Гроза на заре

Всю ночь Исидора не могла заснуть. Пускай с виду оставалась спокойной, сердце все еще колотилось в бешеном ритме, не желая подчиняться разуму. Когда за окнами начало светать, она накинула халат на плечи, вышла в сад и присела в беседке. Она уже не помнила, когда в последний раз думала о погоде. Последние полгода прошли в постоянном напряжении, в бесконечных событиях, от которых хотелось только бежать. А ведь когда-то ей было важно просто радоваться утреннему воздуху, смотреть на цветущие деревья и чувствовать, как мягкий аромат наполняет сад. В небе плыли легкие облака, и все вокруг заливало розовое сияние рассвета. Ей хотелось слушать птиц, как в прежние годы, когда их пение приносило умиротворение и напоминало, что день начался, что все идет своим чередом. Но теперь эти звуки казались пустыми, будто лишенными смысла. Она думала о том, что будет дальше, что скажет Дидье, какие книги стоит перечитать или изучить заново, чтобы помочь другим. Сердце ее давно отучилось бояться. Даже мысль о возможном аресте или расстреле не вызывала ужаса. Дидье тоже не сомкнул глаз до рассвета. Лежа в холодном поту, он вновь и вновь прокручивал в голове минувший вечер, подсчитывая ошибки. Барбес уже гудел слухами. Их видели. Слишком много свидетелей, слишком много следов. Местные мигранты держались настороже — им не нужен был лишний риск, но возможность выжить всегда перевешивала страх. Если их сдадут, значит, сдадут и Надин, которая теперь считалась соучастницей преступления, за которое расстрел — единственная кара. Он вспоминал, как Исидора бежала — не останавливаясь, почти не дыша, в мужском пальто и шляпе, и понимал, что она оказалась умнее его самого. Он думал и о Грегори — как тот объяснит свое возвращение, как скажет, что не пересек ни один блокпост на выезде в пригород, и все же оказался в Париже. Дидье молился, чтобы Грегори сумел придумать убедительное оправдание, но на себя надежды не возлагал. Единственным выходом он видел возвращение в Барбес, туда, где все началось, где уже наверняка допрашивали свидетелей. Он готов был сдаться, заявив, что напал на Надин и убил двух полицейских, а она сумела сбежать. Это была его единственная возможность спасти хоть одну жизнь. Совершенно обессиленный, с поникшими плечами, он медленно оделся. Тело ломило, голова раскалывалась, губы пересохли, и говорить было почти невозможно, как если бы ночь вытянула из него голос. Неряшливый, усталый, он вышел на улицу и увидел Исидору в беседке — она сидела, глядя на деревья, скрестив руки на груди, нахмурившись и поджав губы. — Я поеду в Барбес, — прошептал Дидье, подходя к ней. Исидора подняла взгляд, и в нем на мгновение мелькнул ужас, который она тут же спрятала. Несколько прядей его темных волос за ночь стали светлее, лицо осунулось, будто он постарел на десять лет. — Зачем? — Сдаваться. Не хочу, чтобы они пришли сюда и втянули тебя. Если начнут спрашивать — ты ничего не знаешь. — Нет, что ты вдруг надумал? — вскочила она, схватив его за руку. — Ты нужен нам, какой еще сдаваться? — Вчера было слишком много ошибок. Рано или поздно они все равно придут. — Но… — Никаких «но». Вчера мы уже потеряли одного человека из-за провального плана. Смерти других я не выдержу. — Дидье, я тебя не отпущу. — Я устал, Исидора, — хрипло выдавил он. — Я очень устал. Она отпрянула, прижимая руки к груди. Его вид — измученного, сломленного человека, в котором едва теплилась жизнь — поразил ее сильнее любых слов. Еще недавно он казался непоколебимым, крепким, полным внутренней силы, а теперь стоял перед ней опустошенный, словно все человеческое внутри него выгорело. Даже Лоренцо, несмотря на все испытания, умел сохранять веру, а Дидье иссяк на ее глазах, и страшнее всего было осознавать, что при всем знании о медицине она не знала, как помочь. Исидора смирилась с его решением, опустилась обратно на скамью и слушала, как он медленно уходит по садовой дорожке, волоча ноги и тихо постанывая от боли. Барбес встретил его утренней свежестью. Он шел медленно, решив принять все, что должно было случиться. Вспомнив слова Надин о том, что расплата за доброту порой дороже, чем за грех, он горько усмехнулся и сжал кулаки, чувствуя, как под ладонями дрожит слабая, еще живая воля к последнему поступку. Барбес. Место, где он всегда был чужаком среди своих. Выходцы из колоний, из дальних стран, подполье, мафия, черный рынок — здесь жизнь никогда не знала тишины. До войны район жил по своим законам улицы, хаотичным, не всегда справедливым. Когда чужие пришли устанавливать свои порядки, старые правила растворились, и многие, забыв прежние времена, стали жить по законам оккупантов. Кормиться ведь было нужно. Он шел медленно, оглядывая узкие улочки, и в глазах стояли слезы. Здесь, где когда-то жизнь кипела громче, чем в центре, слышались редкие голоса. На углах все так же стояли продавцы каштанов, только мешки у них были наполовину пустыми. На лавках у витрин сидели мужчины в поношенных пальто, молча следили за прохожими, и он чувствовал, как пристально — дольше, чем обычно — они смотрят именно на него. Ни один дом в Барбесе не был по-настоящему чужим, но ни один не был и родным. Люди приходили и исчезали, растворяясь в дыме дешевых кафе, в спорах на арабском, испанском, итальянском, французском. Языки смешивались с запахами табака и дешевого вина, с шумом улицы, в котором были усталость, злость и надежда. Дома стояли близко, касаясь друг друга плечами, сырость въедалась в камень, и где-то, за стенами слышался детский смех. Женщины торговали овощами на перекрестках, хотя в ящиках едва оставалось что продавать. С балконов свисало белье, и капли с мокрых простыней падали ему на плечи. Барбес всегда пах дорогой. Пах теми, кто приходил и хотел уйти, но так и оставался. До войны здесь ругались, дрались, смеялись, спорили о футболе и цене на лимоны, сейчас же спорили о патрулях, о карточках, о тех, кто исчез вчера и не вернулся. Он остановился у старого киоска, где прежде продавали лепешки с медом; помнил, как раньше здесь вечерами звучал дудук, аккордеон, иногда гитара. Теперь ставни были заколочены, и тишина стояла такая, будто сам Барбес не верил, что еще жив. Дидье провел рукой по лицу, вытирая слезы. Не знал, возвращается ли сюда как спаситель или как человек, несущий смерть под землю. Но именно здесь, среди тех, кого Франция никогда не считала своими, он ощущал странное, горькое родство. Даже если не любил этих людей, даже если знал, что через несколько минут кто-то укажет на него пальцем и скажет, что именно он убил двух патрульных. Сердце билось гулко. Ноги сами вывели его к тому злополучному переулку. Как и ожидалось, народу собралось немало — полицейские машины, криминалисты, гестаповцы, допросы, жильцы, выглядывающие из окон. Все говорили одновременно, шепот перемешивался с криками. Дидье протиснулся сквозь толпу. Ноги подкашивались, в ушах звенело от собственного пульса, сердце билось так сильно, что казалось — вот-вот упадет прямо здесь, на этой проклятой улице. Он чувствовал, как взгляды цепляются за него, как лица едва заметно отворачиваются и мгновенно возвращается обсуждение прошедшей ночи. Он застыл, когда встретился глазами с молодым мужчиной, говорившим с явным испанским акцентом. Улыбка того была слишком широкой, почти наглой — и Дидье понял: узнал. — Высоченный! Метров два, не меньше! — заговорил испанец, громко, чтобы слышали все. — Глыба! Борода вот такая! — он развел ладони в стороны. — И усы, как у быка! — Лысый! — воскликнула старушка в тугом платке, стоявшая рядом. — Я его видела! Лысый, как колено! Гестаповец нахмурился: — Под два метра? Вы уверены? — А как же! — испанец всплеснул руками. — Я таких, как он, по голове вижу! Он вот так идет, — поднял руку над собой, изображая великана, — потолки задевает! Позади прыснули мальчишки, кто-то захихикал, будто все происходящее было забавой. — С усами, говорите? — уточнил офицер. — Какими усами! — вмешался продавец рыбы. — У него борода до груди, черная, как уголь! Он сам весь черный, как ночь! — А волосы? — не сдавался гестаповец. — Какие волосы, я же сказала: лысый! — старушка толкнула соседа в бок. — Нет-нет, — усмехнулся испанец, — лысый — это когда вот тут, — он ткнул себя в макушку, — а сбоку волосы! Седые, между прочим! Толпа загудела громче. Кто-то добавил: «А может, вовсе женщина была!», кто-то засмеялся. В этом шуме, в этой какофонии лжи и нервного облегчения, Дидье стоял неподвижно. Гестаповец щурил глаза. Толпа говорила одновременно, и каждое новое уточнение сбивало его еще сильнее. — Значит, лысый, но с волосами? Два метра, бородатый или усатый? — он повторял, глядя на свои записи. — Лысый, но с волосами, — уверенно сказал продавец рыбы, кивая с важностью. — Так и есть. — И огромный, — вмешалась старушка, сдвигая платок на затылок. — Настоящий великан. — А глаза зеленые! — выкрикнул мужчина из соседней лавки. — Зеленые, точно! — подхватила женщина у двери, не взглянув на гестаповца. — Темно-синие, как море! — прокричал мальчишка из заднего ряда, и кто-то из взрослых прыснул от смеха. Гестаповец шумно выдохнул; карандаш едва не выскользнул из руки. Солдат сбоку уронил каску, кто-то демонстративно чихнул ему под локоть, рядом снова заговорили — уже громче, чем прежде. Старушка шагнула ближе к Дидье, тронула его за рукав и прошептала хрипло, почти не открывая рта: — Нечего тебе тут стоять. Лучше поешь каштанов. Мы тебе принесли. — Каштанов? — Да, у господина Эль-Хоссейни. Он ждет тебя, — ответила она и толкнула его в сторону улицы. Дидье позволил ей направить себя, сделал шаг, потом второй, и чем дальше отходил от толпы, тем сильнее не понимал, почему никто не выдал его. Они ведь видели все — как он убивал, как бежал, как исчезал в переулке, — но не дрогнули. Каждый из них выбрал врать, будто защищал своего. Он остановился у пекарни Эль-Магриби. За стеклом светился домашний уют. Надин стояла у прилавка, считала полученные за утро талоны и записывала в журнал. Когда она подняла голову, тут же улыбнулась. Несколько коротких слов и Самир, вытирая руки тряпкой, вышел из погреба к нему на улицу. — Почему… почему все… — Барбес помнит, — ответил Самир и протянул руку. — Барбес помнит тех, кто готов умереть за своих. Ветер гнал по мостовой обрывки газет и крошки муки после утренней доставки. Из пекарни тянуло хлебом, и аромат усилился, когда дверь открылась, пропуская на улицу Надин с холщовым мешком в руках. Она остановилась перед Дидье, опустила глаза и протянула ему мешок. — Это от тех, кто видел. — Почему? — спросил он, и голос дрогнул. — Я ничего не просил. Самир подошел к нему ближе, и заговорил тише: — Здесь знают цену тому, что ты сделал. Эти улицы всегда были дикими. До войны здесь жили по своим законам: корсиканцы, бандиты, наркоторговцы, цыганские шайки, сутенеры, мелкие воры. Но даже тогда Барбес не позволял трогать детей. Никто не касался женщин без их согласия. Никто не поднимал руку просто так. Он на секунду замолчал, и в глазах мелькнул страх, когда взгляд скользнул к дочери. — А потом пришли эти, — он сплюнул в сторону, — с патрулями и собаками. Они обыскивали лавки, хватали девушек на улицах, тянули в машины, прикрываясь проверкой документов. Документов… Мы все знаем, что они там проверяли. А когда ты вытащил мою дочь, ты сделал то, что должен был сделать мужчина. Ты не позволил им коснуться ее и смеяться над ней. Для Барбеса это многое значит. Здесь уважают тех, кто отвечает на обиды. Он подошел ближе, положил ладонь на плечо Дидье и улыбнулся: — Ты защитил честь моей дочери. Такое не забывается. Мужчина, который защищает женщину, всегда остается хорошим человеком, даже если весь мир говорит обратное. Дидье опустил голову. Он не знал, куда девать руки; признание было слишком тяжелым, а уважение людей, которых он считал потерянными, — слишком чужим. — Я не герой, просто сделал то, что должен. — Так и бывает, — ответил Самир. — Герои — это те, кто делает то, что должен, когда другие стоят и смотрят. Он кивнул в сторону Надин и мешка в ее руках: — Возьми. Это знак дружбы или хотя бы благодарности. Там немного кускуса с овощами, и жаренных каштанов. В тот вечер тебе понравилось. Дидье дрожащими руками принял мешок. — Папа, оставь нас на десять минут, — тихо попросила Надин. Самир поднял брови, уже понимая, о чем речь, и сказал: — Если что, не вздумай брать у него лишнее. У него уже все есть. — Мужчина прищурился, посмотрел на дочь и на Дидье и, не дожидаясь ответа, вернулся в пекарню, закрыв дверь. Надин медленно перешла дорогу, и Дидье пошел за ней тем же неторопливым шагом. Ему было трудно привыкнуть к покою — еще полчаса назад он прощался с жизнью, а теперь словно заново родился, все еще сломленный, но по-новому живой. Девушка присела на каменную ограду у церкви, и он сел рядом. Оба смотрели на пекарню: Хадиджа подметала пол, Самир протирал полки. Утренний свет ложился на стены и лица, делая улицу теплее, чем она была на самом деле. — Действительно… Есть в этом что-то умиротворяющее, — сказала Надин, улыбнувшись. Дидье смотрел на ее усталые глаза, на тень под ресницами; вслушивался в спокойную манеру говорить и почувствовал, как тревога ночи отпустила его тело окончательно. — Как отец узнал? — спросил он тихо. — Один торговец рассказал ему утром. Здесь все знают друг друга, — ответила она шепотом. — Барбес как маленькая деревня. Мигранты помогают друг другу, особенно в тяжелые времена. Моего отца уважают многие — он делился хлебом, когда другим нечего было есть. Как и ты… ты всегда пропускал женщин вперед, а потом ждал конца очереди. Люди запоминают такое. Не бойся. Никто не выдаст. Все, что было, останется между нами. Она посмотрела на него внимательнее, чуть нахмурив брови. — Скажи … ребенок твой? — Нет! — Дидье резко поднял голову. — Нет, детей нет. Ни жены, ни семьи. Никого. Я один. Совсем один. Надин тихо рассмеялась, смягчив неловкость. — Ну тише ты, я просто спросила. Откуда такая рана на лбу? Что случилось там, под землей? Тебя видели прошлой ночью выбирающегося из люка. — В канализации сейчас две женщины, — сказал он, наклонившись ближе, чтобы их не слышали. — Одна была беременна, вторая недавно привезена. А рана… долгая история. — И что ты собираешься делать? — Мы вывозим тех, кого держат в одном месте против своей воли. Не всегда удается назвать это спасением, но другого пути нет. Держим их под землей, в старых тоннелях. Там безопаснее, чем наверху. Хотя теперь и туда не пробраться — после всего, что я натворил, патрули прочешут район. Надин смотрела в сторону пекарни, потом снова перевела взгляд на него. — А если попробовать провести их под нашу пекарню? — спросила она тихо. — У нас всегда есть еда и доступ в подвал, откуда можно спуститься в канализацию. Это риск, но, возможно, самый надежный путь. — Это слишком опасно, — покачал он головой. — Если найдут, погибнете все. — А если не попробуем — погибнут они. — Нужно найти способ вывести их на улицу. Провести незаметно, а потом снова пропасть под землей, чтобы никто не догадался, откуда они появились. — Зачем идти наверх, если можно провести их по туннелям? Там нет людей, меньше шума, и шансов больше, чем наверху. — Мы можем и потеряться там. — Через постукивания. В канализации все эхом отзывается: три удара камнем по стене — знак. Один будет отвечать с твоей стороны улицы, второй — с пекарни; так мы найдем друг друга. Чтобы не заблудиться, оставим пометки — узелок нитки. — Но я не хочу, чтобы твоя жизнь, и жизнь твоей семьи была под угрозой. — Разве спускаться в канализацию из пекарни не будет безопаснее, чем выходить на улицу? Ты ведь работаешь не один — отвечаешь и за остальных. — Я соглашусь, но при одном условии. В случае чего ты должна полностью слушаться меня: и в разговорах с немцами, и во всех вопросах безопасности. Только так я смогу защитить вас. — Договорились, — сразу ответила Надин. — Весь Барбес вчера видел, что произойдет, если та ответственность упадет только на одного. Сегодня вечером ты сможешь пробраться туда? Мы прикроем тебя, а как найдем путь переведем их ближе к нам. Дидье ответил кивком. Некоторое время они сидели в тишине. Надин улыбнулась чуть шире, и не глядя на него, произнесла: — Теперь на «ты»? — После пережитого, пожалуй, да. — Сегодня вечером сделаем задуманное. Ночью пройдешь мимо нашей квартиры — проверь, нет ли прослушки. Родителей я предупредила, они согласны помочь. — Приду к восьми. — Договорились. Девушка попрощалась и ушла обратно в пекарню. Дверь звякнула колокольчиком, и все вернулось к обычному ритму жизни. Дидье посидел еще немного, наблюдая за происходящим со стороны. Еще год назад наблюдателем был вовсе не он. Надин заметила его в тот день, когда он появился в Барбесе впервые за долгое время. Было холодно — январь сорок второго года. Он стоял в очереди за буханкой хлеба. Не ругался, не толкал локтями, не спорил, просто стоял и ждал. А когда перед ним оказался старик, которому едва хватало талонов, Дидье отступил на шаг и тихо сказал: — Пусть он возьмет мою очередь. Надин стояла за прилавком с хлебным ножом в руке и не понимала, почему вдруг сжалось сердце. Он был невысоким, плотным, коренастым; густые волосы слегка вились, на подбородке проступала щетина, а взгляд был усталым. Глаза — то, что запомнилось ей сильнее всего. Вечно хмурые и настороженные, но сама их анатомия будто навсегда вывела на его лице отпечаток грусти и боли; резко опущенные уголки не позволяли даже самому гневному взгляду до конца стать жестоким. С тех пор она смотрела на него чаще, чем следовало. Иногда он проходил по улице, тяжело ступая и глядя себе под ноги; иногда заходил вечером за черствым батоном; однажды проводил до дома соседских детей, которым было страшно идти одним. И ни разу не пришел просить для себя. Позже Надин узнала, что он живет напротив, но так и не решилась подойти. Казалось неправильным тревожить человека, который держит все в себе. И все же каждый раз, когда звенел колокольчик, она вздрагивала, надеясь, что это он. Часто ей становилось неловко перед самой собой: взрослая женщина и не может сказать простое «здравствуйте» без дрожи в голосе. Она видела его под дождем, когда он отдавал плащ мальчишке. Видела, как он помогал поднимать ящики с овощами, когда сломался подъемник. Видела, как он молча оплачивал хлеб за женщину. Этого было достаточно, чтобы понять его характер. Она видела в нем человека доброго сердцем, но боящегося это показать, прикрывающегося хмуростью или резким словом. Когда Дидье ушел от пекарни, Надин подошла к окну. Он шел по улице медленно, и она смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол. Дидье не вернулся домой, а сразу же пришел в типографию. Заняв рабочее место, он позвонил домой — звонок удивил Исидору, успевшую за последние два часа и примириться, и расстаться, и попрощаться с ним. — Ты почему звонишь? В ее голосе был холод. Он усмехнулся и хотел сказать, что она не рада его возвращению, но пришлось удержаться: осторожность важнее. — Звоню сказать, что люблю тебя, — прокряхтел Дидье, откидываясь на спинку стула. — Алло? Алло?! Гудки были хорошим знаком. У Исидоры нрав всегда был жестким, значит, ничего не изменилось. На протяжении всего дня Дидье ждал Грегори. Тот объявился лишь во второй половине дня и выглядел суровее, чем раньше. Голубые, яркие глаза стали холодными, словно вчерашний день вытянул из него все тепло. Мужчина провел его сразу же на балкон, облокачиваясь о перила и заглядывая на улицы, полные людей. Грегори наклонился рядом, сцепил руки в замок и после длинной паузы тихо прохрипел: — Фридрих собирался уйти. Она задержала его настолько, насколько могла. Сначала спела английскую песню, а потом забрала на тот свет с собой трех офицеров. — Знаешь, где ее похоронили? — мрачно спросил Дидье. — Нет. Обычно их вывозят в общие могилы, где хоронят вместе с заключенными. Нет места, где можно попрощаться с ней. — Улица Клиши, пятьдесят пять. — Театр де л’Увр? — Там они познакомились. Можно хотя бы цветок оставить. — Она не любила цветы. — А мне все равно, — нахмурился Дидье. — Я хочу попрощаться и извиниться, а делать это умею только так. Грегори кивнул, не собираясь спорить. Это всегда было невозможно, даже если правда была на твоей стороне. — Что придумал с патрулем? У тебя нет регистрации, как ты выезжал из Парижа. — Пока меня не спрашивали, я собираюсь молчать. Чем меньше они видят, тем лучше. Через месяц скажу, что патруль спал, и я спокойно проехал мимо. А кто будет проверять, что случилось месяц назад, — пусть сами разбираются. — Каспар следит? — Я не знаю. Я давно его не видел — он исчез с поля зрения. Возможно, готовит почву для облавы, так что будь на чеку. — Что с девушками в борделе? — У одной выбито колено, нога непослушная. Возможно, скоро придется с ней распрощаться, когда начнутся жалобы. — Адрес доставки меняется. Сен-Люк двенадцать, пекарня. Люди в ней готовы помочь. — Уверен? Сейчас никому стороннему нельзя доверять. — Тогда они бы сдали меня сегодня за убийство двух патрульных. Весь Барбес видел, но они сговорились и не выдали. Если бы им так необходимо было сотрудничать с властями, то сделали бы это сразу. — Дело даже в другом… Выдержат ли эти люди постоянное напряжение? Каждый немец будет вселять страх; начнется паранойя, у кого-то сорвется голова, и тогда они сдадут. — Но ты же не сдаешь, хотя у тебя есть все причины. — У меня есть единственная цель, — выпрямился Грегори, посмотрев Дидье в глаза. — Тьерри Саварр, Франсуа Алабар, Каспар Штернберг и Фридрих Лангервальд. Все они понесут наказание. — Юношеский максимализм твое спасение от паранойи, — тяжело вздохнул Дидье, стукнув по перилам и выпрямившись вслед за ним. — Давай, сделай мне пару фотографий и езжай по своим делам. Полчаса, несколько хороших снимков — и на этом они распрощались. Дидье отсидел до половины восьмого и сразу же рванул из типографии в Барбес. Утром он чувствовал опустошение, а теперь был воодушевлен: мысль о том, что ему помогли и за него заступились, давала силы держать спину ровнее. Первым делом он остановился у пекарни Эль-Магриби. Надин была на месте и, увидев Дидье, осторожно выглянула наружу. — Надо открыть люк. Я постою на стороже. Запах пшеницы встретил его теплым объятием и исчез, как только он спустился в подвал. Света было мало — две лампочки — но держались крепко и давали достаточно света для подвала. Даже подвал здесь оставался чистым и аккуратным. Тяжелые бочки он оттащил в сторону. Бетонная плита, которая вела в подземелье, выделялась среди пола, но была засыпана мукой. Дидье сразу понял: придется подсыпать муку каждый раз, когда они будут выходить из канализации. Он поддел плиту балкой, стоявшей у входа, и отодвинул ее в сторону. Резкий запах отходов ударил в лицо, и пришлось зажмуриться, пока глаза не перестали слезиться. Он посветил фонариком внутрь: лестница была цела. Спустившись вниз, он не увидел разницы между этим участком и канализацией той улицы. Нужно было лишь идти влево. Дидье быстро вернулся в пекарню и вышел на улицу. У входа уже ждали Самир и Хадиджа. Мужчина пожал ему руку и спросил: — Я могу отпустить туда дочь? — Никого там быть не должно. Они не будут пачкать мундиры. — Хорошо. Моя жена проводит тебя, а я останусь здесь. Надин протянула Дидье камешек и ленты для отметок пути. На этом они молча разошлись. Хадиджа и Дидье шли размеренно, направляясь на улицу Гут-д’Ор. Дидье тяготило молчание; ему легче было бы слушать нотации Самира или хотя бы прямой упрек. Но молчание Хадиджи, ее внимательный взгляд на дома и морщина от боли в коленях делали паузу тяжелой. — Мадам Эль-Магриби… У Надин такие же красивые волосы, как у вас? — Волосы? — переспросила Хадиджа и посмотрела на него так, что он сразу ссутулился. — Ну… вы не носите платка, а Надин носит настоящий хиджаб… Женщина хмыкнула сухо, почти устало, медленно переставляя ноги. — Волосы… — повторила она холодно. — Вы мужчины всегда начинаете с того, что можно зацепить глазами. Дидье кашлянул, смутившись: — Я не… это просто вопрос. Прошу прощения. Хадиджа приостановилась на секунду, повернулась к нему плечом и взглянула с презрением. — Я не ношу платка потому, что выросла в Марокко среди женщин, у которых была работа, жара, дети, мука на руках с утра до ночи. Мне было не до этого. А Надин носит не потому, что религиозна, как Самир, а потому, что решила так сама. Я не спрашиваю у нее почему и вам, месье Бертран, тоже не советую. Дидье растерялся, потер нос, пытаясь подобрать слова: — Я не имел в виду ничего плохого. Просто интерес. — Интерес, месье Бертран, — перебила она мягко, — роскошь тех, кто ничего не боится. Моя дочь многое пережила, прежде чем вы заметили ее на улице. У нее свои причины закрываться. Она наклонилась чуть ближе, оценивая его, и Дидье снова ссутулился. — Пока вы спрашиваете про ее волосы — вы не тот человек. Не торопитесь, — сказала она уже мягче и продолжила путь. — Женщина показывает свое не тому, кто любопытствует, а тому, кто докажет, что рядом безопасно. Они снова шли в тишине. На повороте к улице Хадиджа коротко сказала с болезненной улыбкой: — У нее волосы красивые. Очень. На этом разговор оборвался, и они перешли к действию. Дидье остановился у люка, дождался ее короткого знака и сразу опустился в подземелье. Первым делом он проверил, все ли в порядке с Барбарой. Девушка крепко спала, свернувшись калачиком под одеялом на грязном матрасе. Рядом сидела Жаклин, меняя на ее лбу холодные повязки. — Как она? — Жар, но кровотечения не было. Вроде бы все обошлось, месье. — Сегодня мы переберемся в более безопасное место. — Но Барбара не может ходить… — Я понесу ее на руках, не переживай. Я скоро вернусь. Он вернулся к исходной точке и пошел в противоположную сторону. Фонарик мигнул и погас; тьма стала такой плотной, что стены потеряли форму. Дидье остановился и прислушался к звукам, но, кроме шума стоков, не было слышно ничего. Наощупь, ведя ладонью по сырой стене, он достиг перекрестка. Проведя руками по камню, он нащупал небольшой выступ балки, привязал ленточку и ударил камнем по стене. Глухой звук прошел по тоннелю, отразился и затих. Над ним гудел город. Ответ пришел тихий, неровный, будто человек не знал, как правильно повторить ритм. Дидье узнал его сразу. Он рванул вперед почти бегом, но звук быстро стих. Он остановился, повернул назад, прошел мимо ленточки, прислушиваясь так внимательно, как не прислушивался ни к чему за последние месяцы. На следующем пересечении, где свет из высокого люка падал тонкой полосой, он снова ударил по стене. Ответ прозвучал ближе, с тем же ритмом. Дидье шел почти вслепую, стараясь дышать ровно, будто от этого зависело, услышит он следующий стук или нет. Тьма окружала со всех сторон, в ней чувствовалась плотность, устойчивость, и страх уступил место вниманию. Он ориентировался по стуку, по едва уловимым паузам между ответами, перестал полагаться на ощупь и следовал только за этим мягким, упрямым постукиванием камня. Постепенно звук стал совсем рядом. Он вышел на широкий перекресток тоннелей. Вдалеке просачивался слабый луч — свет, пробивающийся из люка. — Надин? — позвал он осторожно. — Дидье? — отозвалась она. Голос прозвучал рядом, вместе с легким дыханием, и он понял, что она стоит в нескольких шагах. Дидье машинально вытянул руку вперед. Пальцы скользнули в пустоте и наткнулись на ее ладонь. Девушка ощупала его руку до локтя и, ухватив покрепче за рукав, потянула за собой. — Идем, тебе нужно найти подходящее место. — А случайно фонарика у тебя нет? — Я про него забыла, — с досадой промолвила она. — Но в пекарне он есть. — Хорошо, возьмем его и сразу же примемся за дело. Надин вела его вперед, и он шел, ориентируясь уже не по тьме, а по ее движению. Под ногами стали попадаться ровные камни, впереди мерцал слабый свет из подвала пекарни. Он проводил ее до лестницы и остался ждать внизу. С появлением фонарика дело пошло быстрее. Петляя по канализации, они добрались до маленького убежища. Не сговариваясь, они молча принялись собирать вещи, и Жаклин помогала им с таким же усердием. Надин не показывала ужас, который испытала, увидев, где жили девушки и в каком состоянии были. Она смотрела на их измученные тела и уставшие лица с тяжелой тоской. Новое прибежище они устроили за следующим поворотом от спуска из погреба — там было суше всего и не проникал свет. Дидье донес Барбару на руках. Надин спустила с помощью отца ведра с чистой водой и принесла бумажный сверток, опустилась перед Жаклин и положила его ей на руки. — Это?.. — Хлеб. Только что из печи. Девушка разорвала пакет, разломила багет и оставила большую часть для Барбары, а сама набросилась на свой кусочек, быстро прожевывая его со слезами. Дидье сидел рядом, смотрел себе под ноги и тяжело вздыхал, пока Надин рассматривала Жаклин в тусклом свете. Бледная кожа, кривой нос с неправильно сросшейся перегородкой, белесый шрам над ключицей — все говорило о долгой боли. Она ела хлеб с улыбкой, такой чистой и счастливой, что эта улыбка оставалась радостью только для нее самой. — Мы будем спускаться к вам каждый день, — прошептала Надин. — Мой отец и моя мать тоже будут вам помогать, когда у нас будет возможность. — Ваш отец? — хрипло промолвила Барбара, сжимая края одеяла. — Да, он очень хороший человек. Он накормит вас свежей едой, разными пряностями. Вам не нужно его бояться, он всем помогает. — Мы все равно не в том положении, чтобы выбирать, — промолвила Жаклин, присев ближе к Барбаре и, взяв ее хлеб, стала отламывать маленькие кусочки и подносить к ее губам. — Скоро прибудет третья девушка. Она не может ходить, нога не двигается вовсе. — сказал Дидье. — Что с ребенком? — тихо спросила Барбара. — Он в интернате при церкви. Не стоит волноваться, он в безопасности. Дидье и Надин еще немного посидели рядом; помогли обустроиться, подогрели еду из консервов. Надин пообещала принести из дома одежду, которую носила раньше, чтобы вернуть им хотя бы мимолетное ощущение нормальной жизни. Конечно, это было не обязательно. Они и так были тепло одеты в шерстяные мужские свитера и брюки, но, возможно, яркие вещи, шарфы, платки помогли бы им на время забыть, что живут под землей. Выбравшись из канализации, Дидье задвинул плиту обратно, присыпал мукой и придвинул ящики сверху. На кухне шла активная работа. Самир вместе с Хадиджей замешивали тесто в огромных жестяных тазах и накрывали его, чтобы оно вскоре подошло. Увидев их обоих в проходе, Самир вытер лоб рукавом и стряхнул муку с рук. — Проводишь Надин до дома? Я не успел посмотреть, что с магнитофоном. Кажется, он сломался. — Да, посмотрю. Что еще из техники стоит проверить? — Телефон. Но он вроде рабочий. — Посмотрю на всякий случай. Дидье и Надин уже собирались выйти из кухни и направиться домой, но Самир так громко кашлянул, что Дидье резко остановился и шагнул назад, заглядывая на кухню. — Я сегодня справки наводил, — сказал он медленно. — Оказывается, лицо ты в Барбесе знакомое. Еще до войны. — Ну… да, бывал. Заглядывал. Так… — он попытался улыбнуться, но вышло криво. — Время такое было. — Заглядывал, значит. Надин поспешно шагнула ближе, накрыла крышкой кастрюлю, стараясь отвести разговор: — Мы, наверное, пойдем. Уже темнеет, скоро комендантский… Самир выставил ладонь, останавливая ее жестом. — Ты понимаешь, зачем я тебе сказал, что знаю о тебе? — Возможно, не стоило узнавать… — Стоило, — перебил Самир. — Я хочу знать, кто ходил по тем местам, из-за которых мужчина теряет уважение. — Месье Эль-Магриби, это было очень давно, до войны… — До войны? — спокойно переспросил Самир. — А руки у тебя помнят? — Я тогда был другим. Слишком распущенным и бесконтрольным… — И язык у тебя был другим? — Самир ибн Аббас Эль-Хоссейни, — резко прервала мужа Хадиджа. Самир осекся мгновенно, глаза расширились от ужаса. Он распрямился, отвел взгляд и мгновенно изменился — суровость исчезла, осталась послушная растерянность. Надин тоже застыла, обернувшись к матери. Дидье почувствовал себя свидетелем семейной тайны и на всякий случай тоже сделал вид, что ему страшно. Хадиджа медленно вытерла руки о фартук. Лицо оставалось спокойным, но холодный взгляд заставил напрячься всех присутствующих. — В нашем доме, в нашей пекарне, — начала она тихо, — мы не обсуждаем это. Ни при гостях, ни при соседях, ни при тех, кого считаем друзьями. И уж тем более — не при моей дочери. А она моя дочь тоже, если ты не забыл. Успокой свое мужское самолюбие, Самир. Мужчина тяжело сглотнул и продолжал смотреть в пол. Рука дрогнула, будто он хотел возразить, но не посмел. — Ты хочешь говорить о прошлом? — Хадиджа… — пробурчал он, поворачиваясь к ней. — Я не закончила, Самир. Он тут же замолчал. — Если ты хочешь защищать честь дочери, делай это, не превращаясь в того, от кого ее защищаешь. Самир, понятно ли это? — Да, дорогая. Прости меня, — смутился он и покорно вернулся к столу, бурча под нос невнятные слова и хмуро замешивая тесто. — Все. Пусть идут. Ночи еще холодные, дочь устала, мужчина тоже. Мне не нужны такие разговоры между хлебом и тестом. Хадиджа убрала строгий тон и, добродушно улыбнувшись, сказала: — Спокойной ночи, месье Бертран. Берегите себя. — Спокойной ночи, — заикаясь, промолвил он и сделал поклон. Вечер был действительно холодным, весна подходила к концу, но до лета было еще далеко. Они шли быстро и молча; обоим было неловко после разговора. Квартира была такой же, как он ее запомнил: все стояло на своих местах, те же стулья, тот же стол, те же вазы. Дидье не терял времени, снял обувь, прошел вглубь комнаты и увидел магнитофон, выдернутый из розетки и поставленный в центр стола. Он присел на стул и подозвал Надин, закатывая рукава рубашки до локтей. Девушка подвинула табурет и села рядом с ним. — Что именно беспокоит? — Папа говорит, что звук плохо регулируется. — Надо будет посмотреть, что внутри, может, контакт отошел. Есть отвертка? Надин ушла в спальню и принесла коробку с инструментами. Дидье быстро нашел отвертку, раскрыл заднюю крышку магнитофон и проследил взглядом за контактами. — Вот, контакт отошел, — хрипло сказал он, показывая Надин на крошечную черную коробочку, вставленную возле динамика. Он провел пальцем по черному проводку, который шел вдоль корпуса и был подключен к питанию, и вел только к одной маленькой коробочке — той самой, что смотрелась чужеродно. — В следующий раз пользуйтесь аккуратнее. Магнитофон старый, а новых сейчас нигде не найти. Надин чуть наклонилась вперед, хотела всего лишь рассмотреть магнитофон, но наклон получился слишком глубоким, и она оказалась почти у самого его плеча, так близко, что ее дыхание коснулось его скулы. Она оперлась ладонью о край стола и скользнула взглядом вниз — сначала на разбросанные винтики, потом на его локоть, а затем уже на сами руки, оголенные до середины предплечья. И взгляд у нее зацепился — не на секунду, а так, словно она неожиданно увидела то, о чем не собиралась думать вслух: темные прожилки вен под кожей, широкие пальцы с мазками краски, маленькие неровные шрамы, белесые, почти незаметные. Дидье почувствовал этот взгляд сразу. Легкая дрожь прошла по телу; дыхание сбилось, и ему пришлось сделать короткий выдох, чтобы не выдать это. Он выпрямил плечи, делая вид, что тянется к проводку. На деле он брал секунду, чтобы вернуть дыхание; она сидела слишком близко, и тепло ее руки почти касалось его предплечья. Он перевел осторожный взгляд на ее лицо. Дидье заметил, что перестал дышать, внимание ушло в ощущение ее близости — движения плеча, легкий сдвиг ткани платья, дрожание платка, который наклонившись, коснулся его руки. Он не улыбался — улыбка была бы слишком громкой для такого момента, — но уголки губ мелькнули легким, почти незаметным движением, которое мог бы заметить только тот, кто сидит так же близко. Ему пришлось опустить взгляд, чтобы она не увидела, как странно и остро отозвалось ее тихое любопытство внутри него. Дидье осторожно вернул пальцы к проводам, стараясь, чтобы руки не выдали дрожь. — У меня что-то на руках осталось? Чернила? — Нет, — сказала она спокойно, хотя в голосе была чуть заметная дрожь. — Просто смотрела. — Руки как руки. Ничего красивого. Волосатые, как у обезьяны. — Они… Они просто сильные. Видно, что ты человек трудолюбивый. — Сильные? — Да. Такими руками можно держать все что угодно. — Ты меня смущаешь, — нервно посмеялся он. — Я думал, ты смотришь, потому что там, не знаю, грязь или шрам. — Нет. Просто смотрела. Похоже не надо было. — Почему? — Потому что ты и так слишком много думаешь о себе. Он хрипло рассмеялся, бегло бросая взгляды то на магнитофон, то на девушку. — Значит… — он наклонил голову. — Лучше не смотреть? — Лучше не смотреть. Ее взгляд на секунду встретился с его. Он сжал пальцы на магнитофоне так сильно, что пластина щелкнула; от этого звука оба невольно вздрогнули. — Дидье, — сказала она тихо. — Мы же должны говорить о работе. — Да. — Он наклонился к магнитофону, прикручивая обратно крышку. — О работе. Только о работе. Его взгляд упал на ее руки — тонкие, аккуратные. Она придерживала крышку так, что запястье четко обозначалось, и от этого внутри у него что-то дернулось слишком резко. — Ты если будешь так близко сидеть, — произнес он почти шепотом, — я в жизни ничего не соберу обратно. — Тогда… — она чуть отодвинулась, всего на пару сантиметров, так мало, что он все равно ощущал ее тепло. — Не смотри на меня. — Ты первая посмотрела. — Я не хотела, чтобы ты понял неправильно. — Понял совершенно неправильно. Она вдохнула быстро, отдернула руку, локтем задев его запястье. От этого по его телу прошел резкий, почти болезненный отклик. — Ты в порядке? Дидье медленно выровнял дыхание, вернув магнитофон обратно на стол, и резко поднялся с места. — Да. Что еще надо было починить? Надин молча указала на телефонный аппарат, и мужчина так же молча кивнул. Он понимал, что внутри они увидят то же самое. Девушка отвела Дидье в спальню и показала на два торшера. Он был здесь впервые. Комната была разделена на две части шторкой, висевшей по середине комнаты. По левую сторону стоял громоздкий дубовый шкаф на всю стену, рядом с ним у стены — большая двуспальная кровать, а у ее изголовья выключенный ночной торшер. Дидье сделал шаг внутрь, оглядывая старые стены, увешенные картинами и фотографиями Рабата, и вязанными марокканскими платками — плотные, с четким рисунком: охристые линии, бирюзовые и темно-красные штрихи, строгая геометрия звезд и дуг. Он сделал еще один шаг и почувствовал под стопами мягкую поверхность. На полу лежал плотный тяжелый ковер с тем же повторяющимся мотивом: густые линии, замкнутые фигуры, узкие дорожки орнамента, уходящие к краям. Темный насыщенный оттенок делал ковер почти живым, а строгие уверенные узоры придавали комнате ощущение устойчивости и порядка. Комната была тише и мягче, чем строгая гостиная. Вторая половина комнаты была такой же украшенной, но скромнее. У стены рядом с окном стояла вторая кровать, а у противоположной — шкаф. На прикроватной тумбочке лежало несколько книг, рядом стояла фотография, обращенная лицевой стороной к постели. — Твои родители тут выглядят не очень счастливыми, — заметил он, выкручивая лампочку и пытаясь занять разговором неловкость. — Какие же они были в молодости… Сразу видно, что ты их дочь. — Они мало что говорят о своей молодости и о том, как познакомились. — При этом неприязни друг к другу они не испытывают, — произнес Дидье, заглядывая в патрон торшера. — Не припомню, чтобы они когда-либо ругались. У них разные характеры, но этот брак скорее похож на дружеский союз. Любовь между ними есть, просто выражается иначе. — Как же? — Дидье вновь взялся за отвертку и стал откручивать патрон. — Неловко, наверное, — смущенно пробормотала она. — Папа очень религиозных взглядов, а мама не совсем. Она, конечно, верит, но не так рьяно цитирует каждую строчку, как он. По этой части я на стороне мамы. — Его это расстраивает? — Скорее помогает. Париж не то место, где слепо следуют писанию. Люди здесь другие, и менталитет другой. Папе было поначалу тяжело, но, сам знаешь, Барбес полон таких, как мы, и он быстро нашел свою компанию. — Тяжело прожить жизнь в одних правилах, а потом пытаться выживать в другой среде, далеко от дома. — Дидье подозвал Надин ближе и указал на еще один черный проводочек с коробочкой на конце. Девушка расстроенно вздохнула и сделала шаг к окну. — Лампочки хорошие, менять не надо, — бормотал он, возвращая все на место. — Когда появятся на рынке и их будет много… тогда поставим все новое. — Хорошо, — безэмоционально ответила она, все еще стоя у окна. Дидье потоптался, оглядывая спальню, и сделал неуверенный шаг к ней. — Пойдем. Я провожу тебя до пекарни. — Я думаю, я сама пройдусь… — А я не спрашивал, — хмыкнул мужчина, выходя из комнаты. — Пошли, пока окончательно не стемнело. Шли они медленно, и неловкость между ними не рассеивалась. Дидье не мог терпеть подобную тишину. — Слушай, по поводу тех слов… — Не обращай внимания, — отмахнулась девушка. — Папа все принимает близко к сердцу, думает, как будто все живут так же, как в Тегеране или Рабате. Ты не должен оправдываться за образ жизни, который присущ не только тебе одному, но и многим французам. — Но он прав. И я не хотел бы, чтобы мое прошлое мешало нам общаться. Меня это… — Дидье, — осторожно остановила его жестом Надин, — я не спрашиваю тебя о каждой девушке в твоей жизни, о твоем прошлом и ни о том, каким ты был в юности. Если бы мне это было важно, я бы спросила сразу. — Не спросила бы. Потому что ты не привыкла спрашивать о таком. Как ты это скажешь? «О, месье Бертран, а вы не подскажете, пожалуйста, сколько раз за день вы посещали бордели до войны?» — Бордели, значит… — Ну вот о чем я и говорю, — с досадой хлопнул себя по ноге Дидье. — Это сразу заставляет задуматься о том, какой я человек. — Ты не похож на того, кого описывает мой отец каждый раз, когда говорит о тебе. — Что он обо мне рассказывает? — Что ты неблагоразумный. — Возможно. — Нахал. — Могу согласиться. — Самовлюбленный пошляк. — Ну… — протянул Дидье, быстро бросая взгляды на дома. — Может, когда-то и был… — Попробуй докажи это моему отцу. Он каждый раз показывает на твое окно и твердит, что ты за мной следишь. Что я ему скажу? — Ну, — хрипло выдавил он, почесав затылок. — Я вроде бы таким не занимаюсь. — Вот я про то же. Поэтому не бери в голову слова отца, он просто сильно переживает и не знает, как по-другому выразить заботу. Он человек таких нравов. Я тебе доверяю, и этого должно быть достаточно для нашей дружбы и нового дела. Дидье сильно поник. Ему снова приходилось врать. Да и что он мог сказать? Правду? Это выглядело бы смешно даже как оправдание: «Я думал, что ты, Надин, агент гестапо, и наблюдал за тобой через бинокль». Возможно, Надин бы и поверила, а Самир уже заряжал бы пистолет, поэтому эту историю он решил оставить при себе и унести с собой в могилу. — Запомни одну фразу, — прошептал Дидье, когда они остановились у входа. — «Наша работа никогда не будет закончена». Ты услышишь ее от нужного человека. Предупреди родителей тоже. Распрощались они у дверей пекарни. Дидье всю дорогу до дома обдумывал найденную прослушку в доме Эль-Магриби. Это означало, что кто-то очень хорошо знает о его связи с этой семьей, а значит, и за ним самим теперь следили особенно пристально. Нужно было соблюдать не просто осторожность: избегать лишних слов, не говорить откровенно ни с кем, даже с Грегори, и подавать сигналы только жестами. Голова снова разболелась от навязчивых мыслей. Он хотел сохранить достоинство, хотел доказать, что старается стать лучше и способен на добрые поступки, но объяснить это можно было только правдой, но посвящать семью Эль-Магриби в этот мрак он не хотел. Им было достаточно того, что под пекарней теперь жили две несчастные девушки, которым требовался уход. Остальное раскрывать он не имел права. В молчании и предельной осторожности прошел целый месяц. Второго июня поздно ночью Грегори остановился на улице Сен-Люк и быстро вышел из машины. Улица была пуста, шагов патрульных не слышалось, окна не выдавали слежки. Он коротко постучал в дверь пекарни, отвлекая от работы всех присутствующих. Открыть хотела Надин, но остановил ее Самир, увидев высокого и широкоплечего молодого человека. Взяв в руку метлу, он нахмурился и отворил дверь, крепко держась за ручку. — Добрый вечер. Чем могу быть полезен? Грегори оглядел улицу, склонился к нему и тихо прошептал: — Наша работа никогда не будет закончена. Самир сразу же поставил метлу в сторону и кивнул, выходя из пекарни. Грегори провел его к багажнику и быстро открыл крышку. — Закройте собой, чтобы не было видно, — шептал он, поднимая на руки измученное, едва дышащее тело. Мужчина, собравшись, следовал указаниям и прикрывал их собой, пока они не оказались внутри. — На заднем сиденье мешок куркумы, Дидье передавал, — успел сказать Грегори, когда они спустились в подвал. — Я постою за прилавком, — сказала Надин матери и вышла на улицу за мешком. Спускать девушку по лестнице в канализацию было трудно. Она едва держалась за Грегори. Самир спустился первым; Грегори, одной рукой держась за лестницу, второй удерживал ее. Мужчина принял девушку на руки уже внизу и, дождавшись юношу, провел его к новому тайному месту. — Здесь новый карман? Им не холодно? Всего хватает? — спросил Грегори, помогая Самиру уложить девушку на матрас рядом с остальными. Барбара и Жаклин сразу же склонились над новоприбывшей, осматривая лицо, глаза, руки, ноги. Хадиджа, спустившись следом, сняла с плеч платок. — Отойдите, у нее кровь. Грегори и Самир подчинились и вышли из темного кармана, оставив Хадиджу. — Как ее зовут? — тихо спросил Самир. Юноша не ответил сразу, прислушиваясь к болезненным стонам за спиной и женскому шепоту. — Лилиан. — Если все это не закончится, как долго они будут здесь? Они состарятся и умрут… — Как я и говорил, наша работа никогда не будет закончена. Грегори пригляделся к Самиру и невольно удивился; таких людей рядом с Дидье он не помнил. Даже на службе у мафии тот держался с французами, корсиканцами или итальянцами, а к арабам не приближался. — Почему Дидье вам доверяет? — А почему он не должен доверять? — нахмурился Самир. — Он человек подозрительный, ему не свойственно полагаться на тех, кому он раньше не доверял. — Мальчик, — кашлянув, начал Самир, — здесь работает моя единственная дочь. У меня больше ничего нет. Мне есть что терять. Я бы не предложил свой кров, если бы не Надин. Раз Аллах дал нашей семье возможность спасти несколько жизней, значит, так должно быть. А ты? Почему мы должны доверять тебе? — Грегори Саварр. Это мое имя. За мной тянется слишком много связей, и, если услышат мою фамилию — разбираться не станут. — Саварр? Ты сын того человека, который создает сеть кабаре в Белевиле? О нем недавно писали в газете. — Эти девушки, — сказал юноша, — из одного из его притонов. Пока есть возможность, мы спасаем тех, кого можем. Больше я не скажу, месье… — Самир ибн Аббас Эль-Хоссейни Эль-Магриби, — протянул ему руку мужчина. — Можно просто Эль-Магриби. — Мне нужно ехать, месье Эль-Магриби, — пожал он руку. — Через несколько дней к вам придет девушка, она занимается лечением, принесет отвары и мази. — Есть еще люди у вас? — Только мы трое и ваша семья. — Вас мало. — Нас всегда было мало. Грегори сделал короткий поклон и покинул канализацию. Надин ожидала его у входа, нервно поглядывая на улицы, но с появлением юноши спокойно выдохнула. Перед тем как сесть в машину, он взглянул на нее и спросил: — Дидье спрашивал, есть ли еще пожелания, кроме куркумы? — Все, что он даст, мы используем. — Доброй ночи, мадемуазель Эль-Магриби. Через двое суток днем в пекарню пришла Исидора и, сказав нужные слова, протянула им мешок со всем необходимым. Хадиджа заверила, что состояние девушек улучшилось и что каждый вечер спускается к ним. Исидора лишь кратко объяснила, для чего нужны отвары и мази, и так же быстро ушла, как и пришла. Она, в отличие от других людей из их небольшой подпольной группы, строго следовала инструкции и не задерживалась на месте дольше десяти минут. Шестое число изменило все. Начало июня стало знаком для тех, кто жаждал справедливости, свободы и жизни. Грегори узнал об этом первым: Тьерри Саварр принес весть, появившись в кабаре. На рассвете союзники высадились в Нормандии. Впервые за этот год юноша едва сдерживал слезы, стоя перед отцом, но как только остался один, удержаться уже не смог. Он бросился бежать по улицам Парижа, лавируя между прохожими, сдерживая восторг и не до конца веря, что это правда. Он влетел в типографию, распахнув дверь так резко, что перепуганный Дидье едва не выронил чашку кофе. Грегори подошел ближе и крепко обнял его, хлопая по спине, чувствуя, как поднимается облегчение и уверенность. — Союзники высадились в Нормандии, — выдохнул он едва слышно, но сказанное рядом прозвучало сильнее любых криков. — Франция будет свободна. Дидье остолбенел. Он не мог двигаться и говорить. В груди исчезло прежнее напряжение, а затем поднялось другое чувство, теплое и мощное, настолько сильное, что он боялся, как бы оно не разорвало его изнутри. Он не замечал, как медленно тянется в улыбке, широкой и искренней, той самой, которой не улыбался со времен своей юности. Мужчина опустился в кресло, но сидеть не смог — тело поднялось само, и разум не позволил ему оставаться неподвижным. Он выбежал следом за Грегори, и прежде чем успел осознать собственные действия, уже мчался по улицам к дому Лоренцо Дюрана. Сегодня страх ушел. Сегодня надежда вернулась. Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев и освещало сад. Исидора склонилась над клумбой, ухаживала за стеблями, поправляла листья и = поливала фиалки, вдыхая их запах. Наступало лето, и теплый воздух, пахнущий землей и травами, наполнял сад тишиной. Она услышала торопливые шаги раньше, чем подняла голову. В нескольких шагах стоял Дидье, тяжело дыша после долгого бега. Его глаза светились, а на губах появилась широкая улыбка. Исидора замерла, наблюдая за ним, потому что никогда прежде не видела его таким. Перед ней стоял не тот человек, что угрюмо работал в типографии и сдерживал каждую эмоцию. Сейчас перед ней стоял человек, охваченный надеждой. Исидора выпрямилась, отряхнула руки, поставила их на бока и с легкой улыбкой посмотрела на него, ожидая объяснений. — Они пришли, — сказал он, пытаясь удержать дрожь в голосе. — Союзники высадились во Франции. Скоро они будут здесь. Осознание пришло к ней постепенно. — Скоро Франция будет свободна, — продолжал он, едва удерживая желание выкрикнуть это вслух. — Скоро правосудие свершится. У Исидоры участилось дыхание, и в первый миг она хотела обнять его, но удержалась. Дидье уловил этот порыв по движению ее руки, и протянул кулак, предлагая простой жест. Она улыбнулась и легко стукнула кулаком о его. Скользнув взглядом по саду, Дидье резко опустился на колени прямо в землю, забыв о чистом костюме, закатал рукава рубашки и взял в руки тяпку. Он оглядел клумбу, затем, с тихой усмешкой и наигранным восторгом, произнес: — Ну что же у нас тут? Синие, белые, красные. Не просто цветы, это настоящее знамение. Как я мог этого не заметить… С непривычной для себя поспешностью он стал перекапывать землю совсем не там, где следовало. Исидора опустилась рядом, вновь берясь за работу. — Тогда, — тихо заговорила она спустя время. — Тогда мы узнаем, где он? Дидье крепче сжал рукоять тяпки, посмотрел на землю, затем на Исидору и кивнул: — Да. Если он жив, он скоро вернется домой. Потом выпьем в хорошей компании. Исидора прищурилась, играя с ним в привычную перепалку: — В хорошей компании? Я думала, ты с девушками не пьешь. — Почему бы и нет? — Разве ты не ненавидишь девушек? — Я… Я не ненавижу девушек. Щеки его вспыхнули, и он вновь наклонился к земле, делая вид, что полностью сосредоточен на грядке. Исидора наблюдала за ним с легкой улыбкой, наслаждаясь его смущением. — Ты меня удивляешь, — сказала она, поднявшись и подходя к лейке. — Но я рада, что теперь девушки для тебя не проблема. Она на мгновение задумалась, затем хитро наклонила голову: — Надеюсь, это не значит, что ты уже выбрал себе невесту и собираешься привести ее в дом? Будет неудобно. — Она подняла руку, показывая золотое кольцо. — Это надо будет исправить самым первым делом. Дидье, склонившийся над клумбой, тут же замер. Он медленно поднял голову, посмотрел на нее так, будто его ударили по голове, и бросил тяпку. — У меня никого нет! — выпалил он так быстро, что Исидора не смогла сдержать смех. — Ну конечно, конечно. Просто уточняю. А то вдруг мне придется уступить тебе мою комнату, чтобы молодая семья жила в полном уюте. — Боже, избавь меня от тебя. — Ой, ну не притворяйся, что не рад. Кто еще скажет тебе честно, что ты страшный брюзга и жить с тобой — сущий ад? — Да уж, очередной день без комплиментов. — Ну а что? Готовишь ты плохо, убираешься еще хуже, разговариваешь как дьявол. — Может, есть плюсы? — Когда ты молчишь, ты думаешь. Думать дано не каждому… Что будем делать дальше? — У правительства теперь другие заботы. За нами не числится ни кража документов, ни дела, связанные с правительственными структурами. Но бдительность все равно сохраняем, продолжаем работать так же, как раньше. Сейчас наступают самые напряженные месяцы. — Будет сделано. Исидора, напевая себе под нос, медленно поливала фиалки, и в этом утре уже было что-то, что можно было назвать надеждой. Новость о грядущем освобождении каждый переживал по-своему. Грегори встретил ее в одиночестве, провожая солнце, медленно уходящее за крыши Парижа. Он сидел на крыше кабаре, наслаждаясь теплом последних лучей, позволявших ему на мгновение забыть о холоде, который долгие месяцы сковывал город и людей в нем. Он улыбался. Сердце гулко стучало, и мысли о том, что все может измениться, придавали ему силу, которой у него давно не было. В пальцах он сжимал помятую фотографию, края ее потрепались, а изображение постепенно стиралось. Грегори провел большим пальцем по едва различимым силуэтам Лукаса и Селин, затем посмотрел на небо, озаренное золотом заходящего солнца. — Думаю, она думала о тебе, когда умирала. Я уверен, она думала о тебе. Последние лучи солнца, отражаясь в его глазах, заставили их блеснуть, и трудно было понять, что это — свет или просто боль, которая остается с человеком до конца его дней. Пока союзные войска продвигались вглубь Франции, неся на своих знаменах долгожданную свободу, Дидье и Исидора продолжали поддерживать свое подпольное дело, не ослабляя хватки даже на фоне грядущей победы. Он продолжал работать на два фронта: печатал нацистские листовки с лозунгами о борьбе против союзников и одновременно предоставлял финансы семье Эль-Магриби. В середине июля в типографию ворвались люди в форме. Дидье, склонившийся над столом, где только что подписывал подтверждение на очередную партию листовок, замер, едва подняв глаза. Он не успел вымолвить ни слова, как руки резко заломили за спину, а лицо прижали к рабочему столу. Он ясно представлял, как те же сапоги топчут полы дома Лоренцо, как из комнаты выводят девушку, закованную в наручники, так же, как сейчас ведут его. Как то же самое делают и с семьей Эль-Магриби, обыскивая их пекарню и дом, переворачивая все, что могло бы их выдать, а после, заметив плиту в подвале, спускаются под землю, где уже полгода девушки ждут дневного света. Дидье слышал, как срываются с полок книги, как рвутся и падают на пол бумаги, как листают и бросают документы. Его мир рушился в этом грохоте, и пока солдаты волокли его из помещения, он все еще пытался оглядеться, бросая последние взгляды на свой кабинет. В отделении гестапо его не допросили сразу. Его избивали методично, с паузами, чтобы он не потерял сознание. Он лежал на холодном полу, залитый собственной кровью, с простреливающей болью в боку, и видел перед собой только лицо Надин. Мысль о том, что ее могли схватить и увезти, сводила с ума. После длительных избиений, его усадили на стул и привязывая к спинке стула. Голова была тяжелой, под глазами наливались синяки; нос, губы, скулы, брови были разбиты. Рубашка прилипла к спине, во рту стоял вкус крови. Фридрих вошел первым, не торопясь, словно пришел на обычный разговор. За ним вошел Каспар, с той самой самодовольной линией губ, которую Дидье уже успел возненавидеть. Оберштурмбаннфюрер поставил стул напротив и сел, сцепив пальцы. Каспар остался сбоку, облокотившись о стену, с папкой в руках. — Месье Бертран, — спокойно сказал Фридрих. — Вас обвиняют в связях с подпольем. Это серьезно. Лучше сразу говорить правду. — Я не член подполья, господин оберштурмбаннфюрер, — хрипло ответил он. — Лишь печатаю заказы и слишком много пью. — Слишком много пьет, — повторил Каспар, переворачивая листы. — Интересно. Тогда начнем с того, что не имеет отношения к выпивке. Объясните, почему вы так неожиданно женились в декабре сорок третьего года. Быстро, без помолвки и ухаживаний. С чего такая спешка? Дидье медленно выдохнул, чувствуя, как ноют ребра. — Я знаю ее с сентября сорок третьего. Она жила у Лоренцо, вы это знаете. Лукаса убили, Лоренцо отправили в ссылку, дом опустел. Я понял, что больше не хочу возвращаться в пустые комнаты, и предложил ей брак. Она тоже осталась одна, поэтому согласилась. Нам так стало легче. Фридрих смотрел на него внимательно. Каспар чуть приподнял брови. — И вот вы женитесь, — продолжил он, — и почти сразу продаете все, что у вас есть. Квартиру вашего покойного брата. Оставляете только типографию и дом с Сен-Клу, при этом там не живете. Почему? — Дом в Сен-Клу требует ухода, а у меня нет на это времени. Квартира Лукаса была его, и я не хотел жить в его стенах. — А машину? — холодно уточнил Каспар. — Машину вы оставили. — На ней я развожу заказы и езжу к заказчикам. Вы сами пользовались моей машиной, когда нужно было перевезти груз. Я оставил ее по той же причине, по которой не выбросил печатный станок. — Хорошо. Дальше интереснее. Вы продаете недвижимость, получаете крупную сумму и одновременно с этим регулярно оказываетесь в Барбесе. Район, который никак не связан ни с типографией, ни с вашим прежним кругом общения. Он далеко и от площади Бастилии, и от Монтрея, где вы живете с женой. Зачем? — Потому что в Барбесе живет женщина, — тихо сказал он. — Не моя жена. Фридрих чуть поднял голову. Каспар ухмыльнулся, но промолчал, давая говорить дальше. — Ее имя нам известно. Сможете назвать? Или у вас другая легенда… — Надин Эль-Магриби, — прокашлялся Дидье, глядя себе под ноги. — Она работает в пекарне. Я познакомился с ней еще до росписи с Исидорой. Иногда закупал у них хлеб. После смерти брата я искал утешение в этой семье. Потом все стало сложнее. Он поднял глаза и, сквозь боль на лице, попытался улыбнуться. — Я продолжаю ездить туда, потому что Надин Эль-Магриби моя любовница. В Барбесе меня не увидят те, кто знает мою жену. Да, Исидора несколько раз появлялась там, мне об этом говорили. Возможно, она уже подозревает меня в измене, но мы еще не обсуждали это. Нас пока не ловили, — он выдохнул, — я трачу на нее деньги. На секунду в комнате стало тихо. Фридрих слегка отвел взгляд, будто это его не касалось. Каспар поджал губы. — Значит, деньги с продажи квартиры ушли на любовницу из Барбеса. Удобная версия. — Не все, — поправил Дидье. — Но да, значительная часть. Остальное ушло на типографию. На зарплаты, ремонт машин, взятки поставщикам бумаги. Вы сами знаете, как сейчас работает хозяйство. — Тогда следующий вопрос, — не отступал Каспар. — Почему вы так тщательно скрываете свои перемещения? Прослушка в вашем доме показывает: дома вы говорите мало. По телефону — почти ничего, кроме дел. У вас что, нет о чем говорить с женой? — Вы когда-нибудь жили с человеком, которого не хотели ранить лишним словом? Исидора знает, что я был не свят до брака. Она догадывается, что и сейчас со мной все непросто. Но мы не обсуждаем это вслух. Ни дома, ни по телефону. Это… разве этим занимается гестапо в такое время? По телефону я говорю только о работе. А вот личная жизнь — другое дело. Фридрих мельком посмотрел на Каспара. — Хорошо. Тогда о работе. — Каспар перелистнул листы. — Ваши поездки в Барбес несколько раз совпали по времени с исчезновением женщин. Женщин, связанных с борделем месье Саварра, которых Грегори Саварр вывозит за город через Барбес. С ним мы поговорим позже. Что касается вас — это совпадение? — Я не занимаюсь транспортировкой женщин Тьерри. Я перестал приходить к месье Саварру, потому что больше не нуждаюсь в грязных делах за мелкие деньги. Если нужно — поднимите его книги. Он с радостью подтвердит, что я стал слишком приличным и скучным. В те дни, о которых вы говорите, я выезжал утром в типографию и вечером — в Барбес. Можете проверить по часу выезда, свидетелям и по вашим же блокпостам. — А где вы оставались на ночь? — загадочно улыбнулся Каспар. — Неужто в доме мусульман? — Да… — испуганно выдавил Дидье. — А у нас есть совершенно иная информация. Как раз с утра мне занесли одну бумагу, очень интересного содержания. Давайте вместе ее прочитаем и удивимся, где прячется наш месье Бертран под вымышленным именем. Каспар стал листать бумаги. В это время Фридрих не прерывал зрительного контакта с Дидье. — Дьявол, — выругался Каспар, пытаясь найти нужный лист. — Посмотрите в конце, — холодно произнес Фридрих, не отрывая взгляда от Дидье. — Я уже прочитал, что там сказано. — Это не то, — нахмурился молодой офицер, пробегая взглядом по строкам. — Здесь сказано, что никаких тайных убежищ нет и что… — Продолжайте допрос, штурмбаннфюрер, — закурил сигарету Фридрих, уловив растерянный взгляд Дидье, в котором ужас постепенно сменялся непониманием. — Или у вас закончились вопросы? — Есть еще один… Зачем вам было так быстро укреплять отношения с господином оберштурмбаннфюрером, месье Бертран? Дидье смотрел на Фридриха и, заикаясь, произнес: — Потому что только под вашим покровительством моя типография выживет. После смерти Лукаса, после арестов по всему городу, мне нужен был один человек, который, если захочет, способен остановить обыск или проверку. Этот человек — вы. Фридрих слушал его долго, не перебивая, сохраняя холодное выражение лица. Каспар, чувствуя, что уходит почва, вмешался резко: — И при этом, — в голосе прозвучал нажим, — вы в декабре женитесь, распродаете имущество, возите деньги в Барбес, заводите любовницу, исчезаете из поля зрения Тьерри и все чаще оказываетесь рядом с оберштурмбаннфюрером. Вам не кажется, что со стороны это выглядит как подготовка к определенным действиям? — У меня умер отец в начале войны. Умер брат. Дядю увезли. Я остался один и решил: будет жена. Потом понял, что есть женщина, к которой я тянулся еще до брака. Я слаб, я виноват, но я не заговорщик. — Не тебе это решать, Бертран… — Каспар, — тихо перебил Фридрих, не отводя взгляда от Дидье, — оставьте нас на минуту. — Господин оберштурмбаннфюрер, я все еще считаю, что… — Я вас услышал, — обрезал его Фридрих. — Выйдите. Каспар замер, щелкнул каблуками и вышел, громко закрыв дверь. Фридрих несколько секунд сидел неподвижно, затем наклонился вперед. — Он прав в одном, со стороны все выглядит плохо. Но я хочу, чтобы вы меня послушали, если хотите выжить. Мы продолжим разбираться, но слежку с вас и ваших женщин снимем. Пока прямых доказательств против вас нет, я не собираюсь ставить подпись под расстрелом человека. Фридрих поднялся на ноги, подошел к Дидье и наклонившись, быстро прошептал: — Впредь постарайтесь не давать Каспару новых поводов, — холодно сказал он. — Ни вам, ни мне это не нужно. Завтра в пять утра у нас назначен визит в пекарню Эль-Магриби. Явитесь ровно к этому времени. Сегодня сидите дома и не высовывайтесь. Я знаю то, что вы так старались скрыть. Но знаю только я, и никто больше. В архивах нет ничего ни о вас, ни о членах вашего подполья. Завтра сделайте все, что требуется, чтобы сместить фокус внимания на себя и на вашу любовницу. Каспар не должен даже задуматься о том, чтобы спуститься в подвал. Помогите мне помочь вам. — Я не понимаю… если вы все знаете… — Несколько девушек в подземелье — не угроза режиму. Вы занимаетесь ерундой. Но вы слишком щедро разбрасываетесь этой ерундой, так что сразу после выходки Селин в кабаре мне пришлось ехать в архив и подчищать за вами. О инцидентах с блокпостами — сожжено. О вашей тайной комнатушке никто не узнает. — Тогда вы знаете, что в ту ночь… — Вы убрали свидетелей, которые сдали бы и вас, и вашу супругу. А вы вдвоем — это зона моей ответственности. Поэтому делайте все так, как я вам говорю, и после завтрашнего дня вас больше никто не потревожит… Освободите его! — прокричал он солдатам у двери и вышел. Дидье, скрючившись от боли, направился домой. О словах Фридриха, о его резкой перемене и о мотивах он не задумывался: раз все было известно оберштурмбаннфюреру, значит, защита теперь зависела и от него — от человека, которого Дидье ненавидел и который убил его брата. Об этом он собирался молчать. Лишняя информация была ни к чему — она лишь породила бы новые вопросы. Когда на пороге перед ним появилась Исидора и ахнула при виде его изуродованного лица, сердце перестало биться с тем звериным ритмом, которым оно стучало все эти часы. — Они были здесь? — Да, но ничего так и не нашли… Что они с тобой сделали? — Поговорили, — махнул рукой Дидье и вошел в дом. Все было перевернуто вверх дном. Стулья, столы, бумаги, книги, вазы, тарелки — все лежало на полу, то разбитое, то разорванное. Разве что остались участки, которые Исидора уже успела привести в порядок. Она усадила его на стул, взяла медицинские принадлежности и быстро стала обрабатывать разбитую губу, бровь, скулу и раскрывающийся снова старый шрам на лбу. — Остался один человек, на которого вся надежда. Иначе все рухнет. Исидора взглянула ему в глаза и без звука произнесла губами имя Грегори. Дидье коротко кивнул и понуро опустил взгляд, задумавшись об оберштурмбаннфюрере. Он не спал всю ночь и с пяти утра был уже в Барбесе. Дидье сильно нервничал из-за предстоящего визита Каспара и Фридриха в пекарню. Это наверняка будет допрос всех членов семьи Эль-Магриби, и поэтому его предупредили заранее. Он собрал их вокруг и быстро заговорил, даже не позволив никому перебить его и спросить, что произошло, глядя на его избитое лицо. — К вам сейчас явится оберштурмбаннфюрер гестапо. Если ему хоть что-то не понравится, он имеет полное право расстрелять здесь каждого. — Надин говорила, что ты клянешься, что нас это не затронет и не затронет ее… — начал Самир, но Дидье его перебил. — Месье Эль-Магриби. Сейчас каждый парижанин без исключения под наблюдением. Союзники уже прошли вглубь Франции, и даже если бы мы не делали ничего, вас все равно бы обыскивали. Просто делайте вид, что мы хорошие знакомые, что я помогаю вам постоянно. Просто послушайте меня. Надин… — Он взял ее за плечи и с безумным взглядом продолжил: — Мне нужна твоя помощь, и каждое мое слово должно подтверждаться обычным кивком. Ясно? — Мы поняли, — холодно сказал Самир, убирая его руки от дочери. — Ты говоришь, а мы киваем. — Вам нужно знать, что о вас знают уже давно и что следят тоже. Вы, ваша семья… Надин… — Закрыты! — раздался звонкий голос Каспара снаружи. Очередь за хлебом расступилась, так и не дождавшись открытия пекарни. Двое солдат остались ждать снаружи, пока Фридрих и Каспар медленно вошли внутрь. Каспар выглядел воодушевленным, держал папку и с улыбкой разглядывал стены, бросая ехидные взгляды на Дидье. Фридрих же, сцепив руки за спиной, встал напротив полки с хлебом и, взглянув на родителей Надин, кивнул в знак приветствия. — Доброе утро. Извините за ранний визит. Мой штурмбаннфюрер сказал, что чем раньше, тем лучше. — Сегодня без извинений, — посмеялся Каспар и, как бы по-дружески, стукнул локтем по ребрам Дидье, от чего тот прошипел и подался вперед. — Ну же, садитесь, — указал он на столик. Дидье сел за единственный столик у окна. Рядом с ним робко присела Надин, сложив руки на коленях. Самир хотел было подойти к ним, но Фридрих преградил путь. — Вы сторонние свидетели. От вас прямого допроса не требуется. Прошу, останьтесь рядом с супругой. Каспар в это время уселся напротив Надин и Дидье, раскрыв папку и развалившись на стуле. — Можно мне, пожалуйста, чаю? Мятный же у вас найдется? — Каспар, — строго начал Фридрих. — Простите, господин оберштурмбаннфюрер. Я сегодня не завтракал и слегка нервничаю. Говорят, мятный чай помогает успокоиться, — он посмотрел на Дидье, — от лишней нервозности. Фридрих взглянул на Самира, и тот, сдерживая ярость, медленно ушел на кухню, ставя чайник на печь. Каспар уткнулся в листы, щелкнул языком и поднял взгляд: — Хорошо, что и ты здесь, Дидье. Интересно, догадался ли, или действительно заглядывал… — Каспар уловил строгий взгляд Фридриха, тут же перешел к допросу. — Вы утверждаете, что состоите в связи. Мы не вмешиваемся в личную жизнь граждан, но есть моменты, которые требуют проверки. — Какая еще связь? — пробурчал Самир, готовый подойти и ударить, но Хадиджа крепко удержала его за локоть, не позволяя ему сдвинуться. Каспар хмыкнул и бросил на него уничижительный взгляд, затем продолжил: — Сколько раз вы встречались вне стен пекарни? Надин вздрогнула, стараясь скрыть недоумение. Дидье ответил спокойно: — Достаточно. Этого хватило, чтобы мы понимали друг друга. — Где именно? — Каспар прищурился. — Квартира? Отель? Улица? — Что вы имеете в виду?! — Самир хотел сорваться с места, но снова был удержан Хадиджей. — Ответ? — напомнил Каспар. — У них дома, — сказал Дидье. — Когда Надин оставалась одна, я приходил к ней. Родители с началом весны покидали дом уже к семи вечера, а Надин выходила к одиннадцати. Четырех часов всегда хватало. Резкий вдох Самира, смешавшийся со свистом чайника, был слышен всем. Надин продолжала держать спину прямо, как и Хадиджа, понимая, для чего это говорится. С Самиром они втроем разберутся потом. Это была самая маленькая проблема. — Это ложь, — тихо выдохнул Самир по-арабски. Хадиджа чуть качнула головой, прошептав: — Молчи. Каспар уже с раздражением поглядывал на Самира, но, видя недовольство в глазах оберштурмбаннфюрера, с уверенностью продолжил: — Хорошо. Тогда последний пункт. Каждая близость оставляет детали. Отметины, привычки, маленькие признаки. Что вы можете назвать? Он был доволен собой, видя растерянность Надин, которая то открывала рот, чтобы сказать слово, то закрывала его, и, наблюдая за этим, уже поглядывал на Фридриха, который постепенно менялся в лице: от недовольства к настороженности. Только у Дидье была возможность выйти из этой ситуации. Он виновато взглянул на Самира, затем на Каспара, и, зажмурившись, пробормотал: — У нее под правой лопаткой шрам. Длинный, уже белесый, идет вдоль позвоночника к пояснице. Надин посмотрела на Дидье с отчаянием и с долей презрения, но быстро взяла себя в руки и тихо сказала: — Это правда. — Покажите, пожалуйста, — произнес Каспар, откинувшись на стуле. — Чтобы мы точно убедились. Дидье тут же подался вперед, схватив дрожащую руку девушки, но Надин сразу выдернула ее из его хватки. Хадиджа после слов Каспара тяжело выдохнула, отпуская Самира и прижимая руки к груди, а Самир, не сдержавшись, обошел Фридриха и сказал: — Нет. Никогда. — Это допрос, — холодно бросил Каспар. — Она обязана… — Ты не посмеешь, — прошептал Самир, сжав кулаки. Каспар ухмыльнулся, поднялся и вытянул руку к Надин, собираясь сам дотронуться до ее платья. Дидье резко вскочил с места и встал между ними. — Не трогай ее. Самир одновременно сделал шаг к ним, но Хадиджа уже подбежала и обеими руками вцепилась ему в запястья. — Не смейте! — выдохнула она, голос сорвался. Женщина с мольбой смотрела на офицеров и шептала: — Она незамужняя девушка. Это харам, вы… вы… Каспар все еще улыбался, смакуя происходящее. — Это всего лишь проверка. Если вы все уверяете, что она любовница месье Бертрана, то в чем проблема, м-м? Надин сидела неподвижно, глаза блестели от слез и унижения. Фридрих, все это время стоявший у полки с хлебом, медленно повернулся. — Хватит. Каспар будто не услышал и продолжал: — Шрам — лучший способ установить достоверность. Мадам, повернитесь… Фридрих резко растолкал всех, кто закрывал собой Надин. Самир был готов наброситься на него, но Фридрих властно поднял руку: — Я сейчас отдам приказ расстрелять вас, а вашу жену и дочь отправить туда, где они перестанут быть людьми. Выбирайте. Самир схватился за руку жены. Хадиджа не могла смотреть на унижение и отвернулась, пока Самир наблюдал за каждым движением. Фридрих встал позади Надин, хотел расстегнуть платье, но застежек не оказалось. Тогда он достал нож, поддел им ворот и сделал короткий надрез. Резким движением разорвал ткань вдоль спины. — Не двигайтесь, — бросил он грубо, когда почувствовал малейшее движение, похожее на протест. Разорвав платье до конца и разведя края ткани, он увидел ее спину. Шрам — белый, тонкий, длинный — находился там. Дидье стоял рядом и смотрел в пол, нервно потирая подбородок. Чайник на печи продолжал свистеть и шипеть. Фридрих развернулся к Каспару и закричал так, что даже солдаты у двери вздрогнули: — Вон! — Оберштурмбаннфюрер, я лишь… Но Фридрих схватил его за лацкан формы, потащил к двери и впечатал в косяк. — Что ты делаешь, идиот? Франция сыпется у нас под ногами, союзники уже под Орлеаном, а ты тратишь мое время на дешевые сцены в пекарне?! Каспар попытался отдернуть руку. — Но доказательства… — Ты занимаешься тем, что тебе удобно, а не тем, что нужно Рейху. Ты врываешься в дом людей, которые кормят половину Барбеса, тянешь за платье мусульманскую девушку и называешь это расследованием? — Я… — Закрой рот. С сегодняшнего дня ты подаешь в отставку. Немедленно. И если еще хоть раз я увижу тебя рядом с домом Бертрана или рядом с этой семьей — лично отправлю тебя в комендатуру Реймса копать траншеи. Каспар, красный от унижения, вылетел на улицу. В пекарне повисла глухая тишина. Дидье стоял недвижимо. Самир и Хадиджа подскочили к дочери, накидывая на ее плечи платок. Фридрих устало наблюдал, как разъяренный Каспар почти бегом скрывается на улице Сен-Люк. — Извините. Это было недопустимо. Вы свободны. Нам больше нечего здесь делать. Если он еще раз появится здесь, прошу немедленно сообщить в ближайшее полицейское управление. Месье Бертран… Дидье поднял испуганный взгляд на офицера. — …продолжайте работать на государство. Я свяжусь с вами по поводу следующих поставок. Фридрих исчез за дверью, шаги растворились в переулке, и пекарня снова провалилась в тишину. Надин сидела посреди комнаты, завернувшись в платок. Люди, стоящие на улице, собрались у витрины и напряженно заглядывали внутрь, пытаясь понять, почему немецкие офицеры допрашивали известную всем семью Эль-Магриби. Хадиджа поправляла ткань на плечах дочери и тихо плакала, гладя ее по спине. Самир стоял рядом и уже не смотрел на дочь. Дидье не решался ступить ближе. Его лицо было серым, губы сжаты, дыхание рвалось коротко и тяжело. Самир сделал шаг. Дидье поднял глаза. Резкий удар по лицу был настолько сильным, что он рухнул на пол, схватившись за щеку. Хадиджа вскрикнула, подбежала к мужу и схватила его за плечи: — Самир, хватит. Он сделал еще шаг, встал над Дидье так, что тот не мог поднять голову, не встретив его взгляд. — Ты видел мою дочь голой и рассказывал об этом им. Четырех часов тебе хватило, наглец… — Отец, это сейчас не имеет значения… — попыталась сказать Надин. — Молчать всем! — прокричал Самир, опускаясь к Дидье и хватая его за ворот рубашки, встряхивая. — Ты видел ее и говорил об этом с самодовольством, о том, что между вами было… — Ничего не было, — прошептал Дидье. — Клянусь. — Ты знаешь ее тело, — перебил Самир. — Ты знаешь то, чего не должен знать чужой мужчина. Дидье хотел ответить, но новая встряска не позволила ему сделать это. — Ты знал и о шраме, который она скрывает даже от женщин. Ты знал и использовал это перед чужими! Ты… использовал ее. — Я сделал это, чтобы… — Чтобы что? Чтобы облегчить себе жизнь? Чтобы быстрее избавиться от подозрения? Чтобы заставить их замолчать? Ты продал мою дочь за свою безопасность! Он швырнул Дидье обратно на пол и поднялся, подходя к Надин и закрывая ее собой. — Ты хуже, чем они. Они хотя бы враги. А ты… Ты был в нашем доме как сосед, как человек, которому мы могли доверять. Все вы до единого думаете, что имеете право врываться в чужую жизнь, ломать ее быт и порядок, использовать все это ради собственной выгоды или просто ради насмешки. Вы врывались в мой дом в Тегеране — и даже там вся ваша европейская шайка заставляла нас рыдать, когда британцы бросали к порогу моего дома тела моих братьев, завернутые в свиные шкуры[1]. Ты сделал сейчас то же самое, что сделали они тогда с моей семьей. Хадиджа не выдержала и обняла Надин, прижимая ее голову к своему плечу. — Месье Бертран… — сказала она тихо. — Пожалуйста, уходите. Надин неожиданно для всех убрала материнскую ладонь. Она подняла голову и посмотрела Дидье в глаза; и этот взгляд оказался настолько тяжелым, что он не смог выдержать его. — Я хочу, чтобы ты ушел. — Надин, я… — Дидье Бертран. Девушка поднялась, поправила платок и подошла, чтобы помочь ему встать. Самир хотел вмешаться и встать между ними, но холодный взгляд дочери остановил его. Надин помогла ему подняться на ноги и, не отводя взгляда, прошептала: — Я понимаю, зачем ты это сказал. Но вместе с этим у меня к тебе много вопросов, и пока что я не хочу их обсуждать с тобой. Нет, молчи. — Подняла она руку останавливая его в попытке оправдаться. — Еще раз говорю, я понимаю зачем ты это говорил. Спасибо за то, что защитил нас от худшего, чем потеря чести. Я понимала, на что иду, когда впустила тебя в нашу пекарню; понимала, что это может закончится приходом военной полиции. Но… Тебе лучше сейчас уйти; сам видишь, что отец тебя слушать не собирается. Дидье хотел было приблизиться к ней, но Самир шагнул вперед. Хадиджа уже готовилась снова удерживать мужа от ярости, однако Самир лишь открыл входную дверь. — Здесь тебе больше не рады. Путь в пекарню для него был закрыт навсегда, и он понимал, что больше не имеет права переступать этот порог. Главное было сделано: семья Эль-Магриби теперь не окажется под угрозой, и никто не посмеет их тронуть. Все, что ему оставалось, — приходить в Барбес к одиннадцати вечера и, держась на расстоянии, провожать Надин от дома до пекарни. Он старался оставаться незаметным, но девушка, привыкшая прислушиваться к мельчайшим звукам в темных улицах, сразу узнала молчаливого наблюдателя. Конечно же его подавленность бросалась в глаза, и Исидора воспринимала это иначе, чем прежде. Обычно, когда что-то тревожило его, он становился нервным и резким, а теперь, когда все, казалось бы, улеглось, он был пугающе молчалив и отстранен. Она видела, что после работы он неизменно возвращался домой. Застав его в углу сада под яблоней, она увидела в его руке бутылку вина. Утешитель из нее был плохой, но поддержать разговор она вполне могла. Присев рядом на траву в позе лотоса, она внимательно оглядела его уставшее, исцарапанное лицо. — Что грустишь? Любовница бросила? — Мгм, — промычал он в горлышко бутылки и отвернулся. — Мне там не рады. Если будет возможность, пригляди за ними, убедись, что у них все хорошо. — Хорошо. Что еще я могу сделать для тебя? — Союзные войска уже совсем близко. Давай доведем дело до конца. — Это я и без тебя понимаю… Не расскажешь, что ты опять учудил? — Опять? — Это же в твоей манере: сначала сделать глупость, а потом думать. Дидье с заиканием и большими паузами рассказывал все от начала до конца — от первого разговора с Надин до их последнего. Он не говорил ни о мотивации своих поступков, ни о чувствах: рассказывал так сухо, словно зачитывал параграф из учебника по истории. Так Исидоре было даже легче понять его. — Не вини себя, — констатировала она после того, как он закончил рассказ. — Ты поступил как дурак, но у тебя был свой мотив. Да и ты был не до конца в ней уверен. Ты совершил ошибку, но не намеренно, и признаешь себя виноватым в том, что не до конца ввел в курс дела семью Эль-Магриби. Насколько я услышала из твоего рассказа, Надин тоже все понимает. — Теперь в глазах этой семьи я настоящий маньяк. — Ну здесь они правы. Голова у тебя точно не на своем месте. — Спасибо… — пробухтел Дидье, делая глоток вина. — Я врать не буду, я тебя все еще держу под прицелом за твои прошлые дела. То, что ты ее не задушил и не ударил, — уже… Дидье, это настоящий прогресс. — Я же извинился за тот раз. Я не поднимаю руку на женщину. — Ты хотел. — Да, но в тот раз я был сам не свой! — Оправдываешься? — прищурилась она, и Дидье беспомощно уронил голову на грудь. — Я виноват и точка. — Молодец. А теперь слушай меня внимательно. Не забивай голову тем, что на тебя там все обижены и видеть не хотят. Семья у них — смесь Африки и Ближнего Востока; характер, сам знаешь какой, да и сам говорил про их обычаи. Надин явно отличается от своих родителей, а тебе кто нужен? Надин или ее родители? — Но родители… — С кем семью планируешь строить? С Самиром? — Я еще пока ничего не планировал! — Ну да конечно, — махнула она рукой. — Болтай мне здесь лишнего. Дом в Сен-Клу оставил, небось, для того, чтобы создать приют для животных. Ни о какой семье не идет речи. — Но я же не говорил, что хочу что-то строить именно с Надин! — Поэтому ты, — девушка стала загибать пальцы, — доверяешь ей настолько опасную работу, что если она проболтается, мы все встанем под расстрел; ходишь за ней каждый вечер, чтобы убедиться, что она добралась до работы в целости и сохранности; при рассказе, как только заходила речь о Надин, не забывал сказать, какие у нее красивые глаза и руки; еще упоминал ее характер, какая она нежная, добрая, заботливая, как старается улыбаться, когда все плохо… — Все, все, хватит. — Кстати говоря, очень на тебя похоже. Ты тоже как истукан лыбу давишь, когда в сердце происходит черт знает что. — Ни одного хорошего слова… — Потому что я тебя недолюбливаю. Не знаю, что Надин в тебе нашла. — Ты очень дипломатична. — Не думай, что перед тобой сидит копия Лоренцо, — нахмурилась девушка. — Он бы, наверное, сказал что-то вроде: «Ну, Дидье, так же нельзя, надо понять, что чувствует она, пойти к ней с извинениями, утешить словом и взглядом. И не вини себя, мой дорогой племянник, ты на самом деле хороший человек». — Да… Даже в настоящих мерзавцах он видел что-то светлое. В себе же не видел ничего, кроме тьмы. — Это, наверное, и есть настоящее раскаяние. — Мы рождены, чтобы быть прощенными… Так он писал в своих дневниках. Человек рождается с запасом света, который можно растратить, а можно беречь, и если он сделал что-то страшное, он может попытаться вернуться к добродетели, потому что в нем самом осталась хоть маленькая часть, которая хочет жить правильно. — Нет. Мы настолько слабы, что нам остается только надеяться на чужое милосердие. Что нас можно простить, но вовсе не обязательно. Скорее всего, зная Лоренцо, он писал это как человек, который не нашел света в себе и поэтому отдавал последний остаток другим. — А как на самом деле думает Лоренцо? — задала она вопрос сама себе, взглянув на голубое небо. — Надеюсь, когда это все закончится, он нам расскажет. — Не грусти и соберись. Осталось совсем чуть-чуть, — хрипло сказала Исидора, поднимаясь с места. Всегда, когда речь о Лоренцо заходила куда глубже простого упоминания, она уходила от разговора; поднималась, обнимала себя руками и долго расхаживала по саду, оглядывая цветы. Дидье усмехался тому, что она упрекала его в закрытости чувств, в то время как сама прятала свои настолько глубоко, что никто не мог догадаться об их истинной природе. Так прошла еще неделя. Исидора выполняла поручения строго по выверенному сценарию. Утро начиналось с книг, днем шла работа над отварами и мазями из трав, вечером — готовка и снова книги. В последний день июля она пришла в пекарню Эль-Магриби. Ее встретили тепло, как всегда, и шепотом сообщили, что недавно привезли еще одну девочку. — Вы можете посмотреть? — тихо спросила Надин. — Кажется, у нее рана гноится на плече. Самир сопроводил их в подвал и сказал, что через час откроет люк. Вместе с Надин они оказались в канализации, в темном кармане. — Это я, Исидора, — прошептала она, опускаясь на колени на холодный камень. — Покажите мне девушку. Барбара, Жаклин и Лилиан тут же расселись по краям матраса, открывая место посередине, где под одеялом лежал маленький сжавшийся комочек. Это был ребенок. — Дороти? — спросила Исидора, оглядывая всех присутствующих. — Она сказала, что Каспар раньше такого не делал, — начала Жаклин. — Неделю назад он сорвался и перестал держать себя в руках, — пробормотала Барбара. — Все понимали, что рано или поздно это случится, — тихо сказала Лилиан. — Грегори привез ее три дня назад, — вмешалась Надин. — Он просил передать вам, что отец сейчас не занимается похищением девушек, но поскольку бордель пустеет и их становится меньше, его отец хочет возобновить поставки. Он сказал, что долго не продержится и просил помочь… Дидье. — Я поговорю с ним. — Вы живете вместе? — осторожно спросила Надин, придвигаясь ближе к матрасу. Исидора аккуратно подхватила края простыни, открывая голову и плечи девочки. Включив фонарик, она осмотрела гноящиеся раны — следы от впившихся ногтей. — Мы фиктивно женаты, — коротко ответила она. — Ваша мама осматривала ее? Есть еще какие-то повреждения? — Да, мы остановили кровотечение и делали все, как вы велели. — Эти гнойники обрабатывайте мазью дальше. Если получится, достанем спиртовые настойки. Рану нужно перевязывать каждый день, — обратилась она к девушкам. — Следите, чтобы не дошло до сепсиса, в таких условиях это может случится быстро. Исидора не стала настаивать на разговоре с девочкой и снова накрыла ее простыней. Усевшись у стены и тихо выдохнув, она оглядела расставленные на полу отвары, мази и маленький мешочек с бинтами. Несмотря на мрак под землей и тесноту, все стояло в точной последовательности, наведенной заботливой рукой. Надин присела рядом и молча смотрела на девушек. Их жизнь стала легче, чем в борделе: их не били, не калечили, кормили, одевали, о них заботились. Но это все равно оставалось клеткой, все те же тяжелые стены, все то же ожидание неизвестного. Самир принес им несколько книг, чтобы они могли отвлечься, но экономия фонарика заставляла беречь каждый луч, и книги лежали в стороне. — Когда я узнала, что ты смогла выбраться первой, я сначала не поверила, — тихо сказала Лилиан, глядя на Исидору. — Мне повезло, что на пути оказался человек с мягким сердцем. Я буду благодарна всю жизнь и ему, и Грегори за то, что они не оставили меня и не бросили вас. Вам благодарить надо Дидье, весь план придумал он. — Он выглядит человеком грубым, — осторожно сказала Барбара. — Он такой и есть, — усмехнулась Исидора. — Напоказ он всегда остается таким. Благодаря его стойкости мы все еще живы. Я уверяю вас, план, по которому мы действуем, самый настоящий риск, какой вообще можно представить. — И каково с ним жить? — спросила Жаклин. — Мы почти не пересекаемся, каждый сидит в своей комнате. — Я имела в виду другое, — Жаклин провела рукой по колену, пытаясь подобрать слова. — Тебе не страшно жить с ним под одной крышей? Он же мужчина… а ты пережила слишком многое, мы это знаем. — Пускай первое знакомство прошло не очень гладко, в остальном он меня вовсе не трогает. Он говорит, что делать, а я исполняю указания. — И не страшно вам? Ведь там на тех улицах столько людей… Фридрих, Франсуа… Тьерри. — Я устала бояться. Пускай они знают все обо мне, пускай делают все, что им вздумается, но страха в моих глазах они больше не увидят. Этот корм они больше не получат никогда. — Вы столько пережили, — прошептала Надин. — Я даже не представляю, как можно помочь вам, чтобы стало легче. — Барбес место небезопасное, — тихо сказала Исидора. — Наверняка у тебя тоже случалось нечто подобное. Надин едва заметно вздрогнула и отвернулась, обхватив себя руками. — Тебе тоже было страшно, — сказала Лилиан и, подтягиваясь на руках, подползла ближе. Ходить она еще не могла, но сил хватало, чтобы пересесть ближе. — Да, в тот момент очень. Но мой страх был коротким, а ваш длился годами… — Точно таким же, как и твой, — уверенно заявила Жаклин, тоже подсаживаясь ближе. Барбара осталась рядом с Дороти, осторожно гладя девочку по спине. Дороти, почувствовав, что внимание перешло к другой истории, осторожно высунула голову и смотрела на Надин. — Что с тобой произошло? — тихо спросила Исидора. — Это было в сорок втором, — начала Надин, не поднимая взгляда. — Я возвращалась домой после дня рождения подруги. Время было около восьми вечера. Может быть, это случилось из-за того, что на мне было свободное платье, я не знаю, почему все так вышло, может, действительно виновата я, что навлекла на себя беду. На встречу шли двое пьяных французов. Они начали приставать. Один подошел сзади, прижал нож к пояснице и стал дергать за платье, второй держал меня за руки. Я пыталась вырваться, почти вступила с ними в драку, и получила порез вдоль позвоночника. Меня спасли двое мальчишек. Они стали бросать в нападавших камни, те убежали, а мальчишки помогли мне дойти до дома. О полиции речи не шло вовсе. Да и что тогда значила полиция. — Их нашли? — зло спросила Барбара. — Узнали их имена, — горько усмехнулась Надин. — Они живут в Монмартре и больше не появляются в Барбесе. — Болит? — прошептала Лилиан. — Да, спать на спине тяжело, но эта боль ни в какой степени не может сравниться с вашей. Она ничтожна… Неожиданно для всех сквозь Лилиан и Жаклин протиснулась Дороти, укутанная простыней. Она протянула Надин стеклянную баночку с мазью и тихо сказала: — Надо помазать. Когда мне мажут, плечи больше не болят. Девочка подползла к ней на коленях. Надин приняла баночку из ее рук и оглядела всех, сжимая губы и стараясь сдержать свои чувства. — Давай, я помогу, — Исидора подсела к ней ближе. — Мы не будем смотреть, — сказала Жаклин. — Все в порядке, можете смотреть, — выдохнула Надин и повернулась к ним спиной, приподнимая платье и оголяя спину. — Ты не обращалась к врачу? — спросила Исидора, нанося мазь на шрам. — Место опасное, рядом с позвоночником. Возможно, когда война закончится, стоит сходить. — Я не знаю, стоит ли… — Надо, — твердо заявила Лилиан. — Я вот схожу обязательно. Надо же как-то жить дальше. — Да, — подала голос Барбара, — мне тоже стоит сходить к врачу. — Всем нам стоит, — закончила Исидора, поправляя на ней платье. — Ну вот, может, перестанет болеть на некоторое время. Надин бегло посмотрела на их ободряющие улыбки и расплакалась, закрыв лицо руками. Исидора сразу положила ее голову себе на плечо, Лилиан уселась рядом, а Жаклин взяла Надин за руку. Дороти устроилась у ее ног и осторожно гладила ее по ноге. Барбара подошла и села рядом. Они уже не могли плакать вместе с ней, свои слезы они выплакали раньше. Даже шум шагов, приближавшихся к карману, не оторвал их друг от друга. Только Дороти вздрогнула от звука и прижалась к ногам Надин, глядя на Самира, который стоял у входа, держа в руках громоздкую кастрюлю. — Надин? Дочь, что случилось? Он уже собирался подойти, но первой поднялась она, быстро вытирая слезы рукавом. — Все хорошо. Можем идти. Что-то принес? — Ах да, вам надо хорошо кушать. Кускус с бараниной. Тяжело было достать. Я ждал мяса от двоюродного брата два месяца, но вам он нужнее. — Он поставил кастрюлю на пол и протянул, завернутые в полотенце, ложки. — Спасибо вам, — сказала Исидора и, придерживая Надин под локоть, повела ее к лестнице. За девушек Исидора уже не волновалась; ее по-настоящему тревожило только то, как пройдет тот день, когда союзники подойдут к границе Парижа и войдут в столицу. Она была не единственной, кого мучал этот вопрос, и кто готовился к этому дню особенно тщательно. Грегори собирал информацию и фиксировал все, что могло стать доказательством преступлений. Ночами он перетаскивал отцовские бумаги в свой кабинет в борделе, скрывая их среди множества других документов. Он переписывал банковские переводы Тьерри Саварра из швейцарских банков на его личный счет, документировал каждое изнасилование, фиксируя побои и нанесенный ущерб. Он заходил в комнаты по утрам, осматривал девушек, оценивая их состояние, и записывал фамилии тех, кто обращался с ними хуже всего. Фотографировал бумаги, которые подтверждали торговлю людьми, часами проявлял снимки в темной комнате и прятал их в двойном дне рабочего стола. Грегори вносил в список имена — звания офицеров, возраст, а рядом, отдельной строкой, указывал французов, которые продавали свою лояльность за возможность безнаказанно пользоваться телами тех, кто не мог сопротивляться. Когда он чувствовал опустошение и тяжелую усталость, он выходил на улицу Клиши, к театру де л’Увр, который когда-то играл все — от самых невинных постановок до самых откровенных. И каждый раз у его подножия он видел оставленный красный цветок. Это место укрепляло в нем ту самую идею, ради которой он выстраивал такие крепкие связи и с Фридрихом, и с собственным отцом. Грегори стал одержим правосудием. Его не отпускала мысль о справедливости ни днем, ни ночью. В свободное время он ходил в боксерский клуб, совершенствуя удары, тренировался до изнеможения, не давая себе ни малейшей передышки. Иногда он соглашался ездить с отцом на офицерские приемы, где Фридрих Лангервальд радушно встречал его. Грегори пил вместе с немцами, выслушивал их пьяные разговоры, участвовал в стрельбе по пустым бутылкам, делая вид, что это всего лишь забава. Но для него это не было игрой. Он учился стрелять. Юноша изучал Фридриха: его повадки, жесты, слабые места, но не находил ни одного. Однако одно имя повторялось все чаще — Матиас. Грегори намеревался использовать его сына для манипуляции Фридриха, чтобы в час суда, под угрозой жизни его родной крови, он сознался бы во всех преступлениях, которые совершил на чужой земле. Грегори больше не рвался вперед, не разрывался от ярости, как раньше. Он вынашивал свой план тщательно, шаг за шагом, не давая чувствам взять верх. Самая страшная месть, знал он теперь, не свершается в порыве гнева — она вызревает, копится, питается ненавистью и становится движущей силой, которая подталкивает к безупречно выстроенному финалу. И все же он сомневался в одном: что делать с отцом? Грегори пытался оправдать его слабость влиянием Фридриха, надеясь найти хотя бы одно обстоятельство, которое дало бы Тьерри Саварру право на искупление. Но все стало окончательно ясно, когда на одном из приемов его отец, вместо бутылок, выбрал в качестве мишени французский флаг, перед которым поставил одну из похищенных девушек. Это рассмешило немецких офицеров, и когда они начали стрелять в белый цвет, когда девушка, зажимая уши руками, тряслась от страха и старалась не заплакать, Грегори подавил рвущуюся наружу ярость и дал себе слово — посадить Тьерри Саварра за решетку. Если Фридриха Лангервальда он хотел убивать медленным судом, то отца он собирался предать публичному позору. Он хотел, чтобы вся Франция знала имя своего предателя, который продал свою страну за немецкие марки, цистерны дорогого топлива, деликатесы и за несколько минут удовольствия, заканчивавшихся то удушением, то перерезанным горлом тех, чьи тела ему предлагали в качестве награды. Фридрих пристально изучал юношу. Офицер гестапо видел, каким холодным сделался его взгляд — некогда блуждавший в панике по комнате, теперь он был сосредоточенным и уверенным. Походка стала угрожающей, плечи — прямыми, как и спина. Фридрих не видел в этих переменах ничего, кроме того, что юноша проникся речами о необходимости стать самым сильным животным среди своих, чтобы получить признание остальных и держать в страхе неугодных. Он видел себя в роли наставника, чувствуя, что Тьерри вовсе не собирался исполнять эту роль. Грегори стал для него тем идеальным сыном, которого он хотел видеть в своем Матиасе, болезненном и слабом с рождения ребенке. В один из вечеров Фридрих усадил Грегори перед собой за столом и предложил сыграть в шахматы. Юноша играть не умел от слова совсем, и, разыгрывая позицию лишь черными, всегда проигрывал Фридриху. Грегори видел в этом проблему, ведь желание переиграть Фридриха не только на настоящем поле битвы, но и в мозговом штурме было одинаковым. Он долго изучал основы тактики, играл сам с собой и готовился к следующей встрече, которая знаменовала очередное пьянство Тьерри и остальных офицеров. Но то была встреча трезвых — Фридриха и Грегори — в очередном шахматном поединке. После долгих тренировок Грегори был готов дать отпор, играя черными, так как Фридрих не позволял ему играть белыми. Разыграв несколько ходов на доске, Фридрих расплылся в улыбке и, откинувшись на кресло, закурил сигарету. — Французская защита, — довольно пробормотал мужчина, глядя на Грегори с гордостью. Грегори не ответил ему, продолжая делать заученные ходы и щуриться в раздумье, анализируя позицию на доске. — До этого ты всегда проигрывал в совершенно глупых позициях. Мало кто захотел бы вновь и вновь садиться за доску, зная, что он проиграет. — Играя с сильнейшим, можно стать сильным. Вы же это говорили, разве нет? Фридрих, очарованный тем, как Грегори внимал каждому его слову и запоминал его фразы, следуя похожей идеологии — как ему казалось, — решился заговорить с ним на более серьезную тему, зная, что Грегори с удовольствием ее поддержит. — Я хочу поговорить с тобой о войне, Грегори. — Удивительно, — посмеялся юноша. — Вы хотите мне преподать урок истории после того, как пришли освобождать нашу страну? — Я знаю, что ты не считаешь это освобождением, — пробормотал Фридрих, делая свой ход на доске. — Есть такая интересная двойственная природа войны. Если мы начинаем стрелять по другим, это означает, что мы защищаемся. А если стреляют по нам — это значит, что на нас напали. Если наши солдаты, — поправил свой шеврон на груди Фридрих, продолжая, — насилуют женщин и убивают детей, то это месть и мужество. А если это делают другие солдаты, то для нас они сродни безумцам. — Вы уверены, что настоящий патриот Рейха? — Я лишь рассуждаю, не более. Так кто оказывается прав в этой войне? — Вы на что опираетесь, когда спрашиваете такое? Вы видели свои листовки, которые развешиваете на наших улицах? Вы знаете, что они не пытаются оправдать ваше зверство. Они висят там для того, чтобы война, которую вы начали, не требовала ни одного слова против. Ведь стольких надо покарать — значит, война безоговорочно правдива и единственно верный путь. — Прав тот, — с улыбкой заговорил Фридрих, наклоняясь над доской, — кто первым сформулировал свою идею, подчинив ей людей. Ты думаешь, в других странах такого нет? В том же Советском Союзе. Они навязали свой нарратив, и это помогло набрать им столько добровольцев, что их было не жалко выкинуть в поле битвы как пушечное мясо. Ты представить себе не можешь, сколько сейчас лежит в братских могилах ради этого нарратива. — Они защищаются. Они вынуждены поступать так. — Помяни мое слово: когда они прорвутся — не дай Бог, конечно, — но если это случится, их власть бросит своих в эпицентр бойни не для победы, а для того, чтобы потом показать свою жертвенность в этой войне и давить на жалость. Так поступает умное правительство, и наше тоже будет так делать, когда мы победим. — Вы тоже бросали своих под пули, чтобы завладеть очередным клочком земли? — Ни для нас, ни для них солдаты не несут в себе никакой ценности, кроме как давить на жалость и урвать побольше земли. На этом все и заканчивается. Ни они, ни мы не считаем их за людей. В случае победы они лишь станут поводом для того, чтобы, как ты и сказал, сделать войну не требующей оправданий. Ведь «мы должны были». Грегори уставился на шахматную доску и, поразмыслив недолго, провел пешку вперед, подставляя под вилку две легкие фигуры. Фридрих задумчиво глядел на доску и, сморщившись, сделал ошибочный ход. Грегори выиграл несколько фигур, потирая вспотевшие ладони. — Твой отец, — неожиданно заговорил Фридрих, поглядывая на Тьерри, который, шатаясь от опьянения, потянулся к полупустой бутылке. — Ты совсем не похож на него. Ни лицом, ни телом, ни характером. Он безэмоциональный человек, который, как я считаю, умственно не здоров. — Это вы говорите? Я не ослышался? — Я, может, и жесток, но чувства испытывать умею. Как я и говорил, нет необходимости доказывать свое превосходство силой, если жертва и так дрожит от одного взгляда. Но Тьерри терзает своих пленников лишь из прихоти, и он, как сам Авраам, готов пожертвовать Исааком, чтобы доказать свою верность Богу. Я упоминал, что бил своего отца, но только для того, чтобы защитить себя. Почувствовав силу и поняв, на что она способна, стал приверженцем природной сущности человека. Мой сын, Матиас, никогда не бил меня. Он достаточно воспитанный мальчик и слишком мягкий. Ты был похож на него до поры до времени, но смог начать противиться силе Тьерри. Мы с тобой похожи больше, чем ты можешь представить. — Мы с вами не похожи, — запротестовал Грегори, ставя мат на доске и устало выдохнул, посмотрев мужчине в глаза. — И не будем похожи никогда. — А отца ты своего почитаешь? — Нет. И его сила меня не пугает, потому что она не подкреплена ничем, кроме его жажды крови. Там нет никакой идеологии, кроме как править и доминировать. А это, знаете ли, очень уж проигрышная позиция; сколько империй полегло на этом. — Кто-то еще из родственников у тебя остался? — Нет. У меня остался только отец. — Ты же знаешь, что он не питает к тебе никаких чувств совершенно. — Я знаю. Он не умеет чувствовать. Он лишь просчитывает, и единственное, пожалуй, чего он боится — это быть схваченным и наказанным за любую оплошность. Он хочет всегда выходить победителем из любой ситуации. Фридрих быстро закивал, соглашаясь с его словами, и, посмотрев на доску, мягко улыбнулся, протягивая ему руку. — Поздравляю с победой, Грегори Саварр. — С проигрышем, Фридрих, — коротко пожал ему руку Грегори, поднимаясь с места. — Я проиграл в тот день, когда увезли Лоренцо Дюрана, — сказал Фридрих, тем самым останавливая Грегори. Юноша обернулся и, вскинув бровь, спросил: — Неужели вы всерьез воспринимали Лоренцо Дюрана? Каждое его слово вызывало у вас лишь тихий смех. — Если я признаю, что все это время поступал неправильно, то означает, что вся моя жизнь была построена на лжи, — устало выдохнул он, поднимаясь с места. — Значит, вы признаете, что жили во лжи? — Получается, я по-любому проиграл, Грегори. На самом деле… — Фридрих прошел мимо него, похлопав по плечу и прошептал. — Я проиграл, когда решил отдать все, чтобы защитить Матиаса. — Вы сегодня откровенны. Не боитесь, что напишу на вас донос? — Пиши. Все равно у них другие проблемы. Им нет дела ни до меня, ни до Каспара, ни до канализации Парижа. На этих словах он оставил юношу одного. Намек был понят сразу, но звучало это так жалко, словно офицер, чувствуя неизбежность проигрыша, решил искупить свою вину. На этот трюк юноша не собирался вестись. Грегори изо дня в день проводил время в борделе. Комнаты опустели наполовину, посетителей становилось меньше, и девушки, запертые в комнатах, теперь могли дышать чуть свободнее. Лишь один человек приходил каждый день. Каспар Штернберг появлялся без изменений: пьяный, шумный, он врывался в кабинет к Грегори, приветствовал его наигранно, хлопал по плечу, заговаривал ни о чем и уходил. С наступлением августа в его взгляде появилось нечто иное, что-то настораживающее. Грегори заметил эту перемену и стал внимательнее наблюдать за ним, слушая каждое слово. В середине августа Каспар пришел впервые трезвый. На плечах не было погон, на нем висела обычная военная форма. Брошенный начальством, он все равно продолжал свое дело, убежденный в собственной правоте. Он сел напротив работающего Грегори и спросил: — Ты не собираешься искать мне девочку? — Нет. — Твой отец доволен тем, что ты развалил его бизнес? — Зато другой бизнес, который он отобрал у Франсуа, работает прекрасно. — Все вы любите менять тему. Ну ладно, пускай. Грегори поднял на него глаза и медленно отложил бумаги. — Вы за этим пришли? — Нет. Я пришел поговорить о другом. О совпадениях. Каспар положил руки на стол и чуть подался вперед, будто собирался раскрыть какой-то особый секрет. — Ты любишь совпадения? Грегори промолчал, терпеливо ожидая продолжения. — Смотри, девушек ты вывозишь ночью через север. Это понятно. Но возвращаешься почему-то из Барбеса. Через северо-запад. Забавно, не находишь? Грегори ничего не ответил, только чуть напряг пальцы на карандаше. — Я посмотрел журналы блокпостов, — продолжил Каспар. — Ты всегда возвращаешься через один и тот же участок. Иногда даже задерживаешься там минут на пять-десять. Зачем? — Сбиваюсь с дороги, — спокойно произнес Грегори. — Этот район похож на лабиринт. — Как и весь Париж, — отозвался Каспар, — но почему-то только в Барбесе ты всегда делаешь лишний круг. Он поднялся, прошелся по кабинету, остановился у шкафа. — И что еще любопытно. Ты — в Барбесе. Дидье — тоже. Исидора — тоже. И даже девочка из пекарни — как ее… Надин? Все как-то удивительно пересекаются там, где вас не должно быть. Не слишком ли много совпадений для одного квартала? — Это Париж. Люди ходят куда хотят. — Да… — протянул Каспар, — но знаешь что интереснее? — Что? — Что вы все исчезаете в одном и том же промежутке времени и возвращаетесь всегда по одному маршруту. Всегда. Как будто… — он щелкнул пальцами, — …следуете одному плану. — Могу говорить только за себя, с остальными не общаюсь. Я там просто проще ориентируюсь, — произнес он, все еще уверенный, что говорит правильно. — Улицы одинаковые, но там есть места, по которым я запоминаю. Такие карманы легко запомнить, вот и двигаюсь по ним. В этот момент Каспар поднял глаза. — Карманы? Интересно слово. — Я имел в виду обычные углы, — быстро сказал Грегори. — Переходы. — Конечно, — мягко согласился Каспар. — Барбес полон «карманов». Он сделал паузу настолько длинную, что Грегори почувствовал, как воздух в комнате стал тяжелее. Но Каспар неожиданно подошел к двери. — Ладно, не буду мешать, — сказал он легко. — Погода хорошая, работать не хочется. И вообще… надо гулять больше. Особенно ночами. Каспар лучезарно ему улыбнулся, открывая дверь. — Увидимся, Грегори. Не знаю где, не знаю когда. Но скоро… Ох, совсем скоро мы с тобой увидимся. Спасибо за беседу. Каспар был воодушевлен. Теперь он точно знал, куда ему идти и где начинать свои поиски. Оговорка Грегори укрепила его уверенность, что искомое находится под землей, в канализации. Поскольку он находился в отставке и оружие у него отобрали, он вооружился двумя охотничьими ножами — на случай, если под землей встретит коммуниста или еврея, которые, по его убеждению, обязательно захотят поквитаться с ним. Явился он к пекарне Эль-Магриби к одиннадцати часам вечера, и, как говорил Дидье, все уже были на месте к этому времени. Самир сперва не хотел открывать дверь, но Хадиджа уговорила его, чтобы не навлечь беду на дом еще раз. — Добрый вечер! — радостно улыбнулся Каспар, проходя внутрь. — Я к вам заглянул осмотреть ваш подвал. У вас ведь есть подвал, да? Самир коротко бросил взгляд на дочь и жену, прочистил горло и ответил: — Есть. Сразу через кухню вниз. Но вас мы не впустим. Ваш офицер запретил вам здесь появляться. — Прошу вас, не думайте, что город принадлежит вам. Я штурмбаннфюрер, а вы старый араб. Кого будут слушать в комнате допроса? Каспар шел по кухне так уверенно, словно был здесь хозяином, оглядывая стены. Его движения выдавали то напряженное, неудержимое воодушевление, которое делало шаги слишком быстрыми для человека, пришедшего просто осмотреть подвал. Самир шел впереди, не оборачиваясь. Лишь сжатые пальцы на перилах показывали, какой силой он удерживает себя. Лестница вела вниз. Свет наверху уже казался далеким, когда Самир отворил низкую деревянную дверь, и в лицо ударил запах сырого бетона. Каспар щелкнул фонариком, шагнул в темноту и, не дожидаясь остальных, прошел вперед, заставляя семью идти за ним. — Значит… это ваш подвал. Самир молчал. Хадиджа тихо молилась. Надин стояла неподвижно. Каспар медленно провел лучом по стенам, задержал его на старых мешках с мукой, на ящиках, на ржавых полках. Ничего не выдавало тайников. — А это что? — спросил Каспар, наклоняясь к тяжелой бетонной плите в полу. Самир ответил быстро: — Старый канал. Мы не открываем его. Он ведет в никуда. Хадиджа вскинула глаза слишком резко, и этого хватило, чтобы Каспар понял все без слов. Его губы растянулись в улыбке. Он присел, уперся пальцами в край плиты и одним рывком сдвинул ее. Из-под пола пахнуло холодом, и тяжелый, едкий запах канализации ударил в лицо. — Как кстати. Я как раз искал место, куда так любит возвращаться месье Бертран. Каспар посмотрел на семью Эль-Магриби и спросил: — Вы ведь не прячете здесь врагов Рейха? Коммунисты, евреи… — Вы их всех поубивали, — холодно ответил Самир. — Что же, — качнул головой Каспар. — И то правда. Он спустился первым. Лестница была шаткой, металлические скобы в стене дребезжали под его весом. Снизу тянуло сыростью. Он повернул фонарь, нашел узкий тоннель и пошел вперед. Канализация встретила его ровным гулом стекающей воды, старыми трубами, сводами, уходящими во тьму. И когда тоннель расширился и впереди открылась сухая камера, где воздух стоял неподвижно, он понял, что пришел туда, куда стремился. Здесь пахло не только канализацией, здесь пахло едой. Первое, что он увидел, — женские фигуры на матрасе. — Что… это? — прошептал он. Свет фонаря выхватил их лица. Он сделал шаг и замер, увидев девочку, поднявшую голову, всматривающуюся в свет. Все рухнуло в нем разом. Он рванулся назад, намереваясь бежать к лестнице и сорвать маски со всех — с Дидье, с Грегори, с семьи Эль-Магриби, но не успел. Позади раздался тихий выдох и удар. Камень опустился на темя. Фонарь выпал, свет скользнул по стене и остановился под ногами девочки. Каспар попытался поднять голову, но увидел только плечи Самира и тень, которая росла над ним. — Мы не позволим тебе, — сказал Самир, опускаясь на колени и оттаскивая его в сторону. — Ты не первый, кто приходит к нам с ножом. Каспар хрипел, пытаясь вдохнуть. Самир перевернул его на спину и уверенно стянул запястья морскими узлами. — Хадиджа, еще веревку, — сказал он. Каменные стены отдавали каждый звук. Каспар попытался выпрямиться, опираясь плечами о стену, и хрипло произнес: — Вы думаете… что вас за это не расстреляют? — Союзные войска находятся в двухстах километрах от Парижа, а вчера союзники высадились у Лазурного берега. Думаете, меня расстреляют за вашу поимку? — Старый араб читает мне нотации, — прокряхтел Каспар, сплюнув ему на ноги. — Так печешься о чести девчонок? А знаешь, что с ними делали? Не противно тебе им еду носить? Ну же, арабская крыса, отвечай! Ты выглядел бы благороднее в моих глазах, если бы я увидел здесь коммуняг, но девчонки… Ха! Боже, какой же глупец этот Дидье. Я бы еще раз выстрелил в его брата несколько раз у него на глазах. А он ведь был таким послушным мальчиком… — В тебе нет чести. — Честь, — передразнил он, выплевывая вместе с кровью слово. — Ты мне говоришь про честь? Ты, араб, который печет свой хлеб в дыре, пока твой друг трогает твою дочь глазами так, что любой мужчина должен был бы выбросить его на улицу? Ты знаешь, кто такой твой Дидье? Знаешь, каким дерьмом он был до того, как вы придумали себе сказки о нем? Надин тихо выдохнула, сжимая веревку в руках. Хадиджа положила ей ладонь на плечо. Самир стоял неподвижно. — Ты думаешь, он благородный? Герой? Да он всю жизнь прожил как подонок. Настоящий. Без прикрас. Ты хоть знаешь, чем он в молодости занимался? Крал деньги у таких же бедных, как он сам, и тратил их на шлюх. Да-да, на тех самых, которых он теперь так трогательно спасает. Надин сжала губы и отвернулась, будто слова задевали и ее. Самир продолжал молчать. — Он спал с каждой, кто давала хоть какое-то утешение. И даже когда не давала — он все равно получал свое. Таких я видел десятки. Знаешь, как их называют? Грязь. Липкая, сладкая грязь, которая прилипает к сапогу. Он и был этой грязью. Потом, когда его чуть не посадили за фальшивые чековые книжки… — Каспар хрипло засмеялся. — Да-да, фальшивые. Твой святой друг подделывал франки. И когда его почти взяли, он сбежал. Не отстаивал честь. Просто сбежал, как крыса, и завербовался в колониальные части. В Того. Там такие, как он, подтирали задницы тем, кто постарше. Мыли сапоги, чистили конюшни, выполняли грязную работу, потому что другого им доверить было нельзя. А когда пришли мы, когда сюда пришла настоящая сила, он не поднял оружия, не встал за свою страну. Он убирал за нами мусор, выслуживался, подлизывался. Боится тюрьмы до сих пор так сильно, что готов целовать сапоги каждому, кто пообещает не тронуть его. Слова повисли в туннеле тяжелыми свинцовыми каплями. Каспар наклонил голову и тихо, почти шепотом, произнес: — И это ты называешь честью? Самир молчал еще секунду, а потом ударил. Не резко, а медленно, с той силой, что накапливалась месяцами, с болью за каждого тронутого им человека, со всей тяжестью злости, которую он нес в себе с того самого дня, когда война вошла в его дом. Каспар осел на бок, веревки глубже впились в кожу. Самир стоял над ним, тяжело дышал и отошел к Надин, забирая у нее веревки. — Он будет говорить гадости и дальше о ваших спасителях. Не слушайте его, хорошо? — сказал он девушкам. — Совсем скоро придет спасение, и мы передадим его властям. Пока будем следить за ним. Самир присел, перехватил веревки крепче и затянул новые узлы, фиксируя руки и ноги так, чтобы он не смог подняться. Затем обыскал его, забрал ножи и положил их рядом с девушками. — Справитесь, если понадобится? Барбара оказалась смелее всех — подтянулась и взяла оружие. — Я буду следить за ним. — Мы будем заглядывать к вам каждый вечер, — сказал Самир, переводя взгляд на Каспара, который стонал и тяжело втягивал воздух. — У нашего дома теперь точно никто не появится. — Передавайте Дидье пламенный привет, — хрипло рассмеялся Каспар, наблюдая, как закрывается бетонная плита. Он лежал в яме и сам бы не выбрался на платформу — ни сил, ни опоры не было. Тогда Каспар стал лихорадочно искать выход, цепляясь за любую мысль, и первой пришла мысль подозвать Дороти — вдруг она подойдет ближе, подтащит ему край веревки или хотя бы подтолкнет к стене. — Хэй, малышка… это я… Каспар. Помоги мне… пожалуйста. Ответа не было. Он попытался приподняться, упираясь лбом в скользкую стену. Но ноги снова разъехались по мокрому бетону, и он рухнул вниз, заглушив падение хриплым выдохом. Тело несколько раз дернулось, словно он пытался ухватиться не за землю, а за воздух, и лишь когда сумел перевернуться на бок, слабый стон разнесся по тоннелю. Первой увидела его Дороти. Она сидела ближе всех к стоку, и когда дрожащий отблеск лампы выхватил распластанного, окровавленного Каспара, ее сжало изнутри. Простыня соскользнула с плеч, руки задрожали, пальцы впились в матрас, колени подогнулись, и она едва не осела на камень, не в силах отвести взгляд от человека, который был для них воплощением страха и угрозы, что могла вернуться, стоит ему подняться хотя бы на локте. — Не смотри… — прошептала Жаклин, спускалась вниз. Барбара, все еще бледная от слабости, опустилась первой. Она скользнула по стене, цепляясь пальцами за влажный камень, и когда оказалась рядом с лежащим Каспаром, ее лицо изменилось — боль, страх и память о ребенке, которого она рожала в муках, сложились внутри в одно стремительное движение. Она не дала себе времени остановиться: несколько резких, свистящих ударов опустились на его лицо. Они были слабые и неровные, но ярость в них потрескивала, как дрожащий свет лампы; каждый из них был попыткой выбить из него последние силы. — Хватит… — прошептала Жаклин. Она схватила валявшуюся рядом полоску ткани и, не позволяя Каспару понять ее движение, зажала ему рот, наматывая повязку. Он попытался дернуться, но веревки вокруг запястий впились в кожу, а Барбара навалилась на его плечо, заставляя его замереть. Жаклин затягивала узел, дважды проверяя, чтобы он не мог зацепить его подбородком, и в какой-то момент наклонилась ближе, совсем близко к его глазам — и Каспар, впервые за всю ночь, перестал усмехаться. Когда повязка легла окончательно, туго, без единого шанса для него шевельнуть губами, Жаклин отступила и вытерла руки о платье. Дороти все еще сидела в кармане, дыша коротко, неритмично, и, глядя на связанного мужчину. Увидев, что Барбара и Жаклин справились, она выдохнула и закрыла лицо ладонями, будто боялась, что в темноте тоннеля кто-то увидит ее слезы. Девочка видела насколько сильные духом девушки окружали ее, и она хотела быть такой же сильной. Оставалось лишь ждать, когда спасение придет для Парижа, и началось оно не с появления союзных войск, а с восстания Сопротивления. День, которого Грегори ждал так долго, наконец наступил. Еще с раннего утра Париж погрузился в напряженное молчание, предвещающее бурю. Люди собирались на улицах, мелькали в подворотнях, переговаривались коротко. Одни раздавали оружие, другие держали старые охотничьи ружья или кухонные принадлежности — все, что могло помочь дать отпор. Город, который так долго жил под чужим сапогом, наконец пробуждался. Около девяти часов утра первые выстрелы прокатились по узким улочкам, и в одно мгновение вспыхнуло восстание. Улицы взорвались криками, грохотом и хаотичными перестрелками. Сопротивленцы и местные жители начали захватывать здания, перекрывать важные перекрестки, вытаскивать мебель из домов и строить баррикады. Шум множества шагов сотрясал мостовые, окрики командиров перемежались с отчаянными выкриками раненых. Первые немецкие патрули были застигнуты врасплох: с одними пистолетами они пытались отбиваться, но оказались бессильны перед натиском толпы с любыми подручными орудиями, которые удавалось достать. Некоторые вермахтовцы бросали оружие и сдавались, другие отступали вглубь города, пытаясь укрыться в казармах, но там их уже ждали другие группы сопротивления. Густой дым от пожаров застилал улицы, мешая видеть дальше нескольких метров. Горели машины, заграждения, магазины; люди разбивали окна, чтобы построить новые баррикады. Вдалеке раздавались взрывы — немцы начали использовать гранаты, пытаясь расчистить себе дорогу. Крики людей, вой сирен, гулкие очереди автоматов смешивались в один кошмарный грохот, делая город похожим на живое, яростно бьющееся сердце. К полудню Грегори получил приказ от отца: выехать за пределы центра Парижа и найти Фридриха Лангервальда, который скрывался в своем доме. Тьерри передал, что тот ранен, а его подручные рассыпались в хаосе, теряясь среди горящих зданий и уличных боев. Отец настаивал, что Фридрих нужен живым — слишком много банковских переводов и тайных сделок оставалось под его контролем. Грегори понимал, что дело не только в благодарности за совместную работу: Тьерри хотел его живым, потому что за деньги немцы готовы были откупиться от смерти. Он молча кивнул, скрывая, что у него уже было собственное решение. Дорога была полем боя: дым клубился в переулках, сквозь него пробегали вооруженные люди, а на горизонте слышался гул новых взрывов. Через улицу перед его машиной пробежала группа бойцов с повязками на руках, сразу за ними — молодой паренек, едва удерживавший винтовку, но с глазами, горящими решимостью. Грегори выбрался из центра, вдавив педаль газа в пол. Перед тем как вернуться за Фридрихом, ему нужен был Дидье. Он знал, что та боль, которую они оба носили, наконец могла найти выход. И теперь, когда улицы Парижа кричали от гнева, этот день — день мести — настал. Несмотря на то, что дом находился в пригороде Парижа, до него эхом доносились звуки войны. Дидье и Исидора слышали, как город содрогается от залпов орудий и ритмичных очередей автоматов, как гул взрывов сотрясает землю, заставляя стекла дрожать в рамах. Они переглянулись. В ее взгляде он увидел ту же тревожную ясность, что и в себе. Не говоря ни слова, он бросился вниз, в подвал, где уже много месяцев покрывалась пылью радиостанция Лукаса. Когда радиостанция зашипела, заполнив пространство электрическим треском, они наклонились ближе, пытаясь разобрать слова. Вместе с хаотичным грохотом взрывов, отдаленным ревом толпы и звуками выстрелов, сквозь помехи начали пробиваться обрывки голосов: — Заблокированы! Не можем пройти… выходите… заперто! — Они бросают грузовики… использовать… эвакуируйте… — Баррикады… оборона… — Белевиль… следующий… надвигаемся через… — Белевиль, — прошептала Исидора. Дидье вскинул голову. — Притон Тьерри Саварра. Исидора, сорвавшись с места, вылетела за дверь, натягивая на лоб кепку Лоренцо и пряча под нее волосы. Она не раздумывала и не искала альтернатив. Ее тело двигалось само, ведомое лишь одной целью. Дидье бросился за ней, захлопнув дверь так, что со стены с грохотом упала одна из картин. — Куда ты собралась?! — его голос разносился по улице, заглушая даже отголоски далеких выстрелов. — Там кровавая бойня, мы не можем просто вломиться в город без оружия, без возможности передвигаться! Топлива для машины закончилось, нам нужен продуманный план! Исидора Дюбуа, я приказываю тебе… Она резко остановилась и развернулась, глядя на него исподлобья. — Ты не можешь мне приказывать, — холодно отрезала она, сжимая кулаки. После этих слов она снова развернулась и пошла дальше. — Черт! — Дидье сжал зубы, догоняя ее. — Мы не можем просто так туда врываться! Это самоубийство! Кто-то точно пострадает, и если это будешь ты, то Лоренцо… — Лоренцо бы даже не слушал эту проклятую радиостанцию! Он бы уже был в городе, спасая всех, кого только может! Дидье остановился в нескольких шагах от нее, сердито потерев лицо. Его плечи подрагивали, пальцы нервно цепляли и отпускали лямки подтяжек, кожа на ладонях покрылась потом. Он ходил из стороны в сторону, тяжело дыша, пытаясь успокоиться. — Чего ты хочешь? — наконец выдохнул он. — Каков твой план? — Немцы бросают грузовики. Мы найдем один из таких, загрузим туда девушек и выведем их за пределы боевых действий. — Из нас водить автомобиль могу только я, но одному мне не справиться. Кто поможет загружать девушек? Кто прикроет нас, если начнется погоня? Кто будет стрелять, если понадобится? — Я поведу. — Ты? Ты же… — Хватит пустой болтовни, Дидье! +Ну же, пора принять хоть какое-то решение! Возможно, это наш последний бой, и мы должны довести начатое твоим братом, Селин и тобой до конца! Прежде чем он смог ответить, знакомый автомобиль резко промчался мимо них, разворачиваясь с визгом колес, и остановился в нескольких метрах позади. Дверь машины тут же распахнулась, и из нее стремительно вышел Грегори. Дидье замер, его глаза расширились от ужаса, когда он увидел его взгляд. Взгляд, наполненный холодной, беспощадной злобой. Грегори Саварр больше не был просто молодым человеком, который жил мечтами о справедливости. Он был тем, кто собирался вершить ее. — Восстание началось, Латинский квартал уже под контролем сопротивленцев, — холодно произнес Грегори, остановившись в нескольких шагах от Дидье. — Отец велел мне вывезти Фридриха из Парижа. Но я не собираюсь этого делать. Я отвезу его туда, где его будет ждать правосудие. Нам нужно ехать прямо сейчас, схватить его, повязать, спрятать и дождаться, когда город будет освобожден. Ну же! Мы же все так этого хотели! В тот же миг сердце Исидоры сжалось. Она поняла, что Грегори, которого она знала, больше не существовал. Человек, что стоял перед ней сейчас, был полностью поглощен ненавистью. Исидора смотрела на Дидье с нарастающим ужасом. Она боялась, что он поддастся и пойдет за Грегори. — Дидье, прошу, пошли со мной. Нам надо в Белевиль… в Барбес к Надин, — тихо сказала она, протягивая ему руку. Мужчина замер. В его взгляде читался внутренний разлом. Он смотрел на нее, на ее протянутую ладонь, затем снова на Грегори. — Белевиль? Барбес? — переспросил Грегори, хмурясь. — Как схватим Фридриха, мы отправимся туда сразу. Заберем все документы и скроемся за пределами Парижа, дождемся окончания хаоса. Мы все равно туда поедем, но сначала — Фридрих Лангервальд. Дидье смотрел под ноги, стиснув кулаки. Мужчина посмотрел на Грегори, после на Исидору и пробормотал: — Извини. И прежде чем Грегори успел что-то сказать, Дидье шагнул к девушке, схватил ее за руку и потянул за собой. Они бежали, не оборачиваясь, пока Грегори смотрел им вслед. — Тогда я сам, — прошептал он и, сев за руль, нажал на газ. — Держись за моей спиной! — прокричал ей Дидье. — Не отпускай руки и не отходи ни на шаг, следуй моим указаниям! Исидоре и Дидье пришлось мчаться, петляя по узким улочкам и лавируя между разбитыми телегами, выбитыми витринами и обломками кирпичных стен. В ушах стоял оглушающий гул, над головами свистели пули, время от времени резкие вспышки освещали улицы, когда нацисты бросали в укрытия сопротивленцев ручные гранаты. Сквозь дымовые завесы вдалеке доносился бой колоколов соборов и крики людей, перемешиваясь с автоматными очередями. Воздух пах гарью, порохом и кровью. Париж горел. Пальцы Дидье инстинктивно сжимались из-за отсутствия оружия — без него они были слишком уязвимы. Каждый раз, когда они останавливались в укрытии, он быстро обшаривал карманы убитых солдат. Один, второй, третий — везде только пустые гильзы и окровавленные документы. У очередного мертвого немца он нашел пистолет и две обоймы патронов. Проверив затвор, он сунул его за пояс, а еще через несколько метров нашел второй пистолет. Он быстро взглянул на Исидору, держа оружие на ладони. — Бери. — Я не умею стрелять, — ответила она, тяжело дыша. Дидье знал, что в бою некогда учиться — нужна твердая рука и мгновенное решение. Если Исидора не примет пистолет, то он не сможет заставить ее стрелять. — Тогда вот. — Он вытащил из кобуры мертвого солдата нож и вложил его ей в ладонь. — Если что, используй его. Они продолжили путь, двигаясь к Белевилю. Добрались до района к вечеру, который уже напоминал руины. Разбитые мостовые были усыпаны телами — среди мертвых лежали и сопротивленцы, и немецкие солдаты. Горящие автомобили дымились у обочин, над крышами висела плотная завеса пепла. Задача найти транспорт усложнялась тем, что многие машины либо сгорели, либо были расстреляны насквозь. Они прошли мимо нескольких разбитых грузовиков, пока, наконец, не нашли один целый — немецкий Опель. Он выглядел относительно неповрежденным, только брезентовый верх был изрешечен пулями. Дидье подошел к капоту и с силой ударил ботинком по металлическому знаку СС, выбивая его. — Поведешь? — спросил он, бросая быстрый взгляд на Исидору. — Да. Доверься мне, — сказала она, запрыгивая в кабину и заводя мотор. Грузовик вздрогнул, движок загудел. Дидье забрался на пассажирское место, проверяя пистолет и высовываясь в окно, следя за улицами. Они двинулись вперед, мчась по разрушенному Белевилю, объезжая брошенные машины и перевернутую мебель. Когда они добрались до борделя, Исидора резко нажала на тормоза. Прежде чем они успели броситься внутрь, по ним открыли огонь. Очередь прошила стену позади. Дидье, схватив Исидору за шиворот, утащил ее за перевернутый шкаф у входа. Он быстро высунулся, прицелился и одним выстрелом сразил немецкого солдата, укрывшегося на другой стороне улицы. Теперь они почувствовали запах. Едкий, душный, обволакивающий запах горящего дерева, масла и тряпок. Исидора судорожно сглотнула, метнув взгляд на здание. В маленьких окнах верхних этажей плясали языки пламени. — Чертовы ублюдки! — прокричал Дидье, засовывая пистолет за пояс. — Они подожгли его! Он рванулся вперед и Исидора бросилась за ним. Как только они вбежали в первый зал, мир вокруг них превратился в ад. Воздух был пропитан гарью, едким дымом и запахом разлившегося алкоголя, который мгновенно загорался, стоило пламени дотронуться до него. Повсюду валялась разбитая мебель, перевернутые столы и стулья громоздились у окон, превращенных в импровизированные баррикады. Пол был усеян осколками стекла, среди которых валялись пустые бутылки и окурки сигарет. Со стен осыпалась штукатурка, подрагивая от жара огня. Дидье одним движением сорвал рукав рубашки, разорвав ткань пополам. Он бросился искать воду, но обнаружил, что краны не работали — подача была отключена. В углу стояло ведро с грязной водой для мытья полов. Он быстро окунул туда обрывки ткани и протянул один кусок Исидоре. — Повяжи на лицо, — сказал он сквозь зубы, щурясь от едкого дыма, что уже поднимался по лестнице на второй этаж. Исидора повторила его движение, плотно прижимая влажную ткань к лицу. — На втором этаже! — выкрикнула она, перекрывая треск огня. — В конце коридора кабинет! Там документы! Огонь уже распространялся по стенам, языки пламени жадно поглощали деревянные перекрытия, напоминая о том, что времени у них совсем нет. Пока они мчались вверх по скрипучей лестнице, до них стали доноситься приглушенные крики. В ужасе Дидье понял, что девушки еще были в своих комнатах. Судорожно дергая ручки дверей, он обнаружил, что все они заперты. — Черти! — выкрикнул он с такой яростью, что на мгновение даже заглушил рев пламени. Разогнавшись, он всем телом ударил в первую дверь, выбивая ее с петель. На полу, прижавшись к стене, в страхе сидела молодая девушка, скрестив руки на груди, готовясь принять смерть. — Давай, давай! — Он подбежал к ней, резко присел и несколько раз похлопал ее по щекам, приводя в чувство. — Ты слышишь меня?! Ты идешь со мной! Она не сопротивлялась, но и не двигалась — ее тело перестало подчиняться ей. Дидье взвалил ее на плечо и побежал вниз, глотая едкий дым, который начинал разъедать горло. — Исидора! Проверь кабинет! Если там хоть что-то осталось, бери все, что можно и быстро возвращайся! — крикнул он, прежде чем исчезнуть в огненном хаосе первого этажа. Исидора пробежала по коридору, но выбивать дверь, ведущую в кабинет, ей не нужно было. Ручка подалась сразу, и дверь распахнулась. В центре комнаты, спешно швыряя документы в пламя, стоял немецкий солдат. Огонь уже добрался до занавесок, пожирая ткань, пламя дотягивалось до потолка, окутывая помещение раскаленным дымом. Солдат, услышав шум, резко обернулся. Их взгляды встретились. В одно мгновение он бросился на нее, сбив с ног. Оба рухнули на пол. Мужчина схватил ее за горло, одной рукой прижимая к полу, а второй лихорадочно пытаясь дотянуться до пистолета в своей кобуре. Исидора задыхалась, в голове звенело, перед глазами темнело. В панике она судорожно пыталась сбросить его, но его сила была неимоверной по сравнению с ее. Вся ее решимость сконцентрировалась в одном движении. Она резко подняла колено и изо всех сил ударила его в пах. Солдат сдавленно застонал, съежился, откатываясь в сторону, дав ей несколько секунд свободы. В глазах Исидоры вспыхнула ярость. Ее рука инстинктивно метнулась к ножу, и с силой она занесла его, целясь в грудь. В последний миг резкая вспышка прервала ее движение — выстрел. Тело солдата дернулось, и он обмяк на горящем полу. На его лбу появилась черная, дымящаяся дыра. Исидора медленно перевела взгляд на дверной проем, где стоял Дидье. Его рука с пистолетом не дрогнула, а лицо сохранило ту же жесткую сосредоточенность. — Не бери на себя эту ношу, — тихо пробормотал он, опуская оружие. Она тяжело дышала; нож все еще дрожал в руках. Дидье быстро осмотрел кабинет. Он видел, как дым уже заполнял помещение, как огонь жадно поглощал все вокруг. — Здесь больше нечего спасать. Мы не знаем, где Грег прятал документы. Осталось много запертых комнат. Бумаги не важны! — крикнул он и, разогнавшись, со всей силы выбил еще одну дверь. Они двигались быстро, но каждый шаг был похож на попытку пройти через бушующую бурю. Дидье выбивал двери — прикладом, ногами, иногда стреляя по замкам. Исидора, закрыв рот и нос мокрой тканью, выводила девушек наружу. Те, кто был в сознании, цеплялись за нее, дрожали от ужаса, некоторые падали на пол, задыхаясь от дыма. Дидье, сквозь кашель, подбегал, хватал их на руки и тащил вниз. Огонь освещал коридор призрачным светом, обжигал стены, языки пламени покрывали потолок, который начинал рушиться, осыпая их горячими углями и штукатуркой. Малейшая заминка могла стоить им жизни. Они делали несколько глубоких вдохов у разбитых окон, но каждый раз возвращались в пекло, выводя еще одну жертву. Оставалась последняя комната. Исидора ворвалась первой, но сразу же замерла на пороге. На постели, раскинувшись на грязных простынях, лежало неподвижное тело девушки. Она была оголена; кожа будто восковела, а неподвижные глаза отражали пламя. Дидье подбежал, приложил пальцы к ее коже и почувствовал лишь холод, разглядывая темное пятно на шее. В груди все сжалось, когда он понял, что это не ожоги, не угарный газ. Это было перерезанное горло. Они убили ее, прежде чем поджечь здание. — Она мертва, — крикнул он, перекрывая рев огня. — Уходим! Что-то треснуло у него над головой, и внезапно пламя тут же охватило волосы, обжигая левую щеку и глаз, от чего в воздухе появился резкий запах горящей плоти. Дикий жар пронзил его кожу. Исидора, бросилась к нему, сорвала свою мокрую тряпку с лица и со всей силы начала бить его по голове, сбивая огонь. Дидье упал на колени, тяжело дышал и хватался за лицо, ощущая запах обожженной кожи и паленых волос. Исидора обхватила его за плечи, стараясь заглянуть в глаза. Увидев его ожог на щеке, она приложила свою мокрую тряпку к пострадавшей коже и дернула Дидье на себя, подняла на ноги и потащила вниз по лестнице, не давая ему остановиться. Они выбежали на улицу. Дидье тут же согнулся, закашлялся, опираясь о колени. Исидора, все еще тяжело дыша, смотрела на здание, охваченное огнем. Крыша рухнула, отправляя в небо языки пламени. Они успели спасти всех, но теперь оставалась другая, не менее важная задача. — Нам нужно в Барбес, — прохрипел Дидье. Исидора оглядела девушек, прижавшихся друг к другу в грузовике, после подскочила к Дидье, подняла его лицо. Левая сторона вместе с глазом была обожжена; веко не раскрывалось. Наверняка он ослеп на один глаз. Дабы хоть как-то облегчить его боль она перевязала его левую сторону лица мокрыми тряпками. — Поехали, — сказала Исидора, садясь за руль. — После в Латинский квартал, на другом берегу Сены. Знаешь, где это? — Да. Садись уже! Адреналин бил так сильно, что Дидье почти не чувствовал ожогов, расползшихся по всей левой стороне лица. Он вскинул руку и подбежал к кузову, защелкнув металлическую перегородку. Оперевшись на подступ, он заглянул внутрь и быстро проговорил: — Ложитесь на дно, не высовывайтесь! Будут стрелять без разбора! Девушки и дети послушно закивали, вжимаясь в грязный пол кузова. Дидье спрыгнул на землю, оббежал машину и запрыгнул на переднее сиденье. — Поехали! — стукнул он ладонью по дверце. Исидора резко вдавила педаль газа. Грузовик рванул вперед, громыхая по булыжникам. Париж был окутан вечерним солнцем, которое смешивалось с алым заревом пожаров и черными клубами дыма, поднимающимися над крышами. Огонь полз по старым зданиям, закат сливался с пламенем, превращая город в кровавый вихрь. Они петляли по улицам, лавируя между перевернутыми машинами и телами, так и оставшимися на тротуарах. Некоторые улицы были полностью завалены обломками, заставляя Исидору разворачивать грузовик, искать обходные пути. Под колесами хрустело стекло, в кузове глухо стонали девушки, когда машину подбрасывало на досках и камнях. — Держись крепче! — крикнул Дидье, когда они снова резко свернули, обогнув развороченный автобус. Дидье сидел рядом, стиснув зубы, одной рукой удерживая пистолет, другой крепко сжимая поручень. Он чувствовал, что сейчас начнется самая опасная часть — им нужно было прорваться через охваченный огнем Париж, минуя патрули, баррикады и группы партизан, ведущих уличные бои. О боли, пылавшей на щеке, он и не вспомнил — все тело, каждая живая клетка подчинились взрывной энергии, гнавшей его вперед. Грузовик выехал на главную улицу, ведущую к Сене. Дома вокруг казались тенями, вздымающимися в алом свете пожаров, из окон выбивался дым, пули со свистом проносились в воздухе, с треском ударяясь о каменные стены и брусчатку. — Правее! — прокричал Дидье, увидев впереди рухнувший балкон, заваливший половину дороги. Исидора резко выкрутила руль, чувствуя, как задние колеса зарываются в булыжники. Грузовик мотнуло вбок, но удержался на дороге. Барбес был охвачен огнем не меньше других районов Парижа. Дидье, чувствуя боль во всем лице, пытался сохранять остаток сосредоточенности, но стоило грузовику выехать на Сен-Люк, как он будто провалился внутрь себя — пекарня лежала в руинах. Он выскочил первым, бросился вперед, увидел, как Самир отчаянно пытается вытащить Хадиджу из-под обломков. — Подоприте балкой, вы сами не поднимете! — крикнул он, всучивая Самиру железный прут. — Ты… — выдохнул Самир, весь в копоти; глаза блестели от ярости. — Не время! Началось восстание, союзники уже у Парижа! Мы не можем ждать, когда нас спасут! Самир схватил балку и подпер ею бетонную плиту. Хадиджа стонала — ее ноги были зажаты обломком. Исидора подоспела к ним и, встав плечом рядом с Дидье, навалилась на камень. Они работали вровень, корчились от боли, напрягали каждую мышцу, пока глыба не поддалась. Дидье уперся всем телом и сдвинул ее в сторону. — Хадиджа! — Самир бросился к жене и взвалил ее себе на плечи. — Я помогу донести до машины, — сказала Исидора, уже подхватывая локоть женщины. — Где Надин?! — выкрикнул Дидье. — В подвале, помогает девушкам! Там есть ход! Будь осторожен, там связанный Каспар. — Что?.. Какого черта вы… — Потом, — просквозила Исидора сквозь зубы, толкая его к разрушенному входу. — Иди и делай свое дело. Я буду встречать их наверху. Она ринулась помогать Самиру, а Дидье бросился вниз, в полутьму разрушенного коридора. Люк был приоткрыт, и он, почти на ощупь, спустился вниз. — Надин! Надин, это я! Он прошел вдоль темного коридора, держа пистолет в руке, и остановился у проема. Тусклый луч света, пробирающийся сквозь верхний люк над ними, выхватил Каспара: тот сидел, привалившись спиной к стене, держал Дороти, прижав нож к ее горлу. Ее запястье было привязано ремнем к его руке. У его ног лежало мертвое, изуродованное порезами тело Барбары. Жаклин, Лилиан и Надин сидели в стороне, словно загнанные в угол. — Я знал, что ты придешь, — сказал Каспар. — А твоя девчушка не верила. — Отпусти девочку. — Да кто же держит? Ну же, вперед! — Нож сильнее прижался к шее Дороти. Любое неверное движение может стоить жизни каждому. Дидье поднял руку, показывая, что стрелять не будет, и бросил пистолет в сторону. Тот глухо ударился о камень и ушел в темноту. — Все. Достаточно, — тихо произнес он. — Никаких женщин. Никаких детей. Никаких игр. Разговор будет только между нами двумя. — Только между нами двумя? — протянул он, проводя лезвием по коже Дороти. Девочка едва слышно всхлипнула. — Да, — выдохнул Дидье. — Отпусти всех, и я весь твой. Все, что хочешь. Только мы двое. Он стоял совершенно открыто. Руки опущены. Спина прямая. Взгляд не отвел ни на секунду. Он был готов принять свою смерть. Не впервые прощался с жизнью — но сейчас в этом было больше смысла, чем когда-либо. Все, что было прежде, словно вело к этому моменту. Жаклин дернулась, будто хотела что-то выкрикнуть, но Дидье едва заметно качнул головой, запрещая любое слово. — Храбрый, да? Или просто дурак… — Каспар отодвинул нож от горла Дороти, отвязал ремень и резко подтолкнул девочку к Жаклин. — Убирайтесь. Все. Он даже не посмотрел им вслед, будто был уверен, что никто не рискнет остаться. Жаклин первой рванула вперед, подхватила Дороти под руку. Лилиан хромала последней, оглядываясь каждые два шага, как будто могла взглядом удержать Дидье рядом с собой. Шаги удалялись, гул стихал. Надин поднялась, но уходить явно не собиралась.  В ту же секунду, когда Дидье шагнул ближе к девушке, Каспар метнулся в сторону и схватил Надин за запястье. Она вскрикнула от неожиданности, пытаясь отпрянуть, но нож уже уперся в ее шею. — Теперь, — прошипел Каспар, прижимая ее к себе так сильно, что она не могла вдохнуть, — вот это действительно разговор между нами двумя. Он наклонился к ее уху, почти касаясь ее кожи губами. — Интересно, месье Бертран, — сказал он, глядя на Дидье поверх ее плеча, — ты все еще хочешь быть таким благородным, или расскажешь, почему эта девчушка стоит для тебя дороже всех остальных, а? — Отпусти ее. Это между нами, — отчаянно пробормотал Дидье. — То, что ты хочешь — я дам. Но ее ты не тронешь. Каспар крепче сжал ее запястье, нож лег под углом к коже, и тень под его пальцами уже выглядела как начало раны. Надин дышала коротко, неровно, плечи дрожали, но она стояла прямо, будто удерживала не только себя, но и весь этот хрупкий остаток мира, который разваливался между ними. — Ничего не делай, — тихо сказал Дидье; голос его прозвучал близко к срыву. — Надин, прошу, не двигайся. Каспар ухмыльнулся, будто услышал в этих словах подтверждение всем своим догадкам. — Тронешься — и он будет смотреть, как я разрезаю тебе горло, — сказал он ей вполголоса. — Знаешь, что самое примечательное, Бертран? Ты пришел сюда не за всеми этими… — он кивнул в сторону темного коридора, — а за ней. Дидье сделал шаг вперед. Один — медленный. Второй — осторожный. Он держал руки опущенными, но взгляд был таким же твердым, как всегда, когда решение уже принято. — Хочешь убить меня — так убей. Только ее отпусти. — Ее? — Каспар вдруг засмеялся. — Значит, она. Значит, я все-таки угадал. У тебя же жена, месье Бертран. Разве нет? Ах да. В этой истории жена у нас служит только для прикрытия. — Она не имеет отношения к тому, что происходит сейчас. Мы говорим обо мне. — О тебе?! — Каспар сорвался на крик, нож дрогнул у горла девушки. — Да, именно о тебе, Дидье! Ты все понял правильно! Всегда все было о таких, как ты! Жалкий француз. Солдат. Герой. Ты служил где-то там, в Того, ходил по жаре, возвращался живым, целым, со своим тупым, спокойным взглядом. Но не мой отец. Не он должен был лежать, привязанный к кровати, после пули французского солдата. Не он должен был смотреть в потолок, пуская слюни, пока его жена стареет рядом и сходит с ума! Каспар подался вперед, дыша часто, почти задыхаясь от собственных слов. — Это тебе надо было лежать так. Тебе! С твоими ногами, руками, глазами, чтобы ты знал, каково это быть живым и при этом уже мертвым. А ты ходишь на своих двоих, трогаешь женщин, ешь, говоришь, смеешься. Ты имеешь право хотеть, и тебя хотят. За все, что ты сделал, это не то, что ты заслужил. Ни ты, ни такие, как ты. Вы смеялись над моей матерью. Все. Соседи, знакомые, прохожие. «Потаскуха», «бедняжка», «несчастная», а у меня больше никого не было. Дом превратился в палату, жизнь — в ожидание смерти. Вы разрушили мою семью! Не я. Вы, Франция, ваша война, ваши герои. Вы сделали нас лишними, а потом сказали, что так и должно быть. Но потом… Ох, потом пришел наш фюрер и сказал, что это не было напрасно, что есть виновные в исходе той войны, что есть порядок, и боль можно объяснить. Что унижение — это ошибка истории, которую можно исправить! Думаешь, я родился таким? Думаешь, я проснулся однажды и решил ненавидеть? Нет. Мне дали объяснение, почему с моей семьей обходятся так, как обходятся. Мне дали форму, дали право быть злым, потому что никто другой не имел право на выход этой злобы, кроме меня! А ты? Ты живешь, любишь, защищаешь, пока я должен был смотреть, как мой отец умирает по частям, день за днем. Так что не смей говорить мне, что она тут ни при чем. Он дернул Надин, заставляя ее сделать шаг вперед. Она пошатнулась, но удержалась, и в тот же миг что-то в ее взгляде изменилось. Дидье увидел это первым; в ее глазах читалась стойкая решимость, лишенная паники. — Не надо!.. Но она уже сделала единственное, что могло дать им шанс. Надин резко подалась корпусом в сторону и ударила Каспара плечом так, чтобы сбить ему равновесие. Движение получилось резким и неожиданным. Каспар дернулся, рука на мгновение ушла в сторону, лезвие поехало по воздуху — и в этот момент Дидье рванулся вперед. Они столкнулись почти одновременно. Каспар ударил первым в ребра, и Дидье согнулся, чувствуя, как перехватывает дыхание; но не отступил, схватил его за ворот, пытаясь отбросить в сторону, не давая тому снова дотянуться до Надин. Каспар размахивал ножом выверено, без хаотичности, и в кромешной темноте, подсвеченной лишь лучом вечернего света от люка, Дидье едва успевал уворачиваться. — Беги! Немедленно уходи отсюда! — успел прокричать он. Секунда, когда он отвлекся, стоила ему роковой ошибки. Каспар, замахнувшись ремнем, хлестким движением ударил его по лицу железной пряжкой. Спазм боли пробежал по всему телу, начиная от лица, заканчивая пальцами ног; он рухнул в воду, и офицер уже накинулся на него сзади, перехватывая горло кожаным ремнем, беря в удушающий прием. Дидье казалось, что момент его настал, что смерть теперь настигнет уже точно; он не мог зацепиться за ремень и оттянуть его от себя. В голове была мысль о том, что все были спасены, что умрет он в канализации, как крыса, зато парижская. Примечательное окончание его жизни, — мерзкой, полной порочности, жестокости и убийств. Он принимал смерть как искупление, она была единственным верным выходом: его жалкая, никчемная жизнь была отдана на защиту тех, кто так в ней нуждался. В глазах стало темнеть, в ушах звенело, и руки его постепенно расслаблялись. «Мама… ты была права, когда говорила, что такая жизнь погубит не только меня, но и всех тех, кого я люблю. Прости, что не успел попрощаться с тобой. Я был очень плохим сыном и плохим мужчиной. Прости меня. Хотя, может, последнее, что ты бы хотела видеть перед смертью, — это лицо человека, который разочаровал тебя». Пронеслась последняя его мысль. Гул в ушах пробил звук выстрела; хватка на шее исчезла, и он был выпущен из крепких рук Каспара, рухнув в воду. Он старался проморгаться, картинка перед глазами была мутной, но звук доходил быстрее: хлесткие удары, брань и женский пронизывающий крик. Дело было доведено не до конца. Надин не ушла. Дидье резко поднялся на ноги, пошатываясь, пытаясь увидеть, что происходило вокруг. Силуэты стали очерчиваться. Каспар, нависнув над Надин, медленно вводил лезвие ножа в ее бок, пока она пыталась противостоять его силе. Дидье набросился на Каспара со спины, оттягивая его назад, и завалился с ним в воду; на этот раз он удерживал офицера в удушающем захвате. Сил у того было немного, но Дидье чувствовал, что и собственных не хватает, чтобы завершить этот кошмар. Отчаянно оглядываясь по сторонам, он зацепился взглядом за пистолет и, отбросив Каспара в сторону, рывком подполз к оружию, схватил за рукоятку и несколько раз выстрелил в него. Офицер попытался выпрямиться, сделать шаг, но ноги подкосились, и он рухнул на пол. Дидье, тяжело дыша, подбежал к Надин, упав к ней на колени, растерянно оглядывая ее с ног до головы. Рана в боку сильно кровоточила, окрашивая сточную воду в багровые тона. Он дрожащими руками схватил ее ладони и прижал к ране, заглядывая в ее заплаканные глаза, которые искали спасение в стенах канализации и в маленьком луче света над ними. — Я в порядке, ты иди… Помоги маме и папе. — Надави сильнее! Не отпускай. Мы выберемся. Она попыталась сказать что-то еще, но голос сорвался. Дидье поднял ее на руки, прижимая к себе. Тепло крови пропитывало его рубашку, и он чувствовал, как каждый ее вдох будто просит идти быстрее. — Обними меня, — прошептал Дидье, оглядывая темный туннель. Она медленно подняла руки, пальцы дрожали, но все-таки сомкнулись у него на затылке. Голова ее легла ему на плечо, и это почти сломало его внутренне; он стиснул зубы, сделал глубокий вдох и побежал вперед. Коридор казался бесконечным. Своды давили, стены отбрасывали гул, и каждый поворот требовал заранее вспомнить, что скрывается за ним. Освещения почти не было, фонарик давно погас, и он шел по памяти. Перед лестницей он замер только на секунду, чтобы поправить ее на руках. — Держись крепче, — выдохнул он. — Мы почти у выхода. Когда они вылезли наверх, жаркий воздух ударил в лица. Она застонала от боли, и он прижал ее к себе еще сильнее, не давая ей увидеть лужу крови на плитке рядом с люком. Он почти бежал, оглядывая разрушенный переулок, и шептал ей на ухо: — Еще немного… Надин попыталась поднять голову, глаза блеснули, и она едва слышно сказала: — Я не… сержусь… за тот день. Не думай… Я не сержусь. — Не говори так! Мы еще не прощаемся. Ты слышишь меня? Мы не прощаемся. Я довезу тебя. Я довезу… Она закрыла глаза, но руки ее не разжались, наоборот — крепче сомкнулись у него на шее, подтверждая, что она слышит его. Исидора, спрыгнув из кузова грузовика, увидела, как Дидье бежит, прижимая к груди девушку. — Надин ранена! — сказала она громко, снова взбираясь наверх. — Вам всем нужно будет прижать рану. Жаклин, если сможешь — перевяжи ее. — Сделаю. — Как ранена?! — Самир подался вперед. Дидье подбежал к грузовику и осторожно уложил Надин на доски. Девушки перетащили ее глубже внутрь. — Кровь на губах отсутствует, значит внутреннего кровотечения пока нет, — сказала Исидора, глядя на нее в полумраке кузова. — Если увидите кровь на губах — время пойдет на минуты. Дидье закрыл перегородку и резко бросил: — Всем пригнуться! Не высовываться за борта! Они одновременно рухнули на передние сиденья. Дидье проверил заряды в обоих пистолетах, щелкнул затворами и кивнул. — Латинский квартал, — произнес он, выглядывая в окно. — Да, — ответила Исидора и тут же ударила ногой по педали газа. Машина рванула так резко, что колеса сорвались в букс. Теперь грузовик стал тяжелее, каждая кочка отзывалась в ребрах, руль сопротивлялся, дрожал в руках, но Исидора держала его уверенно, ловко проводя машину между баррикадами, наскоро возведенными из перевернутых тележек и обгоревших бочек. Пот выступал на висках, стекал к шее; она провела тыльной стороной ладони по лицу и вновь вцепилась в руль, ловя малейшее движение в зеркалах. Резкая череда выстрелов прошлась по грузовику, выбив правое зеркало. Осколки стекла посыпались в салон. Дидье выругался себе под нос, резко выпрямляясь и всматриваясь в разбитый осколок, что еще отражал происходящее позади. В его поле зрения мелькнул мотоцикл, который несся за ними, раскачиваясь на ухабах. На нем — несколько немецких солдат; один из них стоял, упершись в спинку сиденья, держа винтовку и перезаряжал магазин, второй вел мотоцикл. — Петляй по улицам, не дай им прицелиться в колеса! Я прикрою! — крикнул Дидье, срывая с предохранителя пистолет. В разбитом зеркале он следил за движением противника, сжимая рукоять оружия. Когда немецкий солдат откинул затвор, готовясь к новому выстрелу, Дидье схватился правой рукой за подголовник сиденья, резким движением высунулся в окно и начал стрелять в ответ. Грохот выстрелов заглушил гул мотора. Перестрелка шла хаотично: Дидье то прятался в машине, то снова опасно высовывался наружу, принимая на себя все внимание, не давая противнику прицелиться в багажный отсек, где в страхе сжимались люди. Среди лихорадочной пальбы, среди грохота улиц, среди ударов сердца, рвущегося из груди, он допустил ошибку. Стоило ему вновь вылезти через окно, готовясь выстрелить, как резкий удар сотряс его тело — пуля пронзила левое плечо. Острая, обжигающая боль прошла сквозь мышцы, накрыв волной жара. Его пальцы судорожно сжались, а сам он резко осел, теряя опору. Мир перед глазами потемнел. Он осознал, что выпадает наружу, руки разжимаются, воздух срывается с губ, а под ним — только мчащаяся мостовая. Прежде чем темнота успела окончательно накрыть его сознание, он почувствовал резкий рывок — рука девушки крепко схватила его за кисть. В его ушах звенело, будто от близкого взрыва, а в голове зияла пустота. Через гул хаоса пробился крик Исидоры: — Очнись же! Я не могу тебя долго держать! — надрывалась она, вжимая пальцы в его кожу. Грузовик повело в сторону, резко наклоняясь, едва не переворачиваясь на бок. Руль ускользал из ее рук, машина металась, но мужчину она не отпускала. Ее сил не хватало, пальцы начинали соскальзывать, но Дидье собрал всю оставшуюся силу, судорожно дернулся вверх, вторым рывком ухватившись за край окна. Исидора резко выровняла грузовик, борясь с дрожащими колесами. Машину заносило, по-прежнему раскачивало из стороны в сторону. Дидье, откинувшись на сиденье, тяжело дышал, прижимая раненое плечо, и через несколько секунд выдавил из себя: — Твою мать. Я потерял сознание. Его лицо было бледным, руки дрожали, а сзади, на догоняющем их мотоцикле, один из немцев сменил оружие. Теперь он целился уже не в машину, а в самих беглецов. Дидье ощущал, как мир вокруг него сжимается в один узкий коридор — улицы Парижа, охваченные пламенем и дымом, свист пуль, взрывы, и их грузовик, несущийся сквозь хаос. Все остальное перестало существовать, даже собственная боль от простреленного плеча и обожженного лица казалась чем-то второстепенным. — Давай сверни на ту улицу резко, я их пристрелю! — хрипло выкрикнул он, выхватывая второй пистолет. — Сейчас! Исидора рывком повернула руль вправо; шины грузовика завизжали, оставляя на мостовой черные следы. Машина чуть не завалилась на бок, но удержалась, и в этот момент Дидье, высунувшись в окно, прикусил губу, и, ловя противников в прицел, выстрелил. Первый солдат в вражеской машине дернулся и рухнул вниз. Второй и третий выстрелы прошлись по колесам. Мотоцикл потерял управление, его корпус вздрогнул, завалился набок, и уже через секунду с грохотом влетел в витрину магазина. Стекла разлетелись на сотни осколков, и почти сразу последовал взрыв, огненная волна осветила улицу. Дидье едва успел втянуться обратно в кабину, кашляя от едкого дыма и тяжело дыша. Левое плечо онемело, кровь стекала по руке, пальцы с трудом сжимали оружие. — Ты ранен! Ты не можешь больше… — Исидора кинула на него быстрый, тревожный взгляд. — Мы уже близко! — перебил ее Дидье, чувствуя, что надо что-то предпринять, иначе союзные силы примут их за противника и откроют огонь. Он судорожно оглядел кабину, лихорадочно соображая, что можно сделать, после резко кивнул сам себе, принимая окончательное решение. — Если я умру, — усмехнулся он сквозь боль, — знай, я был хорошим мужчиной. — Какого черта ты задумал?! — Исидора нервно дернула руль, лавируя между завалами на дороге. Дидье уже сорвал с себя окровавленную рубашку, откинул ее на приборную панель и быстро намотал на подголовник ремни от своих подтяжек, создавая импровизированный страховочный узел. — Ты умалишенный… Рывком Дидье открыл дверь, и в лицо ему ударил поток горячего воздуха, пахнущего гарью и металлом. Он вцепился в поручень между крышей и дверью, а другой — за хлипкий дворник. Грузовик трясло, несясь по улицам, он швырял его из стороны в сторону, и в любой момент Дидье мог сорваться. Пальцы мертвой хваткой вцепились в металл, кожа на ладонях сдиралась, но времени думать о боли не было. Дрожащей левой рукой он выхватил рубашку, пропитанную кровью, и, зажимая ее в кулаке, начал судорожно писать на лобовом стекле «FEM & ENF»[2]. Исидора резко притормозила, стараясь не завалить машину на бок, но и не сбить Дидье. Этот миг дал ему возможность быстро дописать последние буквы и сорваться обратно в кабину. Он ухватился за дверные рамы, в последний момент подтянувшись внутрь, рухнул на сиденье и попытался выровнять дыхание. Дверь захлопнулась сама на следующем повороте. — Ты ненормальный! — прокричала Исидора, не отрывая взгляда от дороги. Дидье откинул голову на подголовник, с трудом улыбнулся, ощущая, как кровь продолжает сочиться из раны. — Я знаю. Это у нас семейное. Просто я единственный до последнего держался. Дидье, стиснув зубы от боли, пытался не свалиться в забытье, пока Исидора, крепче сжимала руль, удерживая взгляд на дороге. Из багажного отсека доносились крики, приглушенные всхлипы, а где-то ближе к кабине одна из девушек молила о спасении. — Мост разрушен! — Исидора в панике оглядела руины, зияющие темной бездной. Дидье быстро посмотрел на другой берег Сены и с прищуром заметил знакомый Латинский квартал, а на одном из зданий, где еще недавно висел нацистский флаг, теперь развевался изорванный, но все такой же гордый триколор Франции. Он видел, как на противоположной стороне срывают флаги оккупантов, как их бросают на землю и поджигают, и как на крыше одного из домов человек, с усилием сжимая тяжелую рукоять, поднимал знамя Республики, разворачивая его так, чтобы весь берег видел — дом снова становится домом. — Вперед, не сворачивай! Там баррикада, мост цел! Ориентир — французский флаг! — Дидье, пересиливая боль, приподнялся и ткнул пальцем в сторону уцелевшего проезда. На мгновение в ее глазах мелькнул страх, но она тут же подавила его, резко выкручивая руль. Колеса завизжали, груженая машина накренилась, но устояла. Их бросило в сторону, шасси прошлось по рассыпанному стеклу и обломкам брусчатки, задние колеса подскочили на очередной кочке. Внезапно послышался новый рев двигателей — немецкие блокпосты не оставляли их без внимания. Череда выстрелов рассекла воздух, одна из пуль выбила боковое зеркало, другая пронзила капот, откуда тут же повалил дым. — Черт! Машина горит! — выругалась Исидора. — Не останавливайся! — прокричал Дидье, вставляя последнюю обойму в пистолет. — Они не должны нас остановить! Он резко высунулся из окна, целясь в немецкие позиции правой рукой. Первая пуля сбила автоматчика, вторая — солдата, который подносил боеприпасы. Затвор щелкнул пустотой. — Дьявол! — Дидье зарычал и сжал в руке бесполезное оружие, затем высунулся из окна и со всей силы ударил по лобовому стеклу, привлекая внимание союзников на другом берегу. Исидора повернула на мост, колеса загрохотали по старой брусчатке, впереди возникла массивная баррикада. Деревянные доски, перевернутые автомобили, груды камней — преграда, поставленная для защиты Латинского квартала, где скрывались сопротивленцы. На крыше одного из зданий человек с биноклем внимательно наблюдал за приближающимся грузовиком. Рядом с ним стояли бойцы, держа оружие наготове. Один из них поднял рацию, готовясь отдать приказ стрелять на поражение. В увеличительных линзах командующий увидел мужчину, высунувшегося из кабины. Грудь его была испачкана кровью, лицо вымазано копотью и перевязано, а здоровая рука изо всех сил била по стеклу, на котором была выведенная бурым пятном надпись: «FEM & ENF». — Разобрать баррикаду! Если окажутся немцы — стрелять на поражение, но грузовик пропустить! — раздался громкий приказ. Солдаты бросились к укреплениям, в спешке расчищая узкий проезд. Бревна, металлические щиты, битый кирпич — все летело в стороны, открывая коридор. — Держись! — Исидора выкрутила руль и, направив машину в открывающийся проход, вдавила педаль газа в пол. Грузовик рванул вперед, прорезая между бойцами узкий тоннель спасения. Оружие союзников было направлено на кабину, но никто не стрелял. Машина, подпрыгнув на выбоинах, пролетела последние метры и оказалась на другой стороне Сены. Теперь они были в безопасности. Исидора резко ударила по тормозам, колеса завизжали, кузов тряхнуло, и, окончательно выдохнув, грузовик остановился на набережной Монтбелло. Наступила долгожданная тишина. Кабину наполняли тяжелое дыхание и боль, пульсирующая в висках. Исидора перевела дыхание, чувствуя, как дрожь в руках постепенно уходит, оставляя после себя только изнеможение. Она обернулась к Дидье, который все еще сидел, откинувшись назад, сжимая раненое плечо. Двери их грузовика с грохотом распахнулись под руками солдат сопротивления, но тут же слетели с петель, обрушиваясь на мостовую. Железные створки, пробитые пулями, вызывали у бойцов подозрение — перед ними был немецкий грузовик, а значит, никто не собирался расслабляться. Они тут же вскинули оружие, направляя его в кабину. — Назовите себя! — громко крикнул один из командиров, держась настороженно. Дидье медленно поднял руки, чувствуя, как боль в плече прострелила всю левую сторону тела, заставляя его поморщиться. Голова кружилась от потери крови, но он собрал последние силы и выдавил: — Дидье Бертран. За рулем Исидора Дюбуа. Пожалуйста, в грузовике раненые, им срочно нужна помощь. Одна…она… — В багажнике женщины и дети, — выдавила Исидора. — Им срочно нужна помощь, прошу вас. Один из бойцов бросился к кузову и заглянул внутрь. В темноте фигуры перепуганных девушек и детей сжались в дальнем углу. Когда он тихо произнес «свои», напряжение сразу спало — все выдохнули с облегчением. Люди стали подбегать к грузовику и первым делом вытащили Надин, бегом унося ее в дом. — Ножевое ранение! Срочно подготовить комнату к операции! — кричал сопротивленец. Дидье сделал шаг вперед, но земля под ногами внезапно пошатнулась. Головокружение накрыло его резкой волной, перед глазами замелькали вспышки — солнце, огонь, лица людей, которых он спасал, — все смешалось в хаотичном потоке. Он попытался ухватиться за что-нибудь, но воздух оказался пустым, а тело больше не слушалось. Колени подогнулись, и в следующее мгновение он рухнул вперед. Перед тем как сомкнуть глаза, он успел заметить, как Надин несли в дом. Он хотел удержаться в сознании и услышать, что все в порядке, но тело окончательно сдалось. — Дидье! — Исидора бросилась вперед, но не успела его подхватить. Солдаты сопротивления среагировали быстрее. Двое мужчин подхватили его за руки, не давая удариться головой о мостовую. Один из них попытался привести его в чувство, но Дидье был без сознания. — Его брат… Лукас Бертран, — выдавила она, пытаясь выпрямиться. — Назовите это имя. В Сопротивлении его знали как своего. Несколько солдат обменялись взглядами, кто-то тихо пробормотал это имя и шепотом передавал дальше — вверх по цепочке, к тем, кто принимает решения. Исидора, опираясь на руль, попыталась выбраться из кабины, но ее тело тоже больше не слушалось. Казалось, силы покинули ее, стоило только пересечь этот мост. Подоспевший сопротивленец удержал ее за локоть, помогая выйти из машины. Исидора кивнула, цепляясь за остатки сил, чтобы не упасть. — Он не может умереть сейчас, — пробормотала она, чувствуя, как от усталости подкатывает тошнота. — Не умрет. Таких кабанов так просто не свалишь, — с ухмылкой бросил один из солдат, поправляя хватку на обмякшем теле Дидье. — Но ему срочно нужна помощь. Исидора, шатаясь от усталости, слабо улыбнулась. — Это точно. Упрямый, — дрожащим голосом пробормотала она. — Упрямые долго живут, — подмигнул ей другой боец. С этими словами двое солдат подняли Дидье, перекинув его руки себе на плечи, и быстрым шагом повели его прочь от линии фронта — туда, где Сопротивление устроило временный госпиталь. Молодой сопротивленец, заметив, что Исидора едва держится на ногах, подхватил ее за талию и повел вслед за остальными бойцами. Его взгляд быстро скользнул по ее лицу, белому от усталости и копоти, затем — вниз, к ее рукам. — Ваши руки, — произнес он, нахмурившись. — Они стерты в кровь. И ожоги… Он коснулся ее пальцев, испачканных сажей и запекшейся кровью, но Исидора едва заметно убрала руку, только теперь понимая, как сильно жгли ладони. — Все в порядке, — устало выдохнула она. — Это мелочи. — Вы даже не чувствуете, насколько вам плохо. Она едва усмехнулась, поднимая на него затуманенный взгляд. — Это не так важно. Он хотел возразить, но в этот момент с другой стороны улицы раздался очередной залп, заставивший всех пригнуться. Солдаты ускорили шаг, а мужчина прижал Исидору крепче и почти понес ее, уводя прочь от выстрелов. Дидье очнулся от приглушенного гула за окном — звуки перестрелки сливались с далекими криками и гулом шагов по мостовой. Запах гари пропитал воздух, казалось, он въелся даже в стены. Кровать под ним была жесткой, простыни пахли лекарствами и дымом. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как боль в плече напомнила о себе резким уколом, и едва заметно поморщился. Комната была полна коек с раненными, но живыми людьми — с перевязанными руками, ногами, головами, обожженными так же, как и он. Исидора сидела рядом, положив голову на скрещенные руки, тихо дремала. Ее дыхание было ровным, но лицо оставалось напряженным даже во сне. Дидье осторожно пошевелился, и это движение разбудило ее. Она медленно подняла голову, щурясь от усталости, и посмотрела на него. — Надин… — Жива. — Она коснулась его плеча и, после короткой паузы, с усмешкой добавила: — И ведь говорят, что я тут сумасшедшая. Дидье лениво приоткрыл один глаз, посмотрел на нее исподлобья и хрипло усмехнулся. — Ты сама меня втянула в это. — Да, но, Дидье, ты же у нас самый разумный, а совершаешь самые безумные вещи. Вылезти на капот несущегося грузовика? Красить машину собственной кровью? Ты настоящий дурак. — Возможно, но это сработало. — Да, сработало, но ты все равно дурак. — Знаешь, я никогда не думал, что женщины умеют так водить. — Надеюсь, ты усвоил урок. — Определенно. Прошу прощения за свое глупое мнение. — Ну и кто тут дурак? Дидье только рассмеялся, закрывая глаза и прислоняясь затылком к подушке. — Все еще думаю, что ты. — Нет, Дидье, — Исидора с улыбкой хлопнула его по ноге, — на этот раз ты. — Франция уже свободна? — Только наполовину. Союзники уже готовы войти в Париж. Осталось немного. Дидье повернул голову к окну, за которым мерцало небо, скрытое серыми облаками. Веки дрогнули, и он медленно прикрыл рот ладонью. — Девушки? Дети? — выдавил он, боясь услышать ответ. Исидора улыбнулась, ее голос стал мягче: — В безопасности. Они все живы. Он на секунду закрыл глаза, стиснул зубы, и уголки его губ дрогнули в горькой улыбке. Осознание ударило резко: этот день настал, но брата рядом не было. Лукас не увидел этого, не дотянул до момента, ради которого жил, не вдохнул воздух освобожденной Франции, не услышал ее голос, ликующий в улицах Парижа. Дидье отвернулся, пытаясь спрятать внезапно накатившие слезы. Исидора медленно поднялась, обошла кровать и присела у изголовья, наклоняясь к нему ближе. Ее рука осторожно легла на его волосы, а потом она мягко притянула его голову к своей груди, позволяя ему скрыться в тепле. Ее пальцы медленно перебирали его спутанные пряди, и она улыбнулась, хоть в голосе прозвучала легкая насмешка: — Поплачь. Ничего страшного. — Мужчины не плачут, — пробормотал он дрожащим голосом. — Так ты же все равно поступаешь как полный дурак, — поддразнила она, похлопывая его по здоровой щеке. Он тихо рассмеялся сквозь ком в горле, не отстраняясь и позволил себе несколько секунд слабости. За окном продолжалась борьба. Париж еще сражался, дым поднимался в небо, но в воздухе уже витало нечто другое — предчувствие победы, ощущение, что долгий, бесконечный страх наконец подходит к концу.

***

Грегори был вынужден бросить машину задолго до Парижа, поскольку дороги были перегорожены завалами, разрушенными баррикадами и охвачены беспорядками, которые не прекращались ни на секунду.

Он передвигался осторожно, не привлекая внимания, лавировал между разрушенными домами, проскальзывал в проломы стен и пролезал через выбитые витражи. Где-то вдалеке гремели взрывы, воздух содрогался от выстрелов, а с верхних этажей рушились балконы, осыпая улицы кусками кирпича и искореженного металла. Все вокруг погружалось в хаос, улицы наполнялись криками и лязгом оружия, а парижские бульвары, некогда утопавшие в солнечном свете и безмятежности, теперь превратились в пылающее месиво руин и огня. Когда солнце начало клониться к закату, он наконец достиг цели, остановившись перед домом, который выглядел слишком ухоженным для города, погруженного в огонь и кровь. Его фасад оставался нетронутым, окна были тщательно вымыты, сад подстриженным, а двери были крепко заперты, и казалось, хаос, охвативший улицы, не имел к нему никакого отношения. Грегори вспомнил, как в первые недели оккупации такие дома опустели, их хозяева исчезли, а на смену им пришли чужие люди с каменными лицами и пустыми глазами. Он помнил, как наблюдал с балкона, как семьи загоняли в крытые грузовики, а их вещи рассовывали по карманам солдаты и гражданские, которым теперь позволили войти в чужие жизни и забрать все, что им хотелось. Он тогда спросил у отца: — Куда они уезжают? Тьерри Саварр, не отрываясь от газетной статьи, лишь ухмыльнулся, отвечая без единой тени сомнения: — На убой. Они же свиньи. Во дворе, на гравийной дорожке, валялись тела нескольких немецких солдат. Их позы были неестественно скрюченными, кровь еще не успела полностью засохнуть, а лица застыли в немом ужасе. Он скользнул взглядом по их формам, на секунду задержавшись на раскрытой ладони одного из убитых, в которой все еще был зажат пистолет. Грегори усмехнулся, присел, подобрал оружие, проверил магазин — патроны были на месте. Он поднялся и направился к крыльцу. Юноша толкнул входную дверь и шагнул внутрь. Дом наполнялся тихой мелодией из гостиной. Шестая, тревожно-медленная часть струнного квартета Бетховена будто укрывала жилище от хаоса, бушевавшего снаружи, наполняя его обманчивым покоем. В воздухе смешивались гарь, вино и свежая кровь, впитавшаяся в древесину половиц. Он проследил за алыми следами, уходящими в глубину дома, к гостиной, где мерцал свет свечей и откуда шла музыка, но не стал сразу туда идти. Медленно поднявшись по лестнице, он начал заглядывать в комнаты, открывая одну за другой. В самой дальней — в кладовой, среди тряпок, ведер, веревок и прочего барахла — он обнаружил юношу, моложе его самого. Он сидел в углу, сжавшись, поджав колени, его плечи вздрагивали, а в глазах застыл страх. Заметив Грегори, мальчишка быстро смахнул слезы, пытаясь взять себя в руки. — Вы Грегори Саварр? — голос сорвался, дыхание сбилось. — Вы должны вывезти нас, да? Грегори молчал, всматриваясь в юношеское лицо. Мысли проносились с бешеной скоростью — ни одной из них он не сомневался. Внутри разгоралось знакомое тепло. Он чувствовал, что вся власть теперь в его руках. — Нам нужно спуститься к твоему отцу. В кармане лежал пистолет. Он достал его, медленно снял с предохранителя, а губы тронула улыбка. Глаза оставались неподвижными, наполненными спокойствием, которое жгло изнутри. Матиас вздрогнул, руки задрожали, он попытался что-то сказать, но язык перестал его слушаться. — Матиас, правильно? — голос Грегори стал мягким, почти заботливым. — Мы спускаемся вниз. Сейчас. Подросток не ответил. Он шагнул вперед, не отводя взгляда от оружия. Грегори протянул руку, коснулся его плеча, усмехнулся и повел вниз. В кладовой он бросил взгляд на длинную веревку и в этот момент его план резко сменил направление. Грегори схватил виток, накинул его на плечо и продолжил путь. Фридрих сидел за столом, перевязывая окровавленную руку, и когда в дверном проеме показались силуэты, он замер. В глазах мелькнуло непонимание, но через секунду пришло осознание. Он побледнел, спина напряглась, и через секунду он вскочил на ноги. Грегори обвел комнату быстрым взглядом. Увидев пистолет рядом с Фридрихом, он мотнул головой на оружие — дуло его собственного пистолета уже упиралось в висок сына оберштурмбаннфюрера. Фридрих сделал несколько шагов назад, позволяя забрать оружие, и не сводил глаз с сына. — Что же вы, Фридрих. Садитесь. Чувствуйте себя как дома, — Грегори улыбнулся, указав на стул после того, как спрятал оружие Фридриха себе в карман. — Точно. Это не ваш дом. Но не волнуйтесь, я буду гостеприимен. Фридрих не двигался, его руки медленно сжались в кулаки. — Он не причастен. Он не убивал, не преследовал… — Я сказал сядь. Голос Грегори сделался ледяным, лишенным эмоций, и Фридрих опустился на стул. Он знал этот взгляд. Видел его на тех, кто вершил чужие судьбы с легкостью, кто не испытывал сомнений, кто убивал без колебаний. — Alles wird gut, Matthias, alles wird gut[3], — Фридрих смотрел на сына, говорил с ним, но взгляд не отрывался от Грегори. Матиас судорожно кивнул. Грегори наблюдал за ними с тем же спокойствием, с каким Фридрих смотрел на тело мертвого Лукаса. Теперь сам юноша решал, кому жить. Теперь он решал, кому умирать. Грегори усмехнулся, небрежно скинул веревку с плеча и начал тугим узлом стягивать руки ребенка за спиной. Матиас попытался вырваться, но его движения были слабыми, дрожащими от страха. Завидев, как Фридрих приподнялся и шагнул вперед, готовясь ринуться к сыну, Грегори плавным движением приставил пистолет к голове мальчишки. — Я выстрелю. Фридрих видел достаточно смертей, чтобы распознать в этом голосе не угрозу, а обещание. Его взгляд метался по комнате: выход, предмет, оружие — хоть что-нибудь, что могло бы их спасти. Но прежде чем план мог оформиться в голове, тело Матиаса рухнуло на пол — Грегори с силой ударил его рукояткой пистолета по затылку. Юноша затих, беспомощно раскинувшись на ковре. Фридрих вновь захотел ринуться к сыну, но в тот же миг пистолет смотрел ему в грудь. Грегори медленно обошел стол, плавно опускаясь на стул, не сводя взгляда с бывшего карателя. Вальяжно закинув ноги на стол, он ухмыльнулся. — Итак, Фридрих, — протянул он с ленивой насмешкой. — Ответь мне на первый вопрос. Где Лоренцо Дюран? Фридрих сглотнул, голос его был едва слышен. — Я не знаю… Грегори без единого предупреждения вскинул оружие и направил его обратно на лежащего Матиаса. Фридрих вздрогнул и сорвался с места. — Я не знаю! — вскрикнул он отчаянно. — После восстания, там началась бойня!.. — Где «там»? — Грегори чуть склонил голову, наслаждаясь моментом. — Какое еще восстание? Он в лагере? С этими словами он вновь качнул пистолетом, приказывая Фридриху сесть обратно. Мужчина подчинился. — В штабе под Белградом, — выдохнул он. — Он служил врачом. Грегори долго всматривался в лицо человека, который испортил не только его жизнь, но и жизни всех, кто был ему дорог. Всех, кого отправляли на верную смерть, кого подвергали репрессиям, насилию, рабству. Всех, чьи имена не занесли в списки живых. Пальцы Грегори крепче сжали рукоять пистолета. — Значит, ты отправил его на бойню, да? — холодно бросил он, не дожидаясь ответа. — Как скотину. Фридрих не нашел, что сказать. Только смотрел на него — на того, кто еще недавно был простым мальчишкой с книгой в руках, а теперь держал в них оружие. — Ответь мне, Фридрих, — ласково начал Грегори. — У меня столько вопросов накопилось за эти годы. Где твои речи о сильных, пожирающих слабых? Где твоя великая эволюция, твоя философия о том, что выживает только тот, кто достоин? Теперь, когда ты сам ослаб, ты все еще считаешь, что заслуживаешь исчезнуть? Мне действительно любопытно, — продолжал он весело. — Ты, такой черствый, такой умный, такой гордый… Ты когда-нибудь плакал от того, что кого-то потерял? Или ты способен только на дисциплину, приказы и браслеты на запястьях тех, кого считаешь слабее? Юноша усмехнулся, откинув голову. — Хотя, что я спрашиваю. У тебя же никогда ничего не болело. Ты же не человек — ты механизм. Нажал рычаг, провернул ручку, вышел фарш… Фридрих резко поднял глаза, и Грегори поймал этот напуганный взгляд и заулыбался шире. — О, смотри-ка, — прошептал он довольно. — Нашлась у тебя все-таки трещина. Значит, было что-то, что тебя резало. — Я… не лишен чувств, я любил… — выдавил он, словно силясь заставить себя сказать это вслух. Грегори рассмеялся ему прямо в лицо. — Ты? Любил? Ну конечно. Сейчас ты мне расскажешь, что был способен на чувства, а не только на приказы. Юноша наклонился, и их лица оказались на одном уровне. — Ну давай, Фридрих. Раз уж начал. Расскажи. Мне действительно интересно: кто такой смог заставить тебя почувствовать хоть что-то, кроме собственного превосходства? Неужели мать нашего несчастного Матиаса? — кивнул он в сторону лежащего на полу ребенка. — Да, — прохрипел Фридрих. — Я любил ее. — И ты убил ее, конечно же, что же ты мог еще сделать, оберштурмбаннфюрер? — Я не убивал ее… — дрожащим голосом прошептал он и зажмурился, отворачиваясь от него. — Нет-нет, только не плачь, прошу тебя. Фридрих, ну как же так, ну ты же у нас самое сильное животное в комнате, почему же ты плачешь? Ее фамилия была Бен-Аарон, да? Ух, еврейка, Фридрих, как же ты смог отвертеться от государственной машины и не поехать в лагерь вместе со своим сынишкой за связь с еврейкой? — У нас с ней не было связи, — выдавил из себя мужчина, впиваясь пальцами в рану на руке. — Ну ничего себе, Фридрих, так получается, вы… самый настоящий предатель Третьего Рейха! Держали рядом с собой еврейского мальчишку, даже не принадлежавшего вам по крови. Фридрих кусал губы, сильнее сжимал рану, стараясь удержаться на боли в плече, а не внутри. Грегори нравилось это — как человек, подобный Фридриху, ломался у него на глазах. — Расскажи о ней, — посмеялся Грегори. — Иначе я пристрелю эту сироту. Я хочу слышать все. — Не надо… — Надо, Фридрих. Расскажи мне о женщине по фамилии Бен-Аарон. Где вы познакомились? — В Мюнхене… в Баварской государственной опере. Она была скрипачкой. — И ты у нас такой благородный подошел к ней знакомиться после концерта? — Я всего лишь наблюдал за ней со стороны. Через военную полицию узнал, где она живет, и каждое утро проходил мимо ее окна в районе Лехель, вдоль Изара. — Боялся к ней подойти, потому что она еврейка? Боялся, что тебя приструнит та власть, частью которой ты являешься? Ну же, раскрывай все карты о том, какой ты настоящий трус. — Эта женщина была не для мимолетного наслаждения, — тяжело вдохнул Фридрих, нервно проводя рукой по лицу. — Красивая, умная, талантливая. Вечерами, возвращаясь с работы, я останавливался у ее окна — оттуда звучала ее скрипка. Она была совершенно не из моего мира, она была другой. — Фридрих, я сейчас расплачусь, так трогательно ты никогда не говорил. И как Матиас оказался у тебя? Матиас Бен-Аарон. — Она была одинокой матерью, поэтому репутация у нее была плохой. — Именно это тебя останавливало? — Нет… Я думал, что вряд ли она захотела бы видеть человека с повязками гестапо в своем доме. Когда начались погромы и гонения усилились, евреи стали покидать Мюнхен, а она оставалась одна. Я понял, что ей некуда было бежать. — Совсем не похоже на тебя, оберштурмбаннфюрер. — Я любил ее, — поднял он измученный взгляд. — Любил так, как не любил никого другого. Сначала я пришел к ней под видом обысков, но на деле хотел проверить, действительно ли ей не хватает средств уехать. Из того, за что можно было выручить деньги, была только ее скрипка. Когда я стал приходить к ней каждый день, я не удержался и сказал, что дам ей свои накопления: пусть продаст скрипку и сможет выжить за границей в первое время. Но она не хотела продавать… Это был подарок родителей. — Вам такое не понять, Фридрих, — вдохнул безразлично Грегори. — Мои родители мне никогда ничего не давали, кроме избиений, поэтому да, я не мог понять этого. — Как ее звали? Или не хочется произносить ее имени вслух? — Хельга, — дрожащим голосом произнес он, взглянув на Матиаса. — И что вы решили? Отобрали у нее ребенка? — Она хотела лишь одного — чтобы сын остался жив. Я ей предложил записать его как собственного ребенка, но для полной защиты нужно было, чтобы в графе о матери была указана другая женщина. Такую было нетрудно найти — достаточно было подобрать покойницу, умершую в год его рождения. — Но тогда Хельга должна была исчезнуть из этого мира. Значит, все-таки вы ее убили? — Я сказал, что был готов прятать ее у себя дома, она тогда улыбалась и кивала головой, будто согласная на такой план. Но когда документы на Матиаса были подготовлены, когда мальчик оказался в моем доме и оставалось только прийти и забрать ее… она… — Сбежала? — Покончила с собой, — хрипло выдохнул Фридрих, вжимая пальцы в глаза, пытаясь заглушить воспоминания и рвущиеся наружу слезы. Такой жалкий вид вызывал у Грегори только отвращение. — Я нашел ее в ванне с перерезанными венами. В каком-то ступоре пытался привести ее в чувство, хотя она уже была холодной. Я даже не мог похоронить ее достойно — нужно было вывезти и закопать в тайне, без надгробий и памятных слов. Господи… — рвано вдохнул он, согнувшись то ли от боли в руке, то ли от внутреннего разлома. — Ну и, конечно, после такой драмы вы решили, что женщин можно эксплуатировать, убивать, обращаться с ними как с материалом. И, разумеется, это только укрепило вашу веру в животное начало человека. — В тот момент я злился на нее; для меня ее поступок был знамением слабости, самым настоящим проявлением бессилия. — Теперь думаете иначе? — Это был самый… самый смелый поступок, который я видел в своей жизни. Моя идея спрятать ее рано или поздно обернулась бы провалом — не только для ее сына и ее самой, но и для меня. Ее смерть окончательно поставила точку в безопасности Матиаса и… меня. Лоренцо Дюран каждый раз напоминал мне ее своими речами; она говорила о свете, прощении, верила в Бога… Грегори чуть склонил голову, изучая выражение боли и страха на лице Фридриха. Тот сжимал истекающее кровью плечо и, едва дыша, пытался сохранять остатки достоинства. Это было смешно для юноши и вызывало в нем сильное, неконтролируемое омерзение. — Как же трогательно… Но как же наплевать! Фридрих вздрогнул от этого крика, инстинктивно сжимая раненое плечо. Грегори вскочил с места, не давая ему ни секунды на ответ, и выстрелил во второе плечо. Мужчину отбросило назад, но он не упал, лишь удержался шатко. В глазах его мутилось, пальцы судорожно цеплялись за край стола; он не отводил взгляда от Грегори, не смея даже моргнуть. Грегори проследил за его взглядом — и увидел, как тот невольно метнулся к сыну. Осознав это, он громко рассмеялся. — О! Теперь у тебя пробудилась человечность? — Я был не прав… Юноша склонил голову, всматриваясь в лицо Фридриха, затем зловеще улыбнулся. — Вот как, а я ведь помню, что ты говорил про тех, кто слабее. Как они заслуживают смерти. Как они — просто ошибка природы. Так что скажи мне, Фридрих, разве мы не должны сейчас следовать твоей логике? Разве ты не должен смотреть, как этот дефектный материал исчезает из этого мира? Так же, как умирала твоя любимая? Она же тоже человек недостойный! Он резко развернулся, склонился к бездвижному телу Матиаса и короткими пощечинами привел его в чувство. Мальчик дернулся, затуманенным взглядом сфокусировавшись на его лице. По его виску стекала густая кровь, руки дрожали, а губы беззвучно шевелились. Грегори схватил его за воротник майки и потащил к выходу. Матиас не мог идти — ноги его не слушались из-за раны, которую лечил Лоренцо. Он выволок мальчишку за дверь и бросил его на разбитую мостовую. Шаги за спиной были быстрыми. Грегори усмехнулся, не оборачиваясь, а затем резко развернулся и увидел, как Фридрих приближался. Он поставил Матиаса на ноги и медленно, почти театрально, прижал дуло пистолета к его виску. Офицер гестапо сжимал в руках кухонный нож, но Грегори тут же выстрелил точным ударом в кисть. Нож отлетел в сторону. Фридрих скорчился от боли, остановился, глядя на сына с неподдельным ужасом. — Ну что, зверь? — Грегори вскинул голову, с легким любопытством разглядывая Фридриха. — Где же твоя философия? Фридрих застыл, тяжело дыша; кровь стекала по его рукам. Он смотрел только на Матиаса. — А, я понял, — Грегори ухмыльнулся. — Как удобно. Пока в пищевой цепи ты был наверху, все было просто. Но теперь, когда ты стал добычей, что-то поменялось? — Не делай этого, прошу тебя, — выдохнул Фридрих. — Хорошо, — пожал плечами Грегори. Он направил пистолет на Фридриха и прострелил ему колено. Тот рухнул на землю, захлебываясь криком, а Грегори лишь ухмыльнулся, глядя, как его жертва извивается от боли. Матиас кричал, заливаясь слезами, не в силах отвести взгляд от истерзанного отца. Грегори уже продумывал следующий шаг. Он дышал глубоко и медленно, позволяя ярости наполнять его, питать его, растягивать этот миг торжества, подобный лучшему глотку вина. Фридрих пытался приподняться, тяжело дыша и опираясь на пробитые руки, но новый приступ боли снова бросал его вниз. Грегори развязал запястья Матиаса, после чего с силой толкнул его ногой в спину. — Lauf, Matthias![4] — крикнул торжественно Грегори, наблюдая, как мальчишка рухнул на землю. — Матиас! — простонал Фридрих, дернувшись к сыну. Грегори шагнул вперед и со всей силы наступил на простреленное колено, заставляя того завыть. — Что, плохо, да? — наклонился он, скалясь. — Вспоминаешь всех, кого ты сам ставил в эту позу? Вспоминаешь всех, кто молил тебя о пощаде? Вспоминаешь свою еврейку? Фридрих хватался за его ногу, пытаясь хоть немного ослабить давление, но Грегори лишь сильнее вдавил ботинок, чувствуя, как хрустнула кость под тканью брюк. — Видишь, что с тобой сделали, Фридрих? Фридрих судорожно пытался вдохнуть, хватаясь за истекающую кровью ногу. — Ну что ж, — вздохнул Грегори. — Придется сделать это еще интереснее. Юноша резко нагнулся, схватил Фридриха за волосы и с силой дернул вверх, заставляя смотреть на сына. — Ну же, говори! — прошипел он ему в ухо. — Я молю о пощаде! Давай, Фридрих, покажи, какой ты заботливый отец. Говори на своем собачьем языке! Ну же! Повесели меня! — Ich flehe dich an[5], — прохрипел он едва слышно. Грегори резко встряхнул его за волосы, прижимая лицо ближе к своему. — Громче, ублюдок! — сказал Грегори. — Иначе я прямо сейчас прострелю этому мальчишке голову! Фридрих задохнулся, дрожа всем телом; обессиленный и сломленный, закричал: — Ich flehe dich an! — Вот так, — усмехнулся Грегори, отпуская его волосы. — Теперь скажи ему бежать. Скажи, что, если он сейчас же не исчезнет с моих глаз, я его убью. Ну же, будь хорошим папой. — Matthias, bitte lauf! Er wird dich nicht töten! Bitte! Dreh dich nicht um! [6]— простонал Фридрих, задыхаясь, отчаянно пытаясь спасти сына. Матиас поднялся на ноги, шатаясь; не решился бросить последний взгляд на отца и, прихрамывая, побежал по мостовой. Его фигура дрожала в вечернем воздухе, каждый шаг отдавался эхом по пустым улицам. — А теперь, — Грегори резко выдохнул, его голос стал почти нежным, — начинается самое приятное. Самое прекрасное. То, что я ждал больше всего. Правосудие! Когда Грегори вытянул руку с пистолетом и без колебаний выстрелил в спину убегающего мальчика, время остановилось — и для Фридриха, и для его палача. От первого выстрела Матиас дернулся, пошатнулся, но еще продолжал бежать. Второй выстрел пришелся в ногу мальчику. Третья пуля прошла через лопатку, четвертая пробила позвоночник. Пятая попала точно в затылок. Мальчик рухнул вперед, лицом в каменную мостовую, оставляя под собой темное пятно, которое стремительно расползалось. — Господи! — взвыл Фридрих, его тело дернулось в агонии, но он не мог ни бежать, ни ползти. Все, что он мог — это смотреть. Глаза его расширились, его губы подрагивали, пальцы вцепились в камни мостовой. — Мне послышалось? Ты снова позвал Господа? — захохотал Грегори, запрокидывая голову. — Ну нет! Не может быть! Он снова нагнулся, хватая Фридриха за подбородок и заставляя смотреть на мертвое тело его сына. — Разве не ты говорил, что Бога нет? Что сильные правят миром? Где твой Бог, Фридрих? Где твоя эволюция? Почему же ты теперь не твердишь мне про естественный отбор? Фридрих трясся, лихорадочным мелким дрожанием. Он пытался что-то сказать, но его горло лишь издавало сиплые, жалкие звуки. Грегори презрительно оттолкнул его и посмотрел на свой пистолет. — Ладно, довольно разговоров. Ты мне надоел, — сказал он и прострелил ему второе колено. Фридрих еще дышал. Он не терял сознание, не погружался в спасительную пустоту — словно сам Дьявол держал его здесь подольше. Он чувствовал, как его тело становится неподвластным, но разум продолжал цепляться за реальность. Он знал, что не умрет быстро. Грегори ухмыльнулся, снял со спины длинную веревку и, не торопясь, обошел подрагивающее тело Фридриха, оценивая его спокойным взглядом, как нечто незавершенное. Затем он опустился к его ногам и начал связывать лодыжки тугим узлом. Взрывы продолжали сотрясать улицы Парижа. В небе вздымались клубы дыма от горящих зданий. Мир рушился, но Грегори чувствовал, что сейчас он принадлежит ему. Сейчас он — закон, власть, неоспоримый вершитель судьбы. Сейчас он — Бог. Зажав веревку обеими руками, он потянул ее, таща Фридриха по тротуару. Мужчина пытался цепляться за асфальт, хватаясь за выбоины, за куски разбросанного мусора, но это было бессмысленно, лишь кровавый след тянулся за его телом. Грегори подошел к уличному фонарю, перевернул веревку в руках, накидывая свободный конец на изгиб столба. Он потянул, напрягая каждую мышцу, пока Фридрих не повис в воздухе вниз головой. Вены на его лбу вздулись, лицо покраснело, а кровь из ран на плечах и ногах начала стекать вниз, капая на асфальт. Грегори завязал веревку на железной перекладине забора и отступил на несколько шагов, скрестив руки на груди. Он смотрел на созданное им, любуясь результатом, будто это был завершенный шедевр. Но что-то было не так. Чего-то не хватало. Месть должна быть доведена до совершенства. Фридрих едва мог шевелиться. Глаза его налились кровью, дыхание стало рваным, но он еще жил. Грегори вытащил из кармана нож и нагнулся к его запястью. — Мы должны убедиться, что ты не устроишь цирк. Ты умрешь так же, как та еврейка. Лезвие безжалостно прорезало кожу, открывая глубокую рану. Фридрих дернулся, но сил даже на крик у него уже не оставалось. Грегори повторил то же действие со второй рукой. Кровь начала стремительно стекать вниз. — Ты так любил говорить о высшей расе, о праве сильного, — прошептал он, наклоняясь ближе. — Но я скажу тебе другое… Он сделал неглубокий разрез на его горле. Совсем небольшой, но достаточный, чтобы кровь начала стекать к его губам. — Несмотря на мою расу, моя власть сейчас неоспорима. Мне не нужно быть арийцем, чтобы доказать свою силу. Я — не власть потому что француз. Я — власть потому что человек. Он отступил назад, наблюдая, как Фридрих дергался, судорожно хватая воздух ртом, но с каждым мгновением его дыхание становилось тише. Его собственная кровь стекала ему на лицо, затекала в нос и рот, заставляя его захлебываться. Грегори склонил голову, наблюдая за этим зрелищем с удовольствием, почти с благоговением. — Ты ведь говорил, что слабые должны исчезать, верно? — прошептал он. — Ну тогда исчезни. Фридрих пытался сделать вдох, но он в очередной раз захлебнулся в собственной крови. Грегори присел рядом на уровне его лица. Он молча смотрел, как Фридрих теряет последние силы. Глаза убийцы, мучителя, палача, в последние мгновения его жизни стали человеческими. Но Грегори не собирался его прощать. Он стоял и смотрел, пока тело, наконец, не перестало дергаться, пока глаза Фридриха не застыли в пустоте, пока темные капли крови больше не падали на камни мостовой. — Теперь все правильно, — выдохнул он, вытирая окровавленные руки о майку. Грегори стоял и долго смотрел на безжизненное тело казненного человека. Его взгляд метался, блуждал по мостовой, по застывшему телу ребенка, по истерзанному Фридриху, повисшему в предсмертной агонии. Гнев, тот, что разгорался в нем годами, что подтачивал его терпение, что наполнял его ненавистью, начал угасать, медленно, мучительно, уступая место другому чувству. Что-то жгло внутри, не позволяя дышать полной грудью, сковывая движения, и казалось, что каждая мышца осознает тяжесть содеянного. Грегори сделал короткий, неуверенный шаг назад, ощущая, как ноги дрожат от напряжения, а в груди разрастается давящее ощущение, что-то, с чем он не был готов столкнуться. Он провел дрожащей рукой по вспотевшему лбу, судорожно сжимая пальцы в волосах, задевая грязные пряди, а затем резко встряхнул головой, пытаясь унять шум, нарастающий в сознании. Его ноги сами понесли его вперед. Он упал на колени, ударившись ими о мостовую, не замечая ничего, кроме маленького, хрупкого тела перед собой. Его руки дернулись, срывая мальчика с холодного камня, переворачивая его на спину, а затем застыли, когда взгляд его встретился с пустыми, широко распахнутыми глазами, в которых еще отражалось мерцающее небо, затянутое дымом пожарищ. Грегори медленно, болезненно тяжело, вытянул дрожащие пальцы и прижал их к тонкой, холодной шее. Искал, надавливал, скользил пальцами по коже, выжидая хоть малейшего ответа, хоть слабого удара сердца, но пульса не было. Внутри вспыхнул проблеск, чувство, сдавившее горло, выкрутившее нутро, заставившее каждый нерв его тела содрогнуться от осознания, которого он так жаждал избежать. В висках раздались выстрелы. Не с улицы, внутри, глубоко, они отдавались эхом, повторялись, сливались в единый рев, который бил по его сознанию с новой силой. Грегори поднялся, пошатываясь, внезапно теряя равновесие. Он судорожно вцепился в волосы, стискивая виски, с силой вдавливая пальцы в кожу, пытаясь заглушить шум, эту мучительную, рвущую изнутри какофонию собственного триумфа, которая теперь казалась ненужной и неправильной. Он задышал быстрее, губы пересохли, во рту появился привкус металла и горечи. Его тело продолжало двигаться, медленно, бесцельно, ходя кругами, пока в голове вновь и вновь вспыхивали те же самые картинки совершенной мести. Грегори медленно поднял голову, оглядывая место кровавой расправы, но чем дольше он всматривался в последствия своих действий, тем сильнее в нем разгоралось ощущение гнетущей пустоты, разъедающей изнутри. Воспоминания вспыхивали одно за другим — взгляд Фридриха, наполненный беспомощностью; застывшее тело мальчика на камнях мостовой; собственные руки, перепачканные чужой кровью. Мир вокруг шумел, кричал, взрывался, но он не слышал ничего, кроме звона в ушах, который стучал, как боевой набат. Грегори не разбирал дороги, не оглядывался на крики людей, не слышал грохота орудий, не замечал ливня пуль, что сыпались по улицам, оставляя за собой новые мертвые тела. Его ноги сами несли его вперед, прочь от фонаря, к которому он приковал человека, прочь от мостовой, запятнанной кровью, прочь от той жажды мести, что теперь оставила после себя лишь пустоту. Он не знал, куда бежит, но чувствовал, что интуитивно ищет единственное место, которое хоть как-то могло хоть как-то заполнить зияющую дыру внутри, ведь там было то, чему он отдал большую часть своей юности в погоне за справедливостью. Белевиль был охвачен хаосом. Грегори пробирался, двигаясь по узким улочкам, зная этот район лучше многих. Однако стоило ему выйти на знакомую улицу, как сердце сжалось тяжелым комом — вместо здания, которое он знал, вместо убежища, где хранились бумаги, откуда были спасены девушки, он увидел лишь гигантский факел, здание, охваченное пламенем. Огонь пожирал последние остатки строения, вздымался вверх, вырывался из оконных рам, охватывал дверные проемы, трещал, съедая балки и перекрытия. Он шагнул вперед, но остановился, глядя на языки пламени, пляшущие перед ним, уничтожая все, что могло бы стать доказательством. Все, что могло бы спасти людей. Все, что могло бы оправдать его перед самим собой. Он сделал несколько шагов назад, готовый бежать дальше, раствориться в пылающем городе, но внезапно воздух прорезала серия выстрелов. Пули просвистели у самого уха, одна из них скользнула по шее, оставляя за собой горячий след боли. Грегори не сразу понял, что его задело, пока не ощутил, как теплая кровь течет по ключице, стекая вниз, забиваясь в воротник майки. Юноша схватился за рану. Реакция взяла верх, и, выхватив пистолет, он развернулся, стреляя наугад, пока тело врага не рухнуло в тени разбитого фасада. Дыхание сбилось, пульс грохотал в висках. Он пополз к ближайшему переулку, утопая в пыли и щебне, пробираясь сквозь разбитые витрины, скрываясь среди мебели и осколков, пока не добрался до старого бара, где смог спрятаться за перевернутой стойкой. Он не знал, сколько времени прошло. Часы, сутки, может, целая вечность — он сидел, прижимая тряпку к ране. Дышать он мог, голова не кружилась, тело все еще оставалось его собственным, но в сознании было лишь одно желание, одно единственное, жгучее, непреодолимое — смерть. Он хотел, чтобы его нашли и выстрелили безжалостно. Но судьба распорядилась иначе. К тому моменту, когда сопротивление взяло Белевиль, когда улицы оказались под контролем повстанцев, когда они нашли его, вытаскивая из-под завалов, он не чувствовал благодарности, не ощущал радости, не испытывал облегчения. Он смотрел перед собой пустым взглядом, прислушиваясь к шуму города, который продолжал сгорать вместе с ним. [1] В годы британского военного и политического присутствия в Иране и на Ближнем Востоке фиксировались случаи посмертного унижения тел мусульман с использованием свиных шкур как формы религиозного и символического оскорбления. [2] Сокращение от фр. femmes et enfants (женщины и дети). [3] Все будет хорошо, Матиас, все будет хорошо. (нем.) [4] Беги, Матиас! (нем.) [5] Я умоляю тебя. (нем.) [6] Матиас, пожалуйста, беги! Он не убьет тебя! Пожалуйста! Не оборачивайся! (нем.)