашего брака? — В десять часов откроется мэрия и пойдем расписываться. Документы с собой? — Да. — Дома проработаем несколько жестов: взять под локоть, поцеловать в щеку — в таком духе. — Они все равно могут заподозрить неладное. — Фридрих этим не занимается. Он отдает решающие приказы. Наш главный наблюдатель — Каспар. Может, ты его помнишь: он высокий, немного рыжеватый парень. Вот его надо опасаться больше всего. Он строит из себя ребенка, но способен на страшные вещи. — Почему Фридрих так беспечен по отношению к нам? — Все его внимание на Грегори, и это его и погубит. — План все равно рискованный, Грегори слишком молод для такого. — Если ты спросишь Селин, или меня, или самого Грегори, как далеко в будущее мы смотрим, ты услышишь один ответ: все думают лишь о том, чтобы это закончилось. Ты долгое время жила под крышей с человеком, которого обходили неприятности оккупационных властей, и за эти четыре месяца на тебя не обрушилось то, что обрушилось на многих. — Ты не имеешь права говорить так, будто эта война меня не коснулась, — резко перебила его Исидора и гневно бросила на него взгляд. — Я имел в виду другое. Ты мечтаешь о продолжении учебы и о спокойной жизни. Мы тоже мечтаем об этом, но понимаем, что это своего рода конец пути. Сейчас между нами и той спокойной жизнью лежит огромная пропасть, и только эта борьба поможет ее переступить. Грядут тяжелые и мрачные времена, и если мы не пройдем эту пропасть, то о будущем можно даже не думать. Исидора не стала спорить, она была согласна с его словами. Лампочка над ними несколько раз моргнула. Дидье осмотрел бетонные стены маленького укрытия и медленно подошел к лестнице. — Мы все это время боролись и по-другому жить уже не можем. Маленькое укрытие осталось позади, вместе с ним исчезла возможность говорить вслух. Теперь оставалось только молча действовать. К десяти утра Исидора и Дидье прибыли в мэрию. Свидетелей у них не было, поэтому пришлось найти людей с улицы и заплатить им за подпись. Роспись прошла быстро; церемония затянулась бы, если бы Дидье не предъявил документ о покровительстве офицера гестапо. После подписи и формальной речи им оставалось начать тихо исполнять свои роли. Дидье поцеловал Исидору в щеку, прикрыв ее спиной от остальных, чтобы поцелуй остался незаметным для остальных. Для него — привычный жест, для нее — напряжение, которое она приняла молча. По сравнению с тем, что лежало на плечах Грегори, это малая цена, которую она может заплатить. Договоренность была простой. Дома они громко обсуждали возможные путешествия на медовый месяц, создавая вид пары, которая живет будущими планами и спокойной жизнью; через два месяца начали бы ссориться на бытовые темы, и ближе ко дню родов споры бы стали затрагивать тему измен. Она черпала идеи из прочитанных книг, он действовал по наитию. При выходе из дома Дидье касался ее плеча или спины; окончание разговора — короткий поцелуй в щеку. На прогулке она должна была держать его под руку. Первые дни тяжело было привыкнуть и побороть смущение, но оба убедили себя в том, что это вынужденная мера, за которой нет ничего, кроме холодного расчета; им стало легче переносить присутствие друг друга. Паранойя никуда не исчезла, только усилилась, потому Дидье наспех приобрел карманный бинокль, чтобы иметь возможность быстро оценивать обстановку. Поскольку Дидье жил с человеком, который долгими годами не знал покоя и был уверен в неправомерности силы и жестокости, он взял на себя ответственность обучить Исидору хотя бы основам самообороны. Дидье убедился, что за территорией никто не следит, что снежный слой не станет преградой, вывел ее на улицу и поставил перед собой, отступив на несколько шагов. — Я должен научить тебя обороняться, неизвестно, как пойдет дальше. — Лоренцо был бы против… — Прекрати, — сказал Дидье, нахмурившись. — Лоренцо не тот человек, которого стоит слушать в подобных вещах. — Он никогда не ударил бы никого и не стал бы сопротивляться: глубоко верующий человек с убеждениями, он учил меня этому, и я хочу сохранить хотя бы память о его вере. — Ты действительно думаешь, что тот Лоренцо, которого ты знаешь, таким был всегда? — усмехнулся мужчина и, сделав шаг ближе, пригладил челку к голове, показывая шрам на лбу, который обычно скрывали волосы. — Побоялся он тебе рассказывать о своем прошлом? — Хочешь сказать, что это его рук дело? — недоверчиво посмотрела на него Исидора. — Это меньшее из того, что он мог сделать в те годы. Когда умерли его родители, моя мама взяла его под опеку и привела в наш дом. Лоренцо был неуправляемым подростком. После того как он ударил меня вазой по голове, его отправили в монастырь. Голову мне зашивали. — Он нагнул голову и расправил густые волосы, показывая продольный шрам до макушки. — После одного удара? — Сначала один удар. Потом, когда я упал, он продолжил. — Я не верю. — Больше не осталось живых свидетелей того случая, — Дидье сделал шаг назад. — Но один эпизод помнят все. Лоренцо должен был отбывать наказание за убийство. — Ты зол на него и пытаешься… — Лоренцо тогда ушел из монастыря и жил уличной жизнью, в основном занимался воровством. Было неудачное ограбление молодой супружеской пары ночью. Он не рассчитал силы, женщина упала на живот, врачи не спасли ни ее, ни ребенка. Когда его должны были посадить, вмешалась моя мама и попросила моего отца спасти брата. Отец работал на корсиканцев и обратился к тому, у кого были связи в прокуратуре, Тьерри Саварру. Так Лоренцо избежал наказания. Если не веришь, можешь спросить у Тьерри или Франсуа Алабара, благодаря которому он отделался лишь годом каторжных работ. Девушка не понимала, как отнестись к услышанному. Лицо оставалось спокойным, но прижатые губы выдавали задумчивость. — Я все это рассказал не потому, что хочу поквитаться с ним. Это давно в прошлом. Поэтому не зацикливайся на этом. Тебе нужно уметь обороняться. Я не прошу тебя убивать кого-то, просто выучить несколько приемов, которые дают шанс на сопротивление. Я уверен, что несмотря на спокойствие в этих стенах, у тебя еще чуткий сон. Так ведь? Хорошо спится тебе? — Ну… — тихо ответила она, — если шум снаружи послышится, то сразу просыпаюсь, иногда еще не успев открыть глаза. Дидье развел руками, обдумывая услышанное, и подошел к Исидоре. Схватив ее за плечи, поставил перед собой, отступив на несколько шагов назад. — Исидора, соберись! Ну же! Как только научишься постоять за себя, сможешь хотя бы ненадолго сомкнуть глаза, — сказал он, и затем добавил, — Начнем с теоретической части; первое место — пах, — Он резко хлопнул себя по ремню, — удар в это место почти всегда вызывает парализующую боль, мешающую двигаться. Исидора шагнула вперед, собираясь нанести удар, но Дидье быстро отступил. — Подожди, сейчас только теория, — нервно усмехнулся он, продолжая: — бить можно чем угодно: рукой, коленом, ногой. Второе — глаза. Если под рукой ничего нет, бей пальцами. Если есть ключи или карандаш — используй их. Третье — солнечное сплетение. — Он ударил себя по груди, затем опустил руку чуть ниже, внимательно следя за Исидорой, которая слушала и кивала. — Удар вызывает спазм диафрагмы: человек теряет дыхание. Бить нужно резко, локтем или кистью. Если он окажется слишком близко, бей изо всех сил: тело потеряет контроль, у тебя появится шанс убежать, — сделал паузу Дидье, переводя дыхание. — Удары в кадык тоже могут вызвать удушье. Если постараться, можно сломать его, и тогда он умрет, но с этим пусть разбирается сама судьба. Дезориентацию может вызвать и удар по ушам, если движение будет четким и сильным, человек потеряет слух или как минимум нарушит равновесие. Обхвати меня за шею, — сказал Дидье, подошел вплотную к девушке, повернулся спиной, оказываясь на уровне ее роста; он был лишь на пару сантиметров выше ее. Исидора неуверенно обвила его шею рукой, слегка прижав к себе, и он продолжил, совмещая слова с демонстрацией. — Когда ты в такой позиции, главное наступать на ступни. Можно откинуть голову назад резким движением затылка, ударяя по носу нападавшего, а если одна рука свободна, царапай лицо, хватай за уши и дери их, пытайся вырваться. И конечно, кричи изо всех сил. Не «помогите», а «пожар» — на это люди сбегаются. Не бойся отвечать грубо и сразу отсекай любое приближение. — А если у него нож или пистолет? — Тут тоже есть свои варианты. — Дидье повернулся к ней лицом. — Первое правило — ни при каких обстоятельствах не пытайся вырвать нож из его рук. Без должной и долгой практики ты, скорее всего, сделаешь это неправильно и просто останешься без пальцев, а они тебе еще пригодятся. Можно попытаться отвлечь разговором, можно бросить в лицо песок или ключи — все, что даст тебе пару лишних секунд, чтобы убежать. Используй пальто, сумку, любой предмет как щит. — Пистолет? — Главное правило: если дуло направлено на тебя с близкого расстояния, ни в коем случае не убегай, пуля быстрее твоих ног, даже солдаты не бегут от пистолетов. Если пистолет направлен с дальнего расстояния, беги зигзагом и используй любые барьеры: мусорные баки, машины, фонари, деревья. — А если он приставил пистолет и требует подчиниться? — Пользуйся тактикой. Не дергайся, смотри ему в глаза и слушай голос; ты должна показать страх и не сопротивляться, чтобы он почувствовал контроль. Жди момента, когда это чудовище попросит тебя сделать что-то; не делай сразу, медли, затягивай время, потому что пока он говорит, он не стреляет, значит, он не готов к убийству. В тот миг, когда он ослабит хватку или отвлечется, начнет расстегивать ремень или делать другое движение, действуй: сбивай пистолет вверх, не вниз и не в сторону, а именно вверх, и одновременно бей по болевым точкам, всегда помни о шпильке или булавке в кармане или в рукаве — она должна быть с тобой; втыкай в глаз, в шею или в руку, ведь это твое оружие; и запомни главное: если бы он хотел убить, он сделал бы это сразу, раз он говорит — значит, он сам не готов убивать, но если появится возможность, ты не должна ждать, сразу действуй… А теперь практика. Дидье потоптался на месте, задумчиво потирая подбородок, после чего резко рванулся в ее сторону. Исидора, машинально следуя полученным теоретическим знаниям, со всей силы ударила его коленом в пах, и мужчина, ожидавший, что она сжалится и приготовивший перехватить удар рукой по животу, недооценил противника, надеясь на ее уязвимость и неопытность. Он рухнул в снег и, скорчившись, застонал, прижимая руки к паху и извиваясь от боли, вены на шее и лбу вздулись, лицо покраснело, дыхание стало отрывистым и тяжелым. Исидора испугалась собственного действия, бросилась к нему и перевернула на спину, испуганно наблюдая, как он начинает задыхаться и кашлять. — Прости, я правда не хотела. Скажи, если нужно что-то… — Холодное, — прохрипел он, кусая губу до крови. Исидора вскочила, убежала в дом и вскоре вернулась со стеклянной банкой варенья, упала на колени рядом и приложила холод к поврежденному месту. Его ноги подрагивали, лицо оставалось багровым, кожа покрылась испариной. Дидье дрожащими пальцами прижал банку сильнее и, уставившись в небо сквозь оголенные ветки деревьев, стал дышать ровнее. — Заслужил, — выдохнул он спустя несколько минут, когда дрожь утихла, а дыхание выровнялось. — Помоги мне встать. Исидора закинула его ослабевшую руку себе на плечо и, с трудом удерживая, поставила на ноги. Тело Дидье обмякло и не слушалось, и дотащить его до кровати оказалось куда тяжелее, чем казалось на первый взгляд. Она уложила его на постель и медленно присела на край, испуганно наблюдая за ним. — Ты сделала все правильно, — выдавил он, прикрыв лицо рукой, — просто слишком хорошо это сделала. — Я не хотела так сильно, правда, оно само вырвалось. — Только своим обидчикам так не помогай и не извиняйся перед ними, — сказал он и слабо улыбнулся; протянул руку и сжал пальцы в кулак, и Исидора, поняв, что он не злится, с легким недоумением стукнула по нему своим. Она поднялась с места и хотела оставить его одного, но Дидье тихо сказал: — Исидора, тебе надо стать сильнее. И духом, и телом. Иначе… — Я поняла, — коротко ответила она и вышла в гостиную. Случившееся на поляне и его слова сильно изменили ее в тот день. Вместе с сильными снегопадами в сердце поселился холод. Его нельзя было назвать жестокостью или ненавистью, это было похоже на решимость, и теперь она ощутила на себе груз ответственности. Она сама предложила идею спасать девушек из борделя, и, став частью их небольшого сопротивления, должна была проявлять ту же решимость, как Дидье, Селин и, наконец, главное звено — Грегори. Необходимость этой холодности только росла, когда она возвращалась к событиям прошлого, где не было свободного воздуха, ни одежды, ни еды, ни воды, где тело переставало быть телом, а ее личное «я» стиралось, и оставалось лишь смиряться со своим положением. Она как никто знала, насколько тяжелыми были те условия, и как сковывает ужас при звуке отпирающейся двери. Она продолжала протирать книги Лоренцо, подметать его кабинет, ухаживать за цветами и читать оставленные им записи. Но вместе с тем рассказ Дидье о прошлом Лоренцо подталкивал ее к решению стать жестче. Она просматривала записи Лоренцо, его личные дневники, где он писал о прощении и о добродетели как о ключе ко всему, вспоминала, как он ненавидел жестокость, и вновь ощущала, как сильно скучала по нему и как хотела бы услышать его совет. Круг ее мыслей возвращался к делу, которое они начали; времена требовали решительности, и с этими мыслями она взяла с полки учебники по анатомии и медицине и начала изучать их. Читая строку за строкой, она вновь видела один образ, и слова, оставленные им в одной из записей дневника: «Мы рождены, чтобы быть прощенными». Дидье со своей стороны подготовил их тайное логово к жизни. В канализации было тепло, особенно в той глубине, куда они забрались, но одеяла и матрасы он все равно притащил. Это было глубокой ночью. Сначала он спустил в канализацию все мешки: матрасы, одеяла, банки с водой, консервы, спички, полотенца, все, что могло понадобиться в первое время. Однако сразу вниз он не полез, ему нужен был веский предлог для прикрытия, поэтому направился к пекарне Эль-Магриби, где Самир вместе с Хадиджей разгружали автомобиль с мукой. — Добрый вечер, — поприветствовал он, подходя к ним. На улице было холодно, мелкий снег не прекращался. Самир был без куртки, вспотевший и уставший, продолжавший выгружать машину вместе с женой. — Сосед, здравствуй, — запыхаясь произнес он, вытирая пот со лба. — Давно тебя не видели в Барбесе. — Я переехал в Монтрей, но здесь буду появляться временами, ведь вам нужна помощь. — Потом придешь ночью к нам домой за платой? — хмыкнул Самир. Хадиджа осторожно положила руку ему на плечо. — Шучу я. — Все равно хочется вас отблагодарить, — смутился Дидье. — Тем более холодно, и вам тяжело… А где Надин? — Она теперь будет приходить на работу к одиннадцати вечера, навалилось много забот. Зима, хлеба нужно больше, она почти не высыпается. — Работы много? — осторожно спросил Дидье, забираясь в грузовик и взваливая мешок себе на плечо. — Да, эти договоры с государством по поводу талонов и прочего, — кряхтел мужчина, таща свой мешок в пекарню. — Понимаю. — А зачем она нужна тебе? — прищурился Самир, оставляя муку на полу в подвале. — Мне? Да нет, не нужна, — быстро запротестовал Дидье, поднимаясь на улицу за следующим мешком. — Просто спросил ради интереса. — Интерес у тебя однако какой… Хадиджа, я же просил не таскать! Разгружали они грузовик недолго, и с помощью Дидье управились в два раза быстрее. — Я скажу Надин, что ты помогал и платы не просил. — Да я платы и не просил, мне не надо. — А если ты встретишь ее, и она скажет, что нужно заплатить, скажи, что я теперь плачу тебе. — Скажу. — Спасибо, — сказал Самир и пожал ему руку, после чего они распрощались. Дидье, петляя по улочкам, вернулся к люку и, оглядевшись по сторонам, быстро спустился в канализацию. Мешки никто не тронул, а это означало, что даже бродяги не заглядывают сюда. Никто не может предугадать, на что способны голодные люди — от воровства до сдачи властям за лишний цент. Он тащил мешки на спине и чувствовал усталость за прошедший день. Подходя к пересечению трех путей, заметил, что стало значительно теплее; недалеко находилась отопительная труба. Дидье вытащил из мешков постельное белье, скрученный матрас постелил в самом дальнем углу у стены, положил на него одеяло и подушку. Все продовольственное он оставил в другом мешке; времени на долгие приготовления тратить было нельзя. Как можно быстрее он вернулся обратно к люку и, завернув на лестницу, прислушался к звукам снаружи, уловил топот сапог. Дидье затаил дыхание и слушал, насколько близко они проходили рядом и как постепенно топот затихал в конце улицы, пропадая за углом. Он вылез быстро, бесшумно вернул люк на место и поспешил в съемную комнату. Оказавшись в маленьком убежище, он с облегчением выдохнул напряжение и взглянул на часы, было было без четверти одиннадцать. В голове мелькнули слова Самира о том, что Надин собиралась на работу к одиннадцати. Дидье присел у окна на колени, чтобы его не было видно, достал маленький бинокль и быстро нашел окна семьи Эль-Магриби. Он выискивал посторонних людей в тенях за стеклом и внимательно всматривался в узкую щель приоткрытых штор. Нужно было понять, действительно ли Надин просто собиралась уходить или за это время к ней домой могли заглянуть гестаповцы с расспросами. Тень девушки металась в спешке то на кухне, то в спальне. — Ну же, давай, выдай себя, — шептал Дидье, настраивая бинокль. Ничего странного не происходило. Тень бегала из комнаты в комнату, подходила к плите, где поднимался пар, затем к дивану, где девушка в спешке натягивала одежду. Ему стало неловко, потому что он понимал, что подглядывает за ее подготовкой к работе. Паранойя требовала продолжать наблюдать, он чувствовал, что должен увидеть что-то важное. В проеме штор показался ее силуэт, стоявший к окну спиной, и все было бы обычно, если бы не то, что он увидел. От неожиданности Дидье откинул бинокль так резко, что тот ударился в тарелку с яблоками, которая пошатнулась и чуть не упала на пол. Мужчина бросился к миске, запутался ногами в ножках стола и в итоге с грохотом упал, повалив все за собой. — Это слышал весь Париж, — сквозь зубы прошептал он и почти бесшумно стукнул кулаком по полу от бессилия. Он не собирался вылезать; наверняка через приоткрытое окно Надин могла услышать грохот и посмотреть, что происходит. И снова все мысли напрочь забылись о гестапо, о общем деле их маленькой группы, обо всем плохом. Этого мужчину можно было ослабить одним лишь видом оголенной женской спины. Ему не нравилось, что его так просто можно отвлечь от дел. В этом чувстве таилась обычная тоска по простым человеческим желаниям, которых он себе не позволял из-за обид, из-за опасности для окружающих, да и сама ситуация в стране держала его в постоянном напряжении. Он хотел оставаться сильным и неподвижным перед всем, но одна-единственная секунда, в которой он уловил образ обнаженной хрупкой спины с длинным продольным шрамом вдоль позвоночника, выбила его из равновесия. Этот образ не выходил из головы, и стало даже обидно, что он не успел разглядеть ее волосы. Он думал, что наверняка они были столь же безупречными, как она сама. Вернулся он домой поздно, гораздо позже оговоренного времени. Исидора ждала его в гостиной и, увидев его в проеме, облегченно выдохнула. — Где ты был? Дидье, поджав губы, смотрел перед собой, думая о том, что оставалось для Исидоры тайной. Такой его вид ее пугал, и она была уверена, что произошло нечто ужасное. — Неважно, все хорошо, — прохрипел Дидье и, взмахнув рукой, заперся в своей комнате. Пока Исидора пыталась заснуть, ведомая тревогой и мыслями о том, что могло случиться, Дидье мучился, ворочался, не имея возможности провалиться в сон. И даже под утро, сдавшись собственным порывам, сжимал кулаки, лежал и думал, что подобного больше не произойдет. Теперь главным было разговаривать с Надин только кратко и холодно, такой путь должен был оборвать его внезапные желания. — Тебе не пятнадцать лет, — бормотал он себе, когда чистил зубы, — соберись, тряпка. С наступлением февраля 1944 года их спасительный план начал воплощаться в жизнь. Беременную девушку, приговоренную к смерти, Грегори должен был вывести из борделя и тайно переправить по назначенному адресу. План был прост: он ехал к назначенному блокпосту, выезжал за пределы Парижа, где перепрятывал девушку в багажник, после чего, выждав час, возвращался обратно в Париж и направлялся в Барбес. Он испачкал себя холодной землей и снегом, и то же самое сделал с лопатой и ботинками, чтобы выглядело так, будто он действительно работал. Нахлобучив кепку на лоб и спрятав лицо в тени, он вышел из машины, помог девушке подняться на ноги и быстрым шагом повел ее по узким улочкам северной части города. Девушка дрожала от холода и изнеможения, но шла, не замедляя шаг, послушная, как ребенок, чей страх оказался сильнее усталости. На стенах домов висели нацистские афиши, облупленные от влаги, но все еще кричащие угрозами и призывами к доносительству. По булыжникам мостовой на соседних улицах проносились немецкие грузовики, их фары резали рассветный полумрак; вдалеке гремел топот сапог, солдаты вермахта сменяли друг друга на постах. Юноша остановился у нужного люка, огляделся по сторонам, заметил желтые ставни, мусорные баки; понял, что на месте. Подперев крышку ножом, аккуратно открыл ее и молча кивнул девушке. Она держалась за живот и испуганно смотрела в темный проем; ей казалось, что Грегори просит ее падать туда, чтобы разбиться на смерть. — По лестнице вниз, — прошипел он, чувствуя, как крышка начинает соскальзывать из рук. — Ну же! Девушка послушно стала спускаться в неизведанную тьму под город, и вслед за ней нырнул Грегори. Оказавшись в подземелье, он включил фонарик и, взяв ее за руку, повел по указанному пути. Первый поворот направо, дальше должны были появиться металлические настилы и шум воды; все было так, как говорил Дидье, значит, путь выбран верно. В кромешной тьме, освещенной только фонарем и бликами воды, стекающей по стенам, они добрались до небольшого кармана, подготовленного заранее. — Вот. — Он подвел ее к матрасу и помог присесть. — Здесь тебя никто не тронет. — Я не понимаю… — прошептала девушка сорванным голосом. — Ты в безопасности. Снаружи тебе нельзя появляться ни при каких обстоятельствах, а здесь тебя никто не будет искать. Они думают, что ты умерла. — Зачем? Зачем вы это делаете? — Чтобы потом ответить по заслугам каждому, кто сделал это с тобой. Грегори оглядел место и развязал мешок. — В мешке все, что тебе нужно: фонарик, еда, вода, спички. Здесь должно быть тепло, холод не добирается. — А как же… — ее голос снова сорвался. Грегори перевел взгляд на девушку, а потом на живот, который она придерживала руками. — И с этим мы справимся. Когда начнутся роды, мы тебе поможем. — Мы? — Да. Имен назвать не могу, пока другие не дали согласия. Если поймают, сдавай только меня, ясно? — Юноша поднялся на ноги, выключая фонарик. — Постепенно это место будет пополняться остальными девушками, которых сочтут нужным убить. Сделать что-то больше мы не можем. — Мне нечем отплатить вам… — Никакой платы. Она и так была слишком велика. Просто отдыхай, выспись, поешь хорошо, согрейся. Наступит день, когда и свежий воздух сможешь вдохнуть полной грудью. Пока это единственная свобода, которую я могу предложить. Мне нельзя долго задерживаться. С этими словами он покинул подземелье и направился обратно в бордель. Пока у Дидье и Исидоры жизнь проходила среди скрытности, Грегори не отходил от своей задачи и следовал инструкциям. В типографии он появлялся редко, только для недельной фотографии лучшего работника, а вечера и ночи проводил в борделе. Он не знал, чем занимался его отец, отстранившись от дел борделя, но, видя его в постоянной компании Франсуа Алабара, понял, что готовится открытие еще одного кабаре в этом же районе, и это играло ему на руку, потому что Тьерри не следил за ним так пристально, как в сорок третьем. Единственным человеком, который не спускал с него глаз и смотрел с подозрением, был Каспар, но, как говорил Дидье, нужно было оставаться бдительным, не заостряя лишнего внимания. Грегори поступил иначе и стал больше времени проводить с Фридрихом, чтобы заслужить его покровительство, и тогда даже Каспар не скажет ни слова поперек оберштурмбаннфюреру. Он заезжал к нему два раза в неделю, по средам и субботам, ради ужина. Изредка за столом появлялся Матиас, а в конце февраля даже пришел Каспар. — Ты слишком быстро стал послушным, — тихо бросил он, оценивая еду. — Слишком правильно все делаешь, так не бывает. Грегори едва заметно пожал плечами и отпил немного чая. — Мне дали второй шанс, и я не собираюсь его терять. — Или просто хорошо играешь, — сухо ответил Каспар. Он собирался продолжить, но в их разговор вмешался Фридрих. — Каспар, у тебя есть поручения важнее, чем допрашивать собственного коллегу. — Я наблюдаю и вижу, что Саварр ведет себя подозрительно спокойно. — Он старается быть лучше, — спокойно возразил Фридрих. — Работа тяжелая и грязная, и любой может ошибиться; он молод, ему приходится учиться на ходу. Не дави на него. За столом повисло молчание, вьюга завывала у окон дома, свечи подрагивали, посуда едва слышно звякала, и Каспар, откинувшись на спинку стула и вытерев рот салфеткой, пробормотал: — Раз уж мы заговорили о подозрительных, что насчет Дидье Бертрана? Мы перестали за ним следить лишь потому, что доктор попросил его не трогать; разве это не выглядит как сказка для идиотов? Фридрих едва заметно сжался и, дернув головой, монотонно ответил: — Я дал слово. Да и он полезен; глуп, работает на нас и не представляет угрозы. — Именно такие и представляют угрозу, — парировал Каспар, — тихие, наблюдательные, которые улыбаются и говорят мало; мы не можем просто забыть о нем и верить в сентиментальные обещания какого-то врача, да и еще этот брак — не кажется ли вам, что он слишком поспешно расписался с этой девушкой? — Насколько помню, — вмешался Грегори, — Дидье всегда после сильных потрясений искал утешения в женщине; так было, когда он вернулся из Того и началась война. Он тогда тоже быстро и бездумно женился, потом было затишье, а сейчас новые потрясения — так что это для него обычная черта, но… Он спокойно отпил чаю и невзначай добавил: — Если вас это беспокоит, я могу присматривать за ним. Я и так иногда бываю в типографии по делам с фотографиями и отчетами, буду следить, чтобы с ним все было по правилам. — Ты? — прищурился Каспар. — Да, лучше, если этим займусь я; для него я привычное лицо, он точно не заподозрит уловки. Фридрих внимательно смотрел на юношу, слушая его доводы, и, глянув на Каспара, удовлетворенно кивнул. — Хорошее предложение. Сделаем так. Каспар медленно втянул воздух, хотел возразить, но Фридрих отрезал: — Дело закрыто. Саварр остается под моим покровительством. Если кто-то хочет оспорить это — пусть делает официально. — За Дидье Бертраном нужно установить слежку. Не достаточно одной прослушки. — В чем ты подозреваешь его? — спокойно спросил Фридрих, не глядя на него. — В пособничестве врагам Рейха? Например, в том, что он помогает евреям? — Нет, подобного я не говорил. — Работа на Сопротивление или спецслужбы других стран? — Такого тоже замечено не было. — Ну тогда скажи мне, зачем… — медленно поднял на него взгляд оберштурмбаннфюрер, — ты тратишь мое время? Если тебе показалось подозрительным лишь то, что он купил булку не в том месте, где покупал раньше, — это не повод приходить ко мне. Если мы будем расстреливать каждого, кто просто показался нам странным, так и от Франции ничего не останется. Я никогда не сомневался в твоем чутье, Каспар, но здесь у тебя нет никаких вещественных доказательств. Как соберешь материалы, приходи. Но не занимайся этим всерьез. У нас, ты знаешь, много другой работы — более важной, чем какой-либо Дидье Бертран. Понял меня? Каспар прикусил губу, резко поднялся на ноги, швырнув вилку и нож в тарелку. — Как скажете, оберштурмбаннфюрер. Он ушел, хлопнув входной дверью. Грегори смотрел на Фридриха, который сидел, разглядывая бокал с вином. — Не обращай внимания. Делай свою работу. — У вас работа куда сложнее моей. — Хотел бы быть на моем месте? — усмехнулся Фридрих, расслабившись и продолжая трапезу. — Об этом так сильно не думал. Я учился в лицее с уклоном на литературу, работа с текстами — это мое. — Я бы, может быть, с удовольствием тебя куда-нибудь пристроил, но, к сожалению, не могу. Тебе нужно отслужить, получить дополнительное образование и уже по рангу дойти до высшего звания. — Конечно, я и не говорю, что прямо сейчас требую от вас безусловного покровительства, — посмеялся Грегори. — Просто говорю о том, какое образование получил, и на что способен. Фридрих задумался над словами юноши и посмотрел на него. Сильный духом и телом, Грегори сидел с прямой спиной и задумчиво пил чай. Фридрих получил то, о чем давно мечтал: он сделал из дохляка и немощного человека мужчину с внутренним стержнем, привыкшего к силе и готового примкнуть к его делу, полностью отдавая себя работе. Он бы поверил Каспару о том, что Дидье или Грегори способны на предательство, только если бы перед ним лежали весомые доказательства; пока же эти люди, с которыми он годами выстраивал отношения, приносили пользу, он не собирался верить молодому офицеру на слово. — Если хочешь, я могу познакомить тебя с несколькими работниками гестапо. Я и Каспар, как старшие офицеры, командуем теми, кто работает с бумагами. В основном, конечно, всем занимается Каспар, иногда даже лично участвует в облавах, он трудяга, ничего не скажешь. Но подо мной есть архивисты из гестапо, мелкие по званию, они могут рассказать, как выглядит их работа, что тебе нужно подготовить, чтобы поступить в эти круги. Секретное рассказывать тебе не будут, но общую картину опишут. Если понравится, я займусь твоей дальнейшей вербовкой. — Было бы интересно послушать, — кивнул Грегори после долгого размышления. — С бумагами я работать умею и с текстами тоже. Могу видеть подтексты, если того требует исследование. — Это хороший навык. Тогда договорились. В следующую пятницу, в восемь часов, будет банкет в Дворце правосудия. Приходи, там будет пара наших молодых архивистов. Они все тебе расскажут, и увидишь, как выглядит наше общество. — Спасибо вам большое, — улыбнулся Грегори и медленно отвернулся, пряча отвращение на своем лице. Грегори продолжал усердно работать в борделе и следить за Дидье для Фридриха. Он осторожно намекнул ему, что Каспар уже успел заявить оберштурмбаннфюреру о своих подозрениях. Дидье принял это к сведению и стал продумывать, как доказать свою верность, а Грегори вернулся к задуманному плану. Во Дворец правосудия он явился опрятным, умытым и в хорошем расположении духа. Банкет был скромным, в отдельном помещении под сводами зала были расставлены высокие столики, на которых располагались подносы с закусками и бокалы с шампанским. В честь чего был устроен банкет, Грегори не знал, да и не интересовался, потому что главное было найти информатора. — Грегори, — улыбаясь, подошел к нему Фридрих и пожал руку, — прекрасно выглядишь, как настрой? — Я готов к новым свершениям, — крепко пожал руку в ответ юноша. — Замечательно. Из нашего парижского архива пришло всего четверо. — Он указал рукой на стоящих у окна молодых высоких парней, которые шумно переговаривались и смеялись. — Четвертый парень тихий, молодой, зеленый, но смышленый. Если получится, можешь разговорить и его. — Он кивнул в сторону невысокого, худощавого человека в круглых очках, который медленно жевал закуску, глядя в стол. — Хочешь разговора по существу, иди лучше к тем ребятам. Грегори благодарно кивнул и сразу двинулся к группе из трех людей. Фридрих, довольный выбором между тремя сильными и одним худощавым парнем, одобрительно кивнул и отправился к остальным офицерам. Как говорил оберштурмбаннфюрер, его действительно заболтали. Но целью были не эти парни, а тот, что стоял тихо. Юноша выдержал поток сплетен о том, у кого с кем роман, почему не стоит злить Каспара — их прямого начальника, и как они прохлаждаются на работе, поскольку еврейский вопрос был почти закрыт для Парижа, а сопротивленцев не виднелось. Ничего по существу сказано не было. Юноша поблагодарил их за разговор и медленно, петляя по залу, подошел к столику. Молодой архивист испуганно поднял взгляд на Грегори и, тяжело сглотнув, протянул дрожащую руку. — Добрый вечер… Феликс. — Здравствуй, я Грегори, — бодро пожал ему руку юноша. — Говорят, ты работаешь в архиве. Фридрих сказал, что я могу расспросить о том, как ведется работа с документами. Архивист сразу заметно напрягся, услышав имя оберштурмбаннфюрера. — Да… архив. Я там числюсь. Ничего интересного. Бумаги, отчеты. — Ну как ничего, — улыбнулся Грегори, — у вас же там и разрешения, и протоколы, и картотеки. — Это в основном старшие. Я только заношу. Приносят, я подписываю, складываю. Кофе, штампы, папки… ничего важного. Он говорил слишком медленно, и Грегори уловил в его глазах привычную дрожь человека, который боится сказать лишнее. — Но доступ есть? — мягко, почти равнодушно спросил Грегори. — Ну хотя бы просматривать то, что через твои руки проходит? — Иногда. Когда надо сверить номера или даты. Просто мелкая работа. — Мелкая, мелкая, — усмехнулся Грегори, — а звучит, будто очень даже серьезная. Архиватор попытался улыбнуться, но вышло неровно и жалко. Он сделал глоток шампанского и чуть не поперхнулся. — Я не то чтобы… я вообще не люблю об этом говорить. Распорядок скучный, один и тот же… там тихо. — Это хорошо. Но тяжело, наверное, сидеть одному целыми днями? — Один? Почему один? Нет, просто я мало кому интересен. Все ходят группами, а я… работа важнее. Грегори наклонился чуть ближе, голос стал тише: — Тебе ведь доверяют не просто так, верно? — Я делаю, что говорят. Иногда нужно разложить секретные папки по сейфам или передать наверх, подписать у штурмбаннфюрера. Все строго. Я сам ничего не решаю. — Но видишь все, что туда попадает? — Иногда, да. Но я никому ничего не рассказываю. Никому. — И правильно, — спокойно сказал Грегори. — Люди болтают, а ты молчишь. Архиватор впервые посмотрел на него с легкой благодарностью, как человек, которому редко говорят теплые слова. Грегори сделал несколько шагов от стола, словно разговор был закончен и бросил лениво через плечо: — Слушай, ты же все время один. Хочешь после банкета сменить обстановку? В Белевиле есть кабаре, девушка там выступает, моя хорошая знакомая, поет так, что мурашки по коже. Не пафосное место, но душевное. Пойдем вместе, развеешься. Феликс растерянно заморгал. — В Белевиль? Но… я не знаю… — Там нет ничего опасного, — мягко перебил Грегори. — Просто приятная музыка и тихий спокойный вечер, посидим, выпьем, неофициально. Никто не узнает. — Я давно никуда не выходил. — Тем более. Ты много работаешь, а если человек все время один, это неправильно. Пойдем, я заплачу за тебя. Жаль смотреть, как даже на банкете ты стоишь один. — Хорошо. Но это только выпить и послушать музыку, да? — Конечно. И не сомневайся во мне. Я работаю на Фридриха неофициально, мы с ним в хороших отношениях, если что — я вступлюсь за тебя. Ушли с банкета они незаметно и к девяти часам прибыли в кабаре. Зал был заполнен не слишком сильно, было тихо, люди переговаривались за столиками и пили дешевый алкоголь. Музыканты настраивали инструменты на сцене, Франсуа Алабар ходил перед ними и осматривал оборудование, чтобы все работало безупречно. Грегори решил не садиться в первых рядах и расположился с новым знакомым в дальней части зала, у самого края, подальше от сцены. Он заказал бутылку вина и уставился на работника гестапо. На сурового человека тот не походил совсем. Худощавое телосложение, сгорбленная спина — все вызывало жалость. Лицо было тяжелым для восприятия: большой нос картошкой, округлые щеки, и только глаза выделялись, чрезмерно большие в толстых очках, что делало его почти комичным. На мгновение Грегори стало жаль втягивать этого скромного человека в авантюру, которую он задумал с Селин, однако трезвость ума и сосредоточенность на цели не давали права на мягкость и жалость к врагу. Пускай он выглядел замкнутым, нерешительным и очень смущенным, но именно такой вариант подходил лучше всего. Главное было зацепить этого тихого паренька, чтобы он служил им и боялся даже словом обмолвиться об этом перед Каспаром. Они молча пили вино и смотрели на сцену, где один артист сменял другого, и, как всегда, люди стали подтягиваться ближе к десяти часам, когда на сцену вышла Селин. Элегантная, в открытом платье и с яркой улыбкой, она пела, ходила по сцене и смотрела в глаза каждому из посетителей. С ее появлением Грегори не сводил глаз с Феликса, который чуть подался вперед и, широко раскрыв глаза, наблюдал за ней. Легкий румянец окрасил его щеки, но он сразу отвел взгляд, когда Селин посмотрела ему в глаза. Грегори взглянул на сцену, уловил ее взгляд и коротко кивнул, поднимая бокал и делая маленький глоток. Когда выступление закончилось, она покинула сцену под громкие аплодисменты. Феликс заметно приуныл, но продолжал тихо хлопать, провожая исполнительницу. — Пойдем, познакомлю тебя с ней, — улыбнулся Грегори, поднимаясь со своего места. — Но так нельзя… — Я никому не расскажу, это будет наш секрет. Пойдем. — Он взял его под локоть и потащил за собой, а слабый волей Феликс не сопротивлялся и покорно шел за его высокой спиной. В гримерке они оказались быстро. Грегори чувствовал себя здесь безопасно и свободно, впрочем, как и Селин, которая тут же подала руку юноше для приветствия. — Привел познакомить тебя кое с кем. Мой новый знакомый. Фридрих порекомендовал его, чтобы ознакомится с тем, как проводятся архивные работы в гестапо. Феликс хочет, чтобы ваша встреча осталась секретом. — Здравствуйте, — пробормотал Феликс, пряча руки за спиной и уставившись в пол. — Я сохраню в секрете, не переживай. Грегори оставил их наедине. Основная часть его работы была завершена. Последующие дни лишь укрепили в нем уверенность: Феликс молчал. О нем не спрашивали ни офицеры, ни начальство, и даже если бы он что-то сказал, Грегори ограничился в день их встречи формальными вопросами по службе, без углублений в излишние детали. Дальнейшие отношения с Селин теперь ответственностью лежали на Феликсе. Все, что оставалось Грегори, это вести дела в борделе, продолжать укреплять доверие между ним и Фридрихом и, наконец, вывозить девушек. У Селин была задача, которую она выполняла с начала оккупации: спать с врагом, добывать информацию и передавать ее дальше. Для их нового дела им требовалось лишь узнать для перестраховки карту блокпостов и их расписание на предстоящие месяцы. Но у нее была еще одна задача, о котором она никому не рассказывала, решив не втягивать остальных. Она долго держала в голове информацию, сказанную Лукасом в их последнюю ночь, о Жюле Конате — человеке, с которым она провела несколько лет, выступая в маленьких джаз-клубах. Этот крупный чернокожий мужчина проживал в Испании, в Мадриде, и Лукас был знаком с ним так же близко, как и она. Она не знала, куда дальше пойдет информация, которую собиралась достать, но была уверена, что она попадет в нужные руки. Он прибудет в апреле этого года в Париж, значит, у нее оставалось мало времени. Вечер знакомства с Феликсом они провели в ее гримерке. Ей было странно наблюдать, как он сторонится ее. Он сидел робко на диване, ссутулившись, и говорил отрывисто, делая большие паузы, будто разучился говорить из-за одиночества. В этот вечер она осторожно прощупывала почву и поняла, что Грегори выбрал верный вариант: этот человек будет молчать и не сдаст никого из них, потому что самому ему будет грозить расстрел. Он приходил к ней каждый день после выступления и как мог пытался разговаривать. Цветы он не приносил, заметил, как она морщится при их виде, поэтому приносил еду, хлеб, мясо, чай — все, что могло бы порадовать ее в холодный вечер. Ни разу он не тянулся за поцелуем или объятием, сидел скромно в углу, зажав руки коленями, и кивал, смотря на нее через свои большие очки. Совесть по поводу обмана, который она собиралась совершить, ее не мучила, но, смотря на него, она все больше понимала, что это такой же разбитый человек, как и многие, только без стержня. Он был простаком, который выполнял работу, потому что у него не было ничего другого. Через неделю она позвала его к себе домой. Феликс пришел снова с набором продуктов, и никогда еще холодильник не был так полон еды, даже когда Лукас был жив; его не слишком волновала проблема пропитания. Селин не выдержала и спросила: — Почему все время носишь еду? Не то чтобы мне неприятно, — улыбнулась она, ставя чай перед ним, — но остальные предпочитают давать деньги или цветы. — Тебе нужны деньги? — заикаясь, спросил он, потянувшись к бумажнику в кармане. — Нет, просто интересно, почему именно еда. — Ну… времена тяжелые, а кушать надо. — А почему сам себе ничего не берешь? — Привыклось как-то, — пожал он плечами. — Я жил в деревне недалеко от Франкфурта, Редемарк. Я рано ушел из дома. Отправился во Франкфурт, там много бродяжничал, еды почти не хватало. Нашел пристанище под крышей церкви, а потом поступил на службу. После чая и съеденной одной печеньки он поблагодарил за ужин и ушел. Тянуть было нельзя. На следующую встречу она была полна решимости преодолеть маленькую преграду и закрепить успех их связи. Сначала было обычное прикосновение к руке, потом легкая шутка, и он отвечал улыбкой. Когда Селин почти случайно коснулась его подбородка и сказала, что у него особенные глаза, Феликс поверил, что это правда. Они сидели рядом, и она рассказывала о музыке, о людях, которые когда-то были рядом, но ушли; голос ее становился мягче, она не предлагала себя, она оставляла выбор ему, и этот выбор заставил его стать внимательным и доверчивым. В конце концов она встала, потянулась за бутылкой вина, и когда вернулась, он увидел, что она сняла халат с плеч, оставив на себе простое платье без украшений, настолько простое, что в нем было видно человека. Соблазнение ее было не актом обладания, оно было как открытие окна в душной комнате — сначала дышишь, потом смотришь на улицу, и уже нет возврата к прежнему затхлому воздуху. Когда он ушел в ту ночь, они не обещали друг другу ничего, но по пути домой он держал в кармане ее маленькую записку с номером, и там, в темноте, его сердце билось чаще от того, что он стал кому-то нужным. Он приходил почти каждый день. Сначала под предлогом посмотреть, как она, пообедать, принести хлеб, потом стал задерживаться и рассказывать о себе, и его рассказы были просты и правдивы: дома не было, уличные ночи, работа по очереди, ничего героического. Она слушала с затаенным дыханием, потому что в этой простоте не было напыщенных речей, полных патетики, а звучали слова человека, который просто жил, не зная даже зачем. Даже его скромные признания, которые он произносил с заиканием, нервно потирая ладони, о том, что она стала смыслом его жизни, оказались для нее самыми искренними, искреннее всего, что она слышала до этого. Она лгала, когда отвечала тем же, но утаивала, что его появление в ее жизни все же разрежало то бремя, когда она насильно отдавалась в чьи-то руки. Феликс стал смелее и начал говорить о детских воспоминаниях, о том, как впервые увидел море, и рассказывал об этом радостно, с живой искрой в глазах. Чуть ли не плача, он описывал лазурные берега, и она вспомнила, что сама никогда не видела моря. Она не сразу начала рассказывать о себе, но постепенно, когда их вечера и разговоры стали стабильны и лишены неловкости, открылась чуть больше. Селин стала понемногу говорить о Тьерри, о его жестокости, о том, как он убивал ее знакомых, как держит нелегальный бордель. Феликс на этих словах хмурился и говорил, что законами Рейха нелицензированные бордели запрещены и что есть возможность посадить его. Конечно, она не упомянула главного — Тьерри покровительствуется Фридрихом. Феликс две недели выискивал в архивах собранные бумаги на это имя и, сделав копии, принес Селин. Когда она увидела его с дипломатами в руках, девушка попросила говорить шепотом и завуалированно, чтобы никто не услышал, и Феликс согласился. Гестапо, несмотря на сотрудничество, на всякий случай всегда заводило дела на своих же друзей, чтобы при нужных обстоятельствах можно было прихлопнуть кого угодно. Документы, засекреченные и с подписями и печатями Фридриха Лангервальда и Каспара Штернберга, содержали следующее: отчеты об исчезающих девушках, доказательство сексуальной эксплуатации несовершеннолетних, поддельные удостоверения личности, записи о выплатах немецким офицерам, отсутствие лицензии на содержание борделя, все секретные счета в швейцарских банках, досье о контрабанде алкоголя и анонимные жалобы местных жителей. Ранним утром, пока Феликс еще спал, Селин тихо поднялась с постели. Она оделась быстро, собрала волосы, на секунду задержала взгляд на его руке, свисавшей с края подушки. В коридоре было прохладно. Бумаги лежали в сумке аккуратно сложенными. Путь занял меньше часа. Пигаль встретила влажным ветром и закрытыми дверями кафе. Селин остановилась у входа; все было таким же: плитка под ногами, выцветшая вывеска, деревянные ставни, которых она касалась перед тем, как выйти на сцену. Внутри уже подавали кофе. Кофейник стоял на краю стойки, и пар запотевал зеркало над баром. Она села за тот самый стол, где когда-то ждала объявления программы, и долго грела ладони о чашку. Жюль пришел ближе к полудню. Он шел медленно, опираясь на трость, и выглядел так, будто возвращается туда, где все еще слышит музыку. Он узнал ее сразу. Селин кивнула и отодвинула стул. Они сидели молча. Он смотрел в окно, она — на свои руки. Когда она сказала о смерти Лукаса, Жюль не удивился, только опустил глаза, словно ждал этой вести. — Все кончено? Она кивнула. Папка была в сумке. Селин достала ее, положила на колени, проверила замок и осторожно протянула под столом. Он не стал открывать бумаги, только убрал их во внутренний карман пальто. Жюль Конате ушел так же тихо, как когда-то уходил после концертов, не оборачиваясь к сцене. Селин еще долго сидела за столом. Ветер качнул неплотно прикрытую дверь, и в зал вошел запах вечернего воздуха — возникло ощущение, будто клуб снова жил. Она сидела еще несколько часов, чувствуя под ногами ту же плитку, слыша скрип барного стула и ясно понимая, что впереди — последняя роль. Ее ждал кабаре. Ее ждали люди, которых нужно было прикрыть. Она поднялась, расправила пальто и вышла. Пигаль продолжал жить, но для нее этот район навсегда остался местом, где началась ее карьера и где сейчас закончилась часть ее жизни. Вернувшись домой, она увидела бледного Феликса. Он нервно копался в своем дипломате, ища бумаги — только там. Он не рылся в ее вещах, не открывал кухонные шкафчики, не смел даже смотреть на то, что ему не принадлежало, и именно от этого впервые кольнула совесть. Увидев ее холодный взгляд, Феликс все понял. Он рухнул на стул, судорожно поправляя очки на переносице, и дрожащим голосом прошептал: — Так нельзя… Так нельзя. Я не мог подумать, что… что это так… Меня убьют, если поймут, что я сделал… Она устала оттого, что внутри рвались струны между долгом и состраданием. Голос ее внезапно стал холодным и сухим: — Тогда ты должен молчать. И уйти. Сейчас же. Феликс ушел не сразу. На улице он еще повернулся, пытаясь найти ее взгляд между окон. Там, в свете луны, она была все такой же прекрасной девушкой, первой в его жизни и, как он полагал, последней. С того дня он больше не навещал ее. Так начался для Селин апрель, в то время как для остальных этот месяц знаменовал нарастание напряжения. Грегори к этому моменту успел привезти еще одну жертву борделя. Он с тревогой наблюдал, как в темноте канализации протекает беременность, но при всем этом что-то радостное поселилось в его сердце. Девушку, носившую ребенка, звали Барбара, вторую спасенную девушку звали Жаклин. Обе были юны и хрупки, но даже не видя дневного света, в подземелье под Парижем, они окрепли, питались хорошо, получали хоть какой-то уход, и это было заслугой Дидье, и Исидоры, которая с начала весны стала приходить к ним. Когда казалось, что все улеглось, и работа шла так, как было задумано, Грегори стал обдумывать другое, настолько ненавистное для него дело, что ярость, копившаяся годами, разъедала его изнутри. С каждым днем он становился холоднее. Он жил одной мыслью: увидеть, как Фридрих Лангервальд окажется за решеткой, как настанет день, когда правосудие коснется его первым; когда его высокомерная улыбка сменится страхом; когда мир, выстроенный на крови и боли, рухнет так же, как рухнули жизни тысяч людей. Его сердце билось в ожидании, его разум жил только этой целью. Напряжение между Дидье и Исидорой, которое еще недавно держало их на ледяной дистанции, наконец растаяло. Они жили под одной крышей, занимаясь общим делом, и это сблизило их сильнее любых разговоров. Теперь они могли спокойно обмениваться утренними приветствиями, спрашивать друг у друга, как прошел день, и даже трапезничать за одним столом. Исидора, изучая медицинские материалы, смогла установить примерную неделю с погрешностью в две. Когда в марте она пришла впервые, проверила состояние девушки; убедилась, что та питается хорошо, разговаривает, чувствует себя значительно лучше, чем в борделе. Исидора осторожно прижала ладонь к животу Барбары. — Шевелится? — Часто. Особенно по ночам. — Значит, не меньше пяти месяцев. Скорее всего шесть, — сказала она и провела рукой выше, почувствовала плотную, высокую дугу и подняла пальцы чуть ниже ребер. — Живот стоит высоко, до родов меньше трех месяцев, — констатировала она в начале марта. Она еще раз явилась в подземелье, осмотрела девушек, дала указания, что делать, и сообщила, что роды они будут вызывать в начале мая, поэтому им нужно хорошо питаться и быть готовыми. После родов именно Жаклин будет ухаживать за Барбарой одна. В конце марта Исидора пришла в типографию и, выведя Дидье на балкон, прошептала на ухо: — Мне нужны стерильный спирт, бинты, марля, перчатки, новая бритва или маленький скальпель и кипяченая вода, чистые простыни, пеленки и нитки для пуповины, а если сможешь — достань касторовое масло и обезболивающее; этого хватит, чтобы принять роды, даже если все пойдет тяжело. — Понял, — кивнул Дидье. Чтобы отвлечь внимание, в середине апреля он позвонил Фридриху домой, но тот не ответил, тогда Дидье дозвонился в офис и напряженно произнес: — Господин оберштурмбаннфюрер, я нашел кое-что… Думаю, вам стоит это увидеть лично. Срочно приезжайте в типографию. Фридрих приехал сразу же. Дидье встретил его у входа и проводил до кладовой, открыл дверь и указал на подвал. — Я нашел это, когда проверял помещения. — Много пыли, — пробормотал Фридрих, оглядывая помещение. — Здесь давно никого не было; что внутри? — Похоже, те самые плакаты, которые должен был везти Лукас. Но как вы помните, вез он саботажные. — Мне нужно сделать звонок, — скомандовал Фридрих, выходя в коридор. — Никого не выпускать из типографии. Закрыть все двери. После первого звонка приехали несколько машин. Служащие допрашивали каждого работника, и те отвечали, что никогда не знали об этом помещении. Гестаповцы подняли планы здания и обнаружили, что в чертежах этого подвала не существовало. — Действительно, — произнес Фридрих, рассматривая плакаты. — Это государственный заказ в Ле-Ман, который так и не получил свои плакаты. Плакаты были разными. Часть призывала французов ехать работать в Германию, на них были изображены счастливые молодые люди, заводы и немецкие инженеры. Много было антисемитских и антикоммунистических плакатов, в основном карикатурных. Множество плакатов о новой Европе, где вся карта окрашена в цвета флага Рейха, пропаганда хорошей оккупации с лозунгами о порядке, еде, рабочей силе и сохранении семейных ценностей. В меньшем количестве встречались плакаты с вербовкой в легион СС, но и они присутствовали. — Спасибо, что сразу позвонил. У меня есть время оправдаться перед высшими чинами, — Фридрих пожал руку Дидье. — Если среди этих плакатов есть актуальные, я могу попросить только изменить даты и отправить их туда, куда требуется. Не пропадать же добру. — Хорошая идея. Используй все, я отдам приказ не изымать плакаты, а просмотреть, чтобы там не было ничего лишнего. После этого Дидье стал чувствовать себя намного увереннее. Оставалось только закрепить легенду о любовнице из Барбеса и достать нужные медицинские препараты на черном рынке. Грабить больницы он пока считал невозможным. К пекарне Эль-Магриби он заходил раз в неделю, вечером, пока Надин не была на месте. Времени у него было до одиннадцати. Пересекаться с девушкой он не хотел, ее образ слишком сильно мешал ему сосредоточиться на важных делах. Однажды утром, прибыв в свой любимый северный район, он сначала скрывался в тени. Сидел чуть поодаль от пекарни и наблюдал за происходящим. Громкий топот сапог отвлек его от пустых мыслей. Он поднял взгляд, и сердце замерло, когда увидел на пороге пекарни Каспара с запечатанной коробкой. К нему с улыбкой вышла Надин. Дидье не слышал, о чем они говорили, но в этот момент все ожидания и надежды, все, что смогла пробудить в нем семья Эль-Магриби, оказалось раздавленным этой картиной. То, как долго они разговаривали, не оставляло сомнений: за ним действительно следили, и нужно было серьезнее относиться к предупреждениям Грегори. Больше опустошенный, чем обозленный, он вернулся в Монтрей и, пытаясь забыться; стал думать, где достать нужные медицинские принадлежности. Несколько дней он топтался по черному рынку и так и не смог найти ничего из списка, кроме касторового масла, которое сразу приобрел. Время бежало быстро, и Дидье начал переживать, что нужного они не найдут вовсе. Он стал нервничать: Надин работала на гестапо; в подземелье вот-вот должна была родить девушка; план по приему беременности оставался недоработанным; возможности связаться с Селин, понять, что она подготовила и как будет действовать, не было; при этом нужно было узаконить свои любовные походы, демонстрировать брак с Исидорой, изображать послушного нациста — и все навалилось таким комом, что он переставал выдерживать напряжение. Днем, в конце апреля, когда они с Исидорой находились дома, он подхватил ее под локоть и привел в свою комнату. Она испуганно смотрела на него и медленно потянулась к заколке на волосах, но Дидье, нагнувшись, тихо прошептал: — Сейчас, после того как я это сделаю, ты вызываешь службу скорой помощь. Тебя, как мою супругу, впустят внутрь на посещение, и я передам тебе все, что нужно. Ясно? Приходи после того, как я проведу там ночь. На вопрос, что случилось, скажешь, что я поскользнулся. — Он указал на подготовленное ведро, половую тряпку и на лужу, которую специально разлил. — Что ты делаешь, Дидье, стой… Совершенно обезумев от отчаяния, он схватился за тумбу и, прицелившись к углу, со всей силы дернулся назад и резко ударился лбом об острый край. Он упал мгновенно, схватившись за лицо; сквозь пальцы потекла кровь. Исидора, ошеломленная произошедшим, потеряла контроль и самообладание. Она выскочила в гостиную, позвонила в скорую и вернулась к Дидье. Он рассек себе лоб, проведя острым углом идеальную вертикальную рану. Она сразу поняла, что это нужно будет зашивать. Прибывшая служба скорой помощи забрала его и, как и предполагал Дидье, оставила в больнице на два дня после того, как врачи зашили распоротый лоб. Голова болела сильно, ему давали аспирин для снятия боли, но таблетки он прятал в карман брюк и, корчась, просил еще, делая вид, что лекарство не помогает. Так он накопил двенадцать таблеток за первый день и понимал, что этого хотя бы должно хватить Барбаре, которая наверняка мучилась сейчас в канализации сильнее, чем он на теплой больничной койке. Ночью, несмотря на головокружение и темноту перед глазами, он босиком прошел по коридорам. Двери, ведущие к медикаментам и инструментам, были заперты на ключ. Он пробрался к стойке регистрации, где медсестры тихо спали на стульях. Он действовал осторожно, взял скрепку со стола и вернулся к двери. Это был единственный раз, когда ему не было стыдно за то, что он взламывал замок. Дидье собрал все нужное, завернул в рубашку, сделав импровизированный мешок, вернулся в палату и спрятал его под подушкой. Глаза он так и не смог сомкнуть, ожидая Исидору. Она пришла, когда часы пробили восемь. В ее тканевом мешке лежали яблоки, домашняя одежда и тапочки. Достав вещи, она положила внутрь украденное ночью. На этом они распрощались. Его выписали через два дня, и, хотя голова еще раскалывалась при каждом шаге, он понимал, какая ответственность лежит на нем, особенно теперь, когда осталось меньше недели. Вернувшись домой, он молча сел напротив Исидоры в гостиной, и она сказала: — Через два дня я дам ей касторовое масло. Вечером следующего дня должны начаться роды. — Тогда я переезжаю в Барбес, — ответил он спокойно. Грегори он сообщил об этом, когда тот пришел с фотоаппаратом в руках, и юноша, в свою очередь, передал новость Селин. Девушка кивнула, пытаясь собраться, и не чувствовала волнения так остро, как почувствует в предстоящий день. Грегори уговорил Фридриха пойти на выступление Селин; тот согласился явно без охоты из-за того, что сам юноша не смог бы прийти на представление. Это на мгновение посеяло панику в сердце Грегори. Он сказал девушке, что Фридрих может не дослушать ее до конца, но Селин уверенно заявила, что у нее есть готовый план и им не стоит беспокоиться. Дидье, несмотря на приглашение лично от оберштурмбаннфюрера, сообщил, что на выступление не придет из-за сильной головной боли, но пригласил его после выпить чаю около двенадцати. Офицеру гестапо это показалось странным, но Дидье пояснил, что из-за травмы головы спит днем, вечером работает, а ночью бодрствует. Оберштурмбаннфюрер по просьбе юноши пригласил на это выступление всех офицеров, которых хорошо знал и с которыми был близко знаком. Франсуа Алабар в предвкушении вечера начал подготавливать зал для приема высокопоставленных гостей. Волновались все, начиная от Каспара, который не любил музыку, до Дидье, который не спал нормально пятые сутки. Оставалась эта злополучная ночь, и действовать все решили строго по ранее оговоренному плану. Четвертого мая 1944 года Барбара приняла касторовое масло, и на следующий день, в семь часов вечера, у нее отошли воды. Исидора подвесила фонари, чтобы появился хоть какой-то свет. Дидье ринулся в типографию. Головная боль усиливалась с каждой минутой растущего напряжения и паники. Он чувствовал, что в любой момент может потерять сознание, но не имел на это права. Нужно было дожить хотя бы до конца этого дня. В типографии он провел полчаса, после чего сделал звонок в квартиру Грегори. Юноша сидел за столом, дожидаясь сигнала, но сразу не ответил. Отсчитав несколько секунд и прочистив горло, он поднял трубку. Оба были предельно осторожны. Их прослушивали. — Грегори, добрый вечер. — Добрый. Что-то случилось? — Нет, ничего серьезного. Просто посмотрел те фотографии, что ты делал в среду. — Ну? — Не нравятся. Свет лег плохо, и эта повязка на голове смотрится тупо. — Могу переснять. — Да, придется. Завтра. — Хорошо. — Ты знаешь, с этими фотографиями такое ощущение, что наша работа никогда не будет закончена. Хоть трижды снимай — все равно найдется, к чему придраться. — Понимаю, — спокойно ответил Грегори. — Переснимем, как скажешь. — Тогда до завтра. Будь на связи. Короткие гудки Грегори так и не дослушал, медленно поднимаясь с места. Селин, сидевшая напротив, вопросительно на него смотрела. Он кивнул. Девушка тяжело вздохнула, скрывая дрожь в руках, и пошла в коридор. Их ждали кабаре и зал, полный гостей. Дидье возвращался в Барбес окольными путями, вновь петляя по улицам Парижа: через Лувр, набережные и бульвары. Машину он оставил у типографии, обратно их должен был отвезти Грегори. Вернулся он к девяти часам в подземелье, когда роды уже шли полным ходом. Идя через темные тоннели, он с каждым шагом все отчетливее слышал громкие крики девушки. Мужчина ускорил шаг. Страх, что снаружи могли услышать, сильно охватил его. Пальцы ног и рук начали неметь, когда он добежал до места. Жаклин стояла на коленях рядом с Барбарой и стискивала ее ладонь. Обе были мокрые от пота. Исидора держала таз с теплой водой, где плавали белые тряпки. Барбара закрыла лицо локтем и рвано тянула воздух. С каждым усилием она выгибалась, и Исидора шептала, чтобы она дышала медленно и глубоко. В глазах усиливалась боль, и она уже не контролировала голос. В подземелье остался только крик, который мог выдать всех. Дидье опустился рядом, выхватил из сумки сложенное полотенце, намотал на руку и поднес к ее лицу. — Кусай, не кричи, кусай меня. Она впилась зубами в ткань, а он подался ближе, чтобы ее крик ушел в его руку. Полотенце намокало слюной, и при каждом усилии она сжимала его руку так, что он переставал чувствовать пальцы, но взгляд опускать он не решался, чувствовал, что мог потерять сознание. — Молодец, — сказал он, чувствуя онемение в пальцах, — дыши, на счет три. Раз… два… Зал кабаре был полон людьми, шум стоял неимоверный. В основном это были служащие, чиновники и офицеры. Они сидели за столами, распивали вино и поедали поднесенные закуски. Музыканты уже разыгрывали тихие мелодии. Грегори стоял в самых дверях, натянув кепку на лицо, и посматривал на наручные часы. В половину двенадцатого он должен был прибыть к приюту при церкви Святого Венсана де Поля. Пока что он наблюдал за празднеством и больше всего за Фридрихом, который сидел рядом с Каспаром и смотрел на музыкантов, шепотом переговариваясь со своим подчиненным. Когда на сцену вышла Селин и ее улыбка, мягкий, нежный голос озарили весь зал, люди затихли, и первые строчки, пропетые на немецком, слегка взбудоражили слушателей. Грегори расслабил плечи. Он снова посмотрел на Фридриха — тот уже не переговаривался, а с интересом смотрел на сцену и, особенно, на девушку, что пела им с яркой улыбкой песни, которые она ненавидела всем сердцем. Под землей, в городе, что потерял свой дух борьбы, шли тяжелые роды. Жаклин вытирала лоб Барбары, шептала ей слова поддержки. Исидора проверила пульс, снова положила ладонь на живот: — Начинается потуга. Барбара, слушай меня. Когда скажу — тужься. Дыши, не рви себя. Еще одна волна боли прошла по телу, и Барбара выгнулась, но сдержала крик, вцепившись зубами в руку Дидье. Он не отдернул руку, только прижал ее крепче к лицу девушки. Вода в тазу уже была мутной. Исидора мелькнула взглядом к Жаклин: — Подай новую простынь. Жаклин все делала одной рукой, второй не выпуская ладонь Барбары. Губы ее молились беззвучно. Наконец живот вздрогнул сильнее, чем прежде, и Исидора присела, ловя дыхание девушки: — Сейчас. Тужься. Весь воздух вниз. Хорошо… еще… Барбара дрожала, мышцы сводило болью, и Дидье слышал, как трещит кость под ее зубами. Пот обливал всех, дышать в подземелье было трудно, и лишь тусклый свет подвешенного фонарика, направленный на матрас, придавал хоть какое-то ощущение жизни. Барбара сквозь слезы истошно мычала в руку Дидье и тяжело дышала через нос. — Еще немного… — настойчиво произнесла Исидора. — Я вижу голову. Держись, слышишь? Держись. На счет три тужься снова. Раз… два… Десять часов сорок пять минут. Грегори нервно поглядывал на часы и не мог избавиться от тревоги, пока Селин продолжала свое выступление. Гости, привыкшие к немецким песням, предавались разговорам и беспрерывному хохоту. Было видно, что Фридриху быстро наскучило сидеть и слушать песни, которые он знал наизусть. В какой-то момент Грегори, как и Селин, заметил движение. Фридрих осторожно надевал китель и фуражку, явно собираясь покинуть помещение. Тогда Грегори уже не смог оставаться на месте и решил выдать себя, показав, что присутствовал; подойти к нему, заговорить, попытаться вновь усадить. Весь шум зала стал незначительной помехой, и все внимание сузилось до одного высокого силуэта у сцены, который медленно поднимался, застегивал пуговицы на мундире и не смотрел на сцену вовсе. Следующим местом его визита был бы дом Дидье. — В завершение своего выступления, — произнесла Селин; ее голос остановил шум, разговоры и даже Фридриха, — я хотела бы исполнить свою самую любимую песню. Уверена, она понравится и вам. Спою ее а капелла. Фридрих медленно сел на место, а Грегори с облегчением вернулся к выходу, скрестив руки на груди и напряженно глядя на сцену. Девушка оглядела зал. Свет прожекторов и слабых ламп падал на ее лицо, окрашенное белилами, и лишь темные вьющиеся волосы отражали блеск ярче, чем помада на губах — единственное, что осталось ей в память о родителях. — Мы встретимся снова, — медленно начала она, и весь зал замер на этих первых строках. Фридрих, сидевший до этого расслабленно, подался корпусом вперед. Грегори испуганно смотрел на девушку и беззвучно шептал: — Что ты делаешь… — Не знаю где, Не знаю когда, Но я знаю — мы встретимся… Одним светлым днем. Тихий шепот прошел по всему залу, даже музыканты вжались в свои стулья и испуганно смотрели на Селин. — Просто продолжай улыбаться, Так, как улыбаешься всегда, Пока голубое небо Не выглянет из серых туч. Когда шепот и вопросительные взгляды уже открыто обратились к Фридриху, он все еще сидел. Но, оглянув зал — своих офицеров, их жен, гостей, солдат — и увидев на их лицах удивление, раздражение и даже зарождающееся презрение, он резко поднялся, и стул громко заскрежетал по полу. — Прекратить немедленно! Немедленно, слышите?! Но Селин, не реагируя, продолжала улыбаться и пела мягко и спокойно, почти с насмешкой: — Не могла бы ты передать привет Людям, которых я знаю? Фридрих шагнул ближе к сцене, лицо его полыхало злостью: — Я приказываю замолчать! Это государственная измена! — Передай им, что я скоро вернусь… — Селин Лафорж, вы арестованы! За открытую дискредитацию армии Третьего Рейха и публичное исполнение вражеской пропаганды. Снять ее со сцены. Немедленно! Он бросил уничижительный взгляд на Франсуа, который стоял у края сцены с ошарашенным лицом, и тот приказал вышибалам вывести ее. Двое рослых мужчин поднялись на сцену и быстро направились к девушке, которая все еще стояла, улыбаясь и глядя на них. Их остановило ее движение. Селин вынула из чулка маленький револьвер, сняла с предохранителя и направила на них, улыбаясь и продолжая петь: — Они будут рады узнать, Что когда ты провожала меня, Я пел эту песню. Грегори стоял, как прикованный, и не мог пошевелиться или вмешаться, потому что там, за стенами кабаре, под землей, его ждала другая сфера ответственности, а здесь он был беспомощен, и любое движение могло быть воспринято как предательство. Несмотря на это, он невольно сделал шаг, и в тот момент их взгляды встретились. Селин покачала головой и направила пистолет на Фридриха. Это движение вызвало бурную реакцию всех офицеров — они выхватили оружие из кобур и направили на девушку. Фридрих поднял руку, останавливая их, но в любую секунду был готов отдать приказ на расстрел. — Немедленно опустите оружие, иначе мы откроем огонь. Считаю до трех. Раз… два… — Мы встретимся снова, — с улыбкой произнесла она, и в уголках глаз, отражаясь в отблеске света, показались слезы. — Не знаю где. Не знаю когда. Но я снова встречу тебя. Она была готова выстрелить в Фридриха, но взгляд зацепился за дальний силуэт, медленно идущий к сцене. Появление Феликса в кабаре было совсем некстати. Она видела, как он идет; единственный, кто не держал оружие в руках. Он смотрел на нее сквозь свои очки, и в этом взгляде было безмолвное «остановись». Перед глазами мелькнуло все — если он подойдет, все станет ясно даже такому доверчивому человеку, как Фридрих. Под расправу попадут не только она или Феликс, но и Грегори, и все остальные за ними. — Одним светлым днем, — закончила она холодно и, перенаправив пистолет на Феликса, дважды выстрелила в него, а затем открыла огонь без разбора по остальным. Череда выстрелов пала и на нее. Обрушенная пулями, летящими одна за другой, пронзающими тело, она рухнула на сцену. Последний вдох. Она смотрела на прожекторы, хотела улыбнуться, но не смогла. Последний выдох вышел вместе со слезами. Шум поднялся в кабаре страшный. Яркий свет ламп вспыхнул, все ринулись к сцене, несмотря на то, что офицеры преграждали путь. Грегори метнулся к выходу, поглядывая на часы. Времени медлить не было. Было уже одиннадцать часов и пятнадцать минут. Канализацию наполнил пронизывающий крик Барбары — последнее усилие, тяжелый выдох, и в полумраке тоннеля раздался слабый, хриплый плач, такой маленький, что у всех на секунду перехватило дыхание. Исидора аккуратно приняла ребенка на руки, быстро завернула его в чистую простыню, потерла грудь, заставляя малыша дышать ровнее. Жаклин закрыла лицо руками, улыбаясь и плача одновременно. Барбара обмякла. — Жаклин, теплая вода, еще одна простыня. Дидье, дай нитку и ножницы. Ее руки двигались быстро и точно. Она нашла место между ребенком и плацентой, прижала пуповину двумя пальцами, чтобы остановить поток, и подвязала тонкой стерильной ниткой. Еще одну перевязку сделала на расстоянии пальца, затянула узел, проверила натяжение. Взяла ножницы и перерезала пуповину между двумя перевязками. Кровь не брызнула. Исидора протерла носик и рот теплой тряпкой, провела по спине, стимулируя вдохи, следила, как грудная клетка поднимается ровно. Убедившись, что дыхание стало спокойным, она обернула малыша сначала в тонкую простыню, потом во вторую, плотнее: один слой впитывал влагу, другой сохранял тепло. Завернув, она положила ребенка в руки Дидье и закрепила легкой перевязью, чтобы малыш не соскальзывал и оставался прижатым к его груди. Дидье устало смотрел на ребенка — крошечный, бесконечный смысл прожитой боли. — Тихо, тихо, — шептала Исидора, накрывая Барбару одеялом. — Все. Все закончено. — Нам нужно выдвигаться, — прошептал Дидье, поднимаясь на ноги и придерживая рукой малыша. — Барбара, Жаклин, запоминайте. Никаких лишних движений, покой и отдых. Мы принесли керосиновую грелку, кипятите воду, чтобы она была теплая. Кровотечения нет — это хорошо. Если вдруг начнется, прижимайте полотенца, делайте все, чтобы его остановить. Если боль внизу живота продолжится, нужно сделать легкий массаж. Это на первое время. Молоко сцеживайте постепенно, не до конца, только чтобы снять боль. Прикладывайте холодные тряпки к груди… Да поможет вам Бог. Исидора быстро вымыла руки в тазу, накинула пальто и оглянулась в последний раз на них. Жаклин коротко кивнула, прижимая к себе Барбару, стараясь ее согреть. Исидора хотела бы остаться, но Дидье, державший на руках ребенка и устало глядевший на нее, показал на часы и позвал за собой. Они выбрались наружу. Весенний воздух ударил в нос своей свежестью. Осторожно оглядевшись по сторонам, Дидье жестом приказал следовать за ним, петляя по узким улочкам Барбеса. Они вышли резко из-за угла и остановились, когда прямо в конце длинной улицы показались двое солдат вермахта. — Бежать… — прошептал Дидье, медленно пятясь назад. — Стоять! — крикнул один из солдат, заметив движение в сторону от них. — Бежать! — сорванным голосом повторил Дидье. Исидора больше ничего не видела, кроме его спины. Малыш тихо плакал в его руках, пока Дидье сбивался с дыхания. В глазах мутнело, свет уличных фонарей резал зрение. Он петлял по Барбесу, стараясь запутать преследователей, но солдаты не отставали. Их шаги гулко отражались от стен, и звук тяжелых сапог приближался все быстрее. Убежать казалось невозможным. Он бежал, не различая перед собой домов, мостовой, знакомых улиц. Повернув за угол, он резко остановился, и Исидора столкнулась с ним. Дидье, держа ребенка на руках, в ужасе смотрел на Надин. Он проклинал Барбес за то, что тот был таким маленьким, что все дороги сходились в две главные улицы и несколько переулков, где невозможно было укрыться. Проклинал Надин за то, что выходила на работу после одиннадцати вечера. Проклинал и себя — за то, что попался на глаза той, кто служил и передавал сведения Каспару. Позади быстро приближались шаги и крики. Надин вслушалась в голоса, посмотрела на шевелящийся комочек в его руках и на девушку рядом, потом снова на Дидье — бледного, с запекшейся кровью на перевязанной голове. Он уже тянулся к карману за ножом, не видя иного выхода, кроме как дать отпор всему миру. Время застыло, и никто не произнес ни слова. Только Надин, нахмурившись, тихо сказала с уверенностью: — Я их задержу. Бегите. Ну же! Она бросилась мимо них, а Дидье остался стоять в оцепенении. Через секунду раздался ее голос с соседней улицы: — Это я! Я бежала от вас! — Стоять! Не двигаться! — Это была я, месье… — Еще один шаг и… В шуме улиц прозвучало несколько выстрелов. Все происходило так быстро, что требовало мгновенного решения. — Ну! — Исидора встряхнула его за плечо. — Бежим! У нас не осталось времени! Дидье быстро взглянул на нее, развязал узел на спине и вложил ребенка в ее руки. — Теперь ты одна. Отсюда прямо и выйдешь к церкви, — прошептал он и, развернувшись, со всех ног ринулся назад. — Но… — Беги, пока улицы окончательно не проснулись! Исидора не была такой медлительной, как Дидье, и решительно побежала по улице, все дальше уходя от него и скрываясь с ребенком за поворотом. Таким бездумным он не был никогда. Ради женщины, которую знал лишь по коротким встречам и мягким жестам с ее стороны, он не стал бы рисковать жизнью. Она толкала его на решения, которые могли стоить жизни не только ему. Но, услышав выстрелы, ее крик и приказ остановиться, он уже не думал о гестапо, не думал о Каспаре, который приносил ей в пекарню загадочную коробку. Сейчас ему нужно было убедиться, что эти выстрелы были в воздух — в дом, в дорогу, в окна, куда угодно, только не в нее. Дидье остановился за углом и быстро выглянул. Девушка лежала на асфальте, прижатая к земле. Ее руки были связаны наручниками за спиной. Последний туман спал с его лица, и в сердце поселилось что-то безумное, когда он увидел, как вооруженные мужчины, действуя с холодной уверенностью, держат женщину и раскидывают по мостовой все, что было в ее сумке. Он быстро осмотрел узкий переулок, где уже могли проснуться жители; натянул шапку как можно ниже, чтобы свет ночных фонарей не позволил разглядеть его лицо, достал нож и медленно двинулся к ним со спины. Мужчины грубо переговаривались, стоя близко друг к другу и просматривая ее документы. Он не хотел делать этого, не хотел возвращаться к убийству, но удар сапогом по бедру девушки стер все сомнения и границы. Дидье сжал нож покрепче и одной рукой взял в удушающий захват первого, а второму вонзил лезвие в горло. Тот упал, захлебываясь, хватаясь за шею, и барахтался на земле. Дидье повалил второго, сжал его голову и резко дернул в сторону, ломая шею. Поднявшись, он подошел к мужчине, выдернул нож из его горла, и жизнь в нем угасла через несколько секунд. Вытер лезвие о его рубашку, спрятал нож и опустился на колени рядом с Надин. — Срочно уходим, слышишь? — прошептал он, освобождая ее от наручников найденными в кармане мертвеца ключами. Девушка в ужасе смотрела на двух убитых мужчин, переводя полный страха взгляд то на них, то на Дидье. — Послушай меня, — нервно пробормотал он, обхватив ее лицо руками. — Бежим ко мне, у нас всего пять минут. От этого зависит твоя жизнь и жизнь твоих родителей. Надин кивнула, поднимаясь на ноги, но попытавшись побежать за ним, прошипела от боли в ноге. Дидье быстро собрал разбросанные вещи обратно в сумку, проверил, не осталось ли улик, и, подхватив ее на руки, побежал в сторону улицы, где она жила. Он завел ее в свою комнату, запер дверь, усадил на кровать и сам опустился перед ней на корточки, сжимая ее руку. — Слушай внимательно. Сейчас ты идешь домой и не выходишь, пока не вернутся родители. Если спросят, почему не пришла, скажешь, что устала и заснула. Ясно? Все это время ты спала у себя дома. — Дидье… — Ты работаешь на гестапо? — Что? Нет… — Тогда зачем к тебе приходил Каспар Штернберг, штурмбаннфюрер? Что он приносил? — Он стал заходить только в апреле, спрашивал у отца про тебя. Мы отвечали, что ты помогаешь нам, потому что мы соседи. — Вы говорили, где я живу? — Нет. Мы ничего не сказали. Отец сразу понял, что с тобой пытаются что-то сделать. — Что он принес? — Радио. — Радио? Вы его где-то ставили? Включали? — Продали на черном рынке. — Слава Богу… Оно было с прослушкой. Но не факт, что дома она не стоит. В пекарне тоже может быть. Молчать. Молчать обо всем! — почти плача сказал он. — Прошу, молчите! Все! — Мы будем молчать, я обещаю. Но ты… — Потом все расскажу, — резко поднялся Дидье, отдавая ей ключи от своей комнаты. — Я приду, когда все уляжется. Береги себя. Он выбежал на улицу и, из последних сил бежал к церкви, где была назначена встреча. Он должен был успеть. Часы показывали одиннадцать тридцать пять. Он уже опаздывал и с горечью понимал, что автомобиль, вероятно, уехал, а вместе с ним — все надежды на спасение не только его, но и остальных. Добежав до церкви, он почти упал от изнеможения, но, увидев машину, перекрестился. Грегори стоял у открытого багажника и махал ему рукой, уже готовый сесть за руль. Дидье подбежал и, едва отдышавшись, забрался внутрь, рядом с Исидорой. — Что с ребенком? Грегори молча указал на лестницу, где лежал маленький сверток, из которого доносился тихий, едва различимый плач. Дидье быстро кивнул, и Грегори захлопнул багажник. Перед тем как сесть в машину, он подбежал к дверям приюта, несколько раз позвонил в колокольчик, постучал, оставил короткую записку, свернутую из клочка газеты, и вернулся обратно. Когда он сел за руль, мотор дрогнул, и машина тронулась, покидая улицы, где еще теплился тусклый свет ночных фонарей. Он держался прямых дорог, стараясь ехать туда, где можно было разогнаться и не быть замеченным. Пересекая Сену, он вывернул вдоль набережной, где вода отблескивала огнями, а ветер ударял в лобовое стекло. Впереди был Монтрей, и он гнал, как мог, чувствуя, как каждая секунда уходит сквозь пальцы. Грегори видел патруль впереди, как солдаты тянутся, лениво поднимаясь, готовясь к очередной остановке, и понимал, что если замедлится — все кончено. Газ в пол, руль в дрожащих руках, сердце бьется в висках. Солдаты ринулись к шлагбауму, но было уже поздно: машина пролетела мимо, оставив за собой только вихрь пыли и крик, растворившийся в ночи. За мостом он больше не видел Парижа — только редкие огни, отраженные в стекле. Время показывало без пяти двенадцать. Когда начались повороты Монтрея, колеса скользили по мокрому асфальту, и его бросало на виражах, но он не сбавлял скорость. Дом Лоренцо показался из темноты, словно точка, где все должно было закончиться. Грегори затормозил, так резко, что их всех качнуло. Он выскочил из машины, открыл багажник и помог выбраться Дидье и Исидоре, которых трясло от усталости и страха. Вдалеке уже гудел мотор. — Селин мертва, — сказал он хрипло, даже не глядя на них. Дидье не ответил. Все, что было в нем, опустело. Он стоял неподвижно, пока Исидора, собрав в себе последние силы, вела его за руку через двор, внутрь дома. Грегори сел за руль и, не оборачиваясь, выехал обратно. Дорога до Белевиля лежала теперь через окраины. Когда его остановил патруль у въезда, он ответил спокойно, не поднимая глаз, что возвращается из-за города, смотрел на звезды, потому что устал от всего. Прибыв в дом в Белевиле, он ощутил, как комната, где прежде жила Селин, стала холодной и пустой. Все, что еще хранило ее дыхание, утратило тепло. Грегори, потерявший все силы, упал на постель, не раздеваясь, и провалился в беспамятный сон. Исидора и Дидье вошли быстро. Она провела мужчину в спальню. Оставалось всего несколько минут, и все зависело от того, успеет ли она сделать все правильно. Дидье был вымотан, и от него нельзя было ждать инициативы. Она помогла ему снять промокшую одежду, переоделась сама, спрятала все грязное в подвале, вытерла тряпкой следы на полу. Вернувшись, включила ночник, поставила стакан воды рядом с кроватью и села на край, поправив ночную сорочку у ворота. Передышки не случилось — в дверь уже стучали. Ей предстояло встретиться с Фридрихом лицом к лицу, без покровителей и свидетелей, с тем, кого она ненавидела всей душой. Исидора поднялась, глубоко вдохнула, вышла в коридор и отворила дверь, сохраняя холодное, презрительное выражение лица. Офицер снял фуражку, коротко кивнул и вошел. — Дидье еще спит? — Ему сегодня совсем плохо. Не понимаю, зачем пошел на работу в таком состоянии. — Как вышло, что он получил такую рану? — спросил Фридрих, следуя за ней по коридору. — Поскользнулся на мокром полу, — ответила она спокойно. — Я предупреждала, что пол вымыт, но он никогда не слушает. Фридрих шагнул в комнату. Дидье лежал, съежившись под одеялом; кожа побледнела, на лбу блестел холодный пот. Офицер медленно подошел к кровати, взял его за плечо и повернул к себе лицом. Вид Дидье был настолько болезненным, что тот сразу же отпустил руку и отступил. — Был бы здесь Лоренцо, он бы его поднял на ноги за один день, — произнес Фридрих, качнув головой. — Вы правы, — тихо ответила она. Этот ответ был единственным, в котором не звучало равнодушие. Фридрих посмотрел на нее, задержал взгляд, чуть заметно усмехнулся и, не сказав больше ни слова, отвернулся к окну. — Я позвоню завтра в больницу и попрошу врача приехать к вам на дом. Справитесь до утра без помощи? — Не стоит беспокоиться, оберштурмбаннфюрер. Врачи говорили, что восстановление будет тяжелым. Это его обычное состояние последнюю неделю. — Хорошо. Не знаете, что хотел передать Дидье? — Нет, он не посвящает меня в свои дела. — Мудрое решение, — произнес Фридрих, коротко кивнул и, сделав легкий поклон, вышел из комнаты, затем из дома. Исидора стояла на кухне и долго смотрела, как свет фар растворяется на соседней улице. Лишь тогда можно было выдохнуть. Она вернулась в комнату, перевернула Дидье на спину и сняла с его лба пропитанную кровью повязку. Швы не разошлись, но рана сочилась свежей кровью. Она принесла последние запасы мазей и бинтов, обработала рану, нанесла мазь и снова перевязала лоб. Дидье смотрел в потолок, медленно моргая, и тихо бормотал себе под нос: — Ты была смелее меня. — Кто-то ведь должен был, — ответила она с легкой улыбкой, поправляя одеяло. — Вот таблетка. Она поднесла ее к его губам, придержала голову, помогая запить водой. — Откуда она? — Одну я оставила на крайний случай. — Откуда в тебе столько уверенности? — прошептал он, глядя ей в глаза. — Столько стойкости. Ты была единственной, в кого я верил меньше всего. — Потому что мне нечего терять, как и всем нам, — тихо сказала она. — Тогда ты был прав. Больше нечего терять. — На самом деле… я чуть не потерял сегодня все. А она… — Ей действительно нечего было терять… Мне жаль. Дидье отвернулся к стене, натянул на себя одеяло и прикусил край, стараясь сдержать дыхание. Через мгновение послышался тихий, сдавленный плач. Исидора, глядя на него, испытала редкую жалость, что шла из глубины человеческой души; не в первый раз она видела, как рушилось чужое мужество под тяжелым бременем. Она положила ладонь ему на плечо, погладила, поднялась и вышла, оставив его одного в комнате, где темнота уже плавно переходила в ночь.