Гроза на заре

Склонясь, печальный и прекрасный,

к свече, пылающей неясно,

он в книгу стал глядеть со мной;

к моей руке челом прижался

и до рассвета так остался —

в мечтах, с улыбкою немой.

Альфред де Мюссе. Декабрьская ночь. 1835.

Париж, Франция. Сентябрь, 1945 год. Комната, что предстала перед Фрэнсисом, была небольшой, но уютной, с двумя односпальными кроватями, крохотной кухней, отдельной ванной и балконом, на котором стояли два стула и узкий столик. Грегори лично выбирал квартиру, ориентируясь на желание Фрэнсиса избежать излишнего внимания. Сам он не собирался везти его к себе домой, и Фрэнсис, не задавая вопросов, принял это как должное. Мужчина поставил чемодан у кровати, сунул руки в карманы брюк и, склонив голову набок, медленно обошел комнату, внимательно осматривая каждый угол. Его взгляд был изучающим, сосредоточенным, словно он пытался уловить в воздухе невидимые приметы чужого присутствия. Грегори, войдя следом, опустился на край постели и, сдерживая усмешку, наблюдал, как мужчина скрупулезно осматривает полки, заглядывает под стол, постукивает по стенам. — Я предполагал, что ты параноик, но не думал, что настолько. Напоминаю, что Наполеон Бонапарт больше не хочет захватить мир, — осторожно проговорил Грегори. Фрэнсис, отстраненно оглядев его, вновь вернулся к осмотру. — Верю только тому, что проверил сам, — отозвался он задумчиво, расстегивая пару верхних пуговиц рубашки. Духота действовала на него утомляюще: несмотря на просторные улочки, Париж не давал дышать свободно. Ему было непривычно видеть яркое солнце над головой, слышать оживленные голоса людей, чувствовать запахи, что пробивались даже сквозь тонкие занавески. Но странное дело — смена обстановки принесла ему легкость. Мысли, что терзали его в родном поместье, здесь, казалось, отступали в тень. Подойдя к балкону, он отдернул шторы и выглянул наружу. Улица кипела жизнью: мимо проходили семьи с детьми, пожилые пары неспешно прогуливались, официанты на террасах быстро разносили еду. Над крышами возвышался острый шпиль Эйфелевой башни, улицы наполнялись тихой музыкой исполнителей, а из булочных тянулся густой аромат свежего хлеба. Фрэнсис постоял несколько секунд, затем отступил в тень, скрываясь от солнца. Он продолжал смотреть на город с осторожностью, давно ставшей привычкой. Грегори, напротив, шагнул вперед и беззаботно распахнул занавеску, впуская в комнату солнечный свет. Его лицо осветилось, губы тронула улыбка, а в глазах отразился парижский горизонт. Мужчина бросил на него быстрый взгляд. Грегори выглядел так же легко, как и всегда. Юноша словно растворялся в этом городе, не прячась, и от этого в груди Фрэнсиса невольно сжалось сердце. Он расслабился и позволил себе улыбнуться, и пока Грегори смотрел на улицы, Фрэнсис смотрел на него. Он видел, как светлая прядь упала на лоб, как солнце выхватило тонкие изгибы его профиля, как в уголках губ появилась едва уловимая тень довольства. В его взгляде было то редкое спокойствие, которое Фрэнсис так долго искал, но всегда встречал в чужих глазах лишь холод, будто его порок был виден сразу. Сначала Грегори не отреагировал, но вскоре повернул голову и встретил его взгляд. Темный, пронзительный, внимательный, полный нежности взгляд Фрэнсиса был посвящен одному юноше. Он добивался этого взгляда, знал, что в какой-то момент сумеет вызвать его, понимал, что этот день обязательно наступит. Но он не ожидал, что эти глаза поднимут в нем тепло. Не ожидал, что оно заполнит все пространство между ребрами, заставит на мгновение затаить дыхание, испытав странную, почти забытую дрожь в пальцах. Не ожидал, что в ответ ему вдруг захочется ничего не делать, не говорить, лишь стоять здесь, ощущая мягкое, доверительное выражение на его лице. Юноша задумался: как давно на Фрэнсиса так смотрели? Без опаски, без внутреннего расчета или презрения. Когда в последний раз кто-то позволял себе смотреть на него с естественной теплотой, будто в его существовании не было ничего постыдного, ничего неправильного, ничего, за что стоило бы виниться? На лице Грегори сохранялись спокойствие и мягкость, но внутри разгоралась буря противоречий. Он помнил, ради чего привез сюда Фрэнсиса. Он, безусловно, был счастлив, когда начал понимать: молодой господин жаждет того, чтобы его выслушали, чтобы на него смотрели не как на аристократа, не как на ветерана, а как на человека, который, как и все остальные, стремится к счастью. Грегори оставалось лишь надеяться, что генерал Уинстон Кларк проявит свою неизменную благосклонность к Фрэнсису, поверит его запросу и примет решение предоставить копии документов. Он помнил слова Доминика о том, что план был авантюрным, полным изъянов и риска, но разбитое состояние Фрэнсиса сыграло ключевую роль в его реализации. Половина замысла уже воплотилась в жизнь — теперь оставался эпилог этой истории: получение и передача документов. Грегори всем сердцем надеялся, что связной прибудет к назначенному времени и передача пройдет без осложнений. Он знал, как провернуть операцию так, чтобы Фрэнсис даже не подозревал о ее сути. Знал, как оставить его в стороне от этой борьбы, от собственной рискованной игры. В глубине души мелькала мысль: если бы он попросил Фрэнсиса помочь напрямую, тот бы согласился. Грегори смотрел на Фрэнсиса, изучая его профиль, взгляд, движения — то, что когда-то казалось неприступным и закрытым, теперь раскрылось перед ним в новом свете. Он думал не только о своем плане, а о том, как было бы хорошо, если бы Фрэнсис остался во Франции подольше. Не на три дня, как они договаривались, а еще на пару недель, возможно, на месяц. Ведь он обещал показать ему Францию, провести по улицам, обещал, что сделает это не так, как делали когда-то другие — не через богатые приемы и бесконечные званые ужины, а через то, что ему самому было дорого: через тесные кафе, где можно часами курить и слушать разговоры незнакомцев, через мосты, с которых лучше всего видны утренние туманы, через места, где можно ненадолго забыться и быть собой. Юноша понимал, что Фрэнсис здесь только потому, что Грегори настоял, втянул его в свою игру, в свой мир, построенный на лжи. И эта мысль прокатывалась в его голове, вновь и вновь, пока не оставляла за собой едва ощутимое, но гнетущее чувство вины. Ему льстило, что он, Грегори, смог стать тем, кто помог мужчине понемногу двигаться в ту сторону, о которой тот тайно мечтал. И юноше нравилось, с какой неподдельной теплотой Фрэнсис смотрел на него. Грегори вновь поймал взгляд мужчины и улыбнулся, на мгновение забыв обо всем: о деле, о плане, о своей лжи. Он хотел шагнуть ближе, увидеть, как изменится выражение лица человека, хотел прочесть в его глазах нечто большее, чем просто настороженность. Но Фрэнсис тут же нахмурился и резко обошел его. Смущенно прокашлявшись, он неловко почесал затылок и опустил взгляд. — Ты обещал показать Париж, — пробормотал он, не поднимая глаз. Грегори внимательно наблюдал, как на щеках его проступил румянец, умиротворение сменилось улыбкой, а затем тихим смехом. — Прошу прощения, лорд Талли, — обошел его, хлопнув по плечу. — Тогда направляемся на улицу. Он подошел к сумке, снял с себя черную майку и надел белую. — А ты сам не хочешь переодеться? — поинтересовался Грегори, оглядывая Фрэнсиса. — В черной рубашке тебе будет жарко. — Мне хорошо, не переживай, — отмахнулся Фрэнсис, доставая из пачки сигарету и зажимая ее зубами. — Пойдем вниз. Я страшно хочу курить. Грегори надел кепку, взял с собой бумажник и вышел из квартиры. На улице действительно было жарко. Если парижане давно привыкли к яркому солнцу, то Фрэнсису приходилось тяжело. Прогуливаясь по мостовой, он долго затягивался сигаретой, и по его скованным движениям Грегори сразу понял: напряжение вернулось. Юноша не хотел, чтобы Фрэнсис чувствовал себя небезопасно, и решил, что этот день нужно хоть немного скрасить. Он подошел ближе, похлопал его по спине и тут же отошел. Фрэнсис вопросительно посмотрел на него. — И что это было? Юношеская забава? — Спину прямее, молодой господин, — с улыбкой произнес Грегори. — А то идешь так, будто Столетняя война[1] до сих пор продолжается. Интересно, ты и в детстве таким же серьезным был? — В детстве? — задумчиво пробормотал Фрэнсис, вертя сигарету между пальцев. — А каким ты меня представляешь? Прыгающим по лужам и валяющимся в грязи от радости? — Я бы хотел представить тебя таким, но все равно выглядишь так, будто маршируешь на военном параде. — Ну, отчасти, возможно, ты прав. Хотя на деле, в своей далекой юности, я был тем еще сорванцом. Лет в четырнадцать, насколько не изменяет мне память, стал курить и выпивать, участвовал в нелегальных гонках, попадал в мелкие скандалы. В общем-то, совершенно другим человеком был, не находишь? — Ты стал выпивать в столь юном возрасте? Удивительно, что ты еще не спился. — Говоришь так, будто сам никогда не пил. Я не верю в это. — В лицее я выпивал со своим однокурсником. Но у меня нет привычки тянуться к бутылке: я напиваюсь слишком быстро, становлюсь мямлей и теряю контроль над собой. Однажды мы напились так сильно, что утром я обнаружил себя мокрым рядом с фонтаном. Фрэнсис удивленно вскинул брови и тихо рассмеялся, представляя себе эту картину. — Такого у меня ни разу не было. Что ж, по бунтарству, думаю, ты меня обойдешь. — Это потому, что ты сразу родился стариком? — Это кто тут еще старик? — сузил глаза Фрэнсис. — Я сама молодость. — А что это за щетина тут видна? — Грегори ткнул пальцем ему в подбородок, и Фрэнсис тут же подошел к витрине, вглядываясь в свое отражение. — Я брился вчера. Ничего не должно было быть. — Да нет там ничего, — рассмеялся Грегори. — Всему будешь верить, что я говорю? — Конечно, — смутился Фрэнсис, продолжая идти по мостовой. — Мы же, ну, как бы это выразиться… — Я понял, не мучай себя, — махнул рукой Грегори, отворачиваясь. — И не делай таких движений на улице. Вдруг кто-то что-нибудь заподозрит. — Единственное, что кто-то может заметить — это твою природную привлекательность. — Что ты имеешь в виду? — Фрэнсис достал новую сигарету и быстро закурил. — Пока мы шли, несколько девушек обернулись, глядя на тебя. — Почему на меня? Почему не на тебя? Я ведь самый обычный. — Знаешь ли, может, и обычный, но красивых мужчин встретить — это редкость. Вот бедные девушки и оборачиваются, в надежде, что ты посмотришь на них. Интересно, сколько же сердец ты уже разбил. — Ты хочешь узнать количество, чтобы сравнить? — хмыкнул Фрэнсис, посмотрев ему в глаза. Грегори ухмыльнулся в ответ, принимая вызов. Расправив плечи, он сунул руки в карманы брюк. — Мне просто любопытно. Я ведь не первый, кому ты смотришь так долго в глаза. Фрэнсис на мгновение замер, взгляд его потускнел, и он пролистал в памяти ушедшие годы, но достаточно быстро вернулся к разговору и натянуто улыбнулся. — Ничего не попишешь, прошлое есть прошлое. Извини, что не сохранил для тебя свой цветочек. Грегори задумался, осматривая прохожих. Когда людей вокруг стало меньше, он тихо спросил: — Ты когда-нибудь влюблялся в девушку? Юноша слегка склонил голову набок, внимательно наблюдая за Фрэнсисом, который, прикрыв рот ладонью, старался унять внезапный приступ кашля. Мужчина обернулся, огляделся по сторонам, проверяя, не подслушивает ли их кто-то, а затем тихо, будто боялся признаться даже себе, ответил: — Нет. Но я пытался. Грегори чуть прищурился, услышав его слова, и медленно кивнул. Он дал Фрэнсису время, но тот, видимо, не собирался продолжать. — И каков итог? — мягко спросил юноша. Фрэнсис невесело усмехнулся, покачав головой. — Это было ужасно, — произнес Фрэнсис, чуть понизив голос. — Не в том смысле, что она вызывала отвращение. Она была мила, умна, из хорошей семьи. Мы дружили с детства, родители благословляли этот союз еще до того, как мы сами могли на что-то повлиять. В подростковом возрасте, когда я начинал понимать, что со мной не все в порядке, я все равно пытался жить как все. Пытался быть нормальным. Я думал, что если постараюсь сильнее, смогу заставить себя чувствовать то, что должен чувствовать. Фрэнсис остановился, провел пальцами по виску и продолжил: — Я поступил не по-джентльменски вовсе. Даже не как настоящий мужчина. Отвез ее в отель, словно она была проституткой, и стал к ней приставать. Анна была в меня сильно влюблена — это было понятно всем. Я видел, как ей было страшно, но, скорее всего, она боялась, что если откажет, я разорву нашу помолвку. Я сделал все, чтобы она лежала подо мной униженная, и все равно смотрела влюбленно. А я… Он замолчал, подбирая слова, избегая фраз, которые могли бы прозвучать слишком прямо. — Ничего, — наконец выдохнул он. — Совсем ничего. Ни желания, ни влечения, ни единого намека на то, что я могу быть с ней как мужчина. Я пытался. Обнимал ее, водил руками по ее талии, шее, — Фрэнсис выдохнул, покачал головой, снова проводя рукой по лицу. — Но это было невыносимо. Мое тело не откликалось. Все, что я чувствовал — это неловкость, напряжение и страх, что она поймет: я не такой, как все. Когда она попыталась поцеловать меня, я… — он замолчал, а затем коротко, почти сухо, добавил: — Я отстранился. — И что было дальше? — Я обвинил ее в том, что она не способна вызвать во мне желания. В тот вечер я повел себя отвратительно по отношению к ней. Сам пытался себе что-то доказать, и убедил ее в том, что моя инаковость — ее вина. — А потом? — спросил Грегори невзначай. — Ты пробовал еще раз? Фрэнсис медленно вдохнул, взгляд его скользнул в сторону бежевых домов, стоящих в ровный ряд, уходящий в дневной Париж. — Да, — глухо ответил он. — Я пытался. После войны судьба меня вновь свела с Анной. И я, обнаглев окончательно, вновь хотел попытать удачу с ней. Не знаю почему, но я не боялся ее; если бы она увидела, что я не желаю женщин, она бы никогда не осудила, это я знал наверняка. Так и вышло. На этот раз уже она остановила меня и сказал не мучать себя. Я хотел продолжать попытки доказать себе, что настоящий мужчина… — Но? — Но каждый раз был один и тот же исход. Я смотрел на них, красивых, желанных, но это было не то. Всегда не то. Я мог говорить правильные слова, мог изображать интерес, даже мог дотрагиваться, но внутри все было пусто. — Думаешь, если бы кто-то тогда сказал тебе, что все это не имеет смысла, ты бы послушал? — Нет. Я был слишком упрям. Я думал, что смогу себя переделать. Юноша сделал шаг вперед и прислонился к каменному ограждению моста Каррузель, до которого они дошли. Перед ним раскинулась река, а по бокам протянулись набережные, усыпанные зелеными деревьями. Небо было ясным, солнце ярко светило, а люди, как и прежде, бодро шли по мостовой, поглощенные своими заботами. — И когда ты перестал пытаться? — Встреча с Анной была последней попыткой. После этого я остановился, — наконец ответил он, глядя в темную гладь воды. Грегори кивнул, ожидая продолжения, но Фрэнсис замолчал. — Стало легче? — осторожно спросил Грегори. — Нет. — А пытался принять себя? — Пытался, но становилось только хуже. — Почему? — нахмурился Грегори. — Потому что мне напомнили, кто я. Это был один человек. Мы служили вместе. Между нами было много чего. Но этого оказалось достаточным для него, чтобы назвать меня… Он не договорил, но Грегори все понял. Фрэнсис провел ладонью по лицу, устало закрывая глаза, затем выпрямился, повернулся к юноше и натянул улыбку, показывая, что рассказ окончен. Грегори молча смотрел на Фрэнсиса. Очередной укол совести и мимолетное воспоминание об Эмиле вывели его из равновесия. Нужно было держать себя в своем привычном амплуа. Юноша решил быстро разрядить обстановку, сменив тему разговора. — Надеюсь, я буду последним, кому достанутся не только поцелуй, но и жаркие объятия, — усмехнулся он, склонив голову набок. Фрэнсис резко повернулся к нему, нахмурился, и прежде чем Грегори успел увернуться, сильный удар пришелся ему в плечо. — Молчи! — процедил Фрэнсис сквозь зубы, оглядываясь по сторонам. — Ты слишком нервный, дорогой. — А ты слишком болтливый! — Просто хочу внести ясность в наши отношения. — Ну, а ты? У тебя никогда не было с этим проблем? — тихо спросил Фрэнсис, закуривая очередную сигарету. — С принятием себя? Думаю, что нет, — пожал плечами Грегори. — Во время оккупации я был настороже, но никогда не сомневался в себе. Пусть общество осуждает таких, как мы, но нас здесь достаточно много. Всегда можно найти кого-то на ночь и просто отдаться своим желаниям. Фрэнсис усмехнулся, выпуская тонкую струю дыма в сторону. — У вас, молодых, все так просто. — А зачем противиться? Захотел — получил. Вот и вся притча. У нас достаточно мест, где мужчины встречаются друг с другом, и никто не задает лишних вопросов. — И часто ты ходил туда? — После освобождения, первые месяцы — достаточно часто, но потом мне надоело, — равнодушно ответил Грегори. — Я утолил свою жажду и занялся более важными делами. — Что может быть важнее для подростка, чем удовлетворение собственных потребностей? — Мы сейчас разговариваем как дед и ребенок, — усмехнулся Грегори. — Не воспринимай меня как пошляка. — Мне просто стало интересно. В отличие от тебя, у меня в жизни такого было мало, — признался Фрэнсис, глядя в сторону. — И как ты с этим жил? — Достаточно тяжело; у меня всегда была одна особенность: я не могу испытывать желания, если не привязан к человеку эмоционально. — То есть, даже с друзьями? Фрэнсис фыркнул и покачал головой. — Уж изволь. Дружбу от желания я могу отличить. Я не настолько эмоционален, чтобы путаться в собственных чувствах. Друзья для меня остаются друзьями — так, как и должно быть. Юноша отстранился от ограждения моста, потянулся и вскинул руки к небу. Фрэнсис задумчиво наблюдал за ним. Он с интересом рассматривал его улыбчивое, безмятежное выражение лица. Долгожданное спокойствие — без войны и интриг, от которых он устал душой — наконец-то наступило и для него. — Раз уж мы в Париже, — заговорил Грегори, приобнимая Фрэнсиса за плечи в дружеском жесте и ведя его по мосту, — и всего на такой короткий срок, нам обязательно нужно посетить Лувр. — Он открыт для посещения? — удивился Фрэнсис. Спохватившись, он быстро сбросил руку Грегори со своих плеч и огляделся по сторонам, бросив на юношу осуждающий взгляд. — В июле был открыт, — сунул руки в карманы Грегори, хитро поглядывая на мужчину. — Всем давно все равно на нас. Тем более многие школьники и студенты ходят так. — У нас так не принято. Ты хоть слышал когда-нибудь о сдержанности на публике? — Только не произноси таких слов при французах. Какая еще сдержанность? Если чувствуешь — берешь и делаешь. — А потом дружной компанией отправляетесь в тюрьму. Превосходно, — театрально взмахнул рукой Фрэнсис, спускаясь по лестнице на набережную. — Зато почувствовали и сделали. — Интересно, вас с детства всех учили двум вещам: чопорности и ненависти к французам? — с любопытством спросил Грегори, поворачиваясь к нему лицом и медленно шагая спиной вперед. — Не могу сказать, что нас прям намеренно воспитывали в духе ненависти. Сдержанность всегда поощрялась во всех слоях общества. А вот насчет так называемой неприязни — у всех по-разному. Мой отец, когда единственный раз в жизни укладывал меня спать, говорил всякие бодрящие слова, пока сидел рядом. Но я на всю жизнь запомнил одну фразу. Он сказал, мол, тебе надо много есть и вырасти крепким мужчиной, чтобы однажды защитить Англию от французов. Потому что если они захватят наши земли, то посеют на наших полях чеснок. Несколько лет своего беззаботного детства это было моим кошмаром. Отец говорил это так серьезно, с такой угрозой в голосе, что я был уверен: французы и их чеснок — единственная угроза стране. Грегори на мгновение сделался серьезным, остановился, а потом громко рассмеялся, согнувшись пополам и опираясь руками на колени. Фрэнсис, едва сдерживая улыбку, бросил: — Смейся, смейся, а разве отец был не прав? Чеснок то все равно оказался в нашем доме. — Ты хочешь поиграть в словесный поединок? Думаешь, я не знаю анекдотов про вас? В студенчестве мы только и шутили об англичанах. — Ну давай, — вскинул голову Фрэнсис, готовясь отстоять честь своей страны. — Я весь во внимании. Проверим, кто более осведомлен. Они поднялись с набережной, осмотрелись по сторонам, перешли дорогу, и теперь музей открылся перед ними: желтый кирпич, высокий забор и подстриженный газон, а над главным входом развевался флаг Франции. — Англичане извиняются даже тогда, когда им наступают на ногу, — начал Грегори. — Может, человек не заметил и это всегда неловко. Лучше извиниться первым, если помешал другому на пути, — начал было оправдываться Фрэнсис, но, уловив довольный взгляд юноши, тут же сделался серьезным. — Знаешь, почему французы не сопротивлялись вторжению в сороковом? Они подумали, что это парад. Грегори театрально схватился за сердце и скорчил болезненную гримасу. — Это было хорошо. Но в итоге приходилось сражаться с ними в тишине. — Извини, если тебя это задело, — пробормотал Фрэнсис, похлопав его по плечу. — Лувр ждет, молодой господин, — с нарочитой торжественностью произнес Грегори, делая низкий поклон и указывая рукой на арку. Фрэнсис сделал шаг вперед, выпрямился и вошел на территорию музея, поправляя отросшие волосы. Грегори провел его к кассе, расплатился за два билета, и они ступили в роскошное здание с расписанными стенами, украшенными библейскими и мифологическими сюжетами. Позолоченные рамы картин, как и стены, отражали дневной свет, проникавший из окон, наполняя залы яркостью. Многие экспонаты были временно закрыты или вовсе сняты с выставки. Мир еще оправлялся после войны, и потому помещения оставались полупустыми. Все же на их пути встретилось несколько посетителей — преимущественно иностранцы. Фрэнсис с интересом останавливался у каждого экспоната или реликвии французских королей, всматривался в их очертания и с вниманием заглядывал в лица на портретах правящих династий. Грегори же, со свойственным ему ребячеством, лишь наматывал круги, рассматривая весь зал за минуту. То подходил к окну, то присаживался на пуфик, чтобы наблюдать, с каким вниманием Фрэнсис осматривает каждую деталь, сложив руки за спиной. Юноша откинулся спиной на стену и с ухмылкой смотрел за его напряженными плечами, подрагивающими пальцами и уверенным шагом. Грация не была чем-то присущим самому Грегори — разве что напускная, чтобы превратить серьезный момент в комедийный. А вот в движениях Фрэнсиса была сдержанная сосредоточенность, которую юноша изучал с большим интересом, чем присутствующие в зале экспонаты. Его взгляд задерживался на мужчине с выражением полного внимания и скрытой нежности — особенно когда тот задумчиво склонял голову, стараясь рассмотреть вещь под разными углами. — Ну да, как и предполагал, — выдохнул Фрэнсис, выходя в длинный коридор и быстрым шагом направляясь в другой раздел музея. — Все здесь пахнет золотом и роскошью. — А разве Букингемский дворец не такой же внутри, как Лувр? — нагнал его Грегори. — Он тоже по-своему роскошный, но в нем меньше золота. Яркость создают низко подвешенные люстры гигантских размеров. Картины там тоже есть, но дай бог — три на одну стену. Да и росписей на потолках в виде сюжетов я не видел. В основном — узоры. — Ах, эта английская сдержанность. Как же вам тяжело живется. У тебя дома я тоже не заметил большого количества картин, кроме портретов; да и интерьер — чистый минимализм. Знаешь, я никогда не общался с аристократами, но думал, что все будет иначе. Хотя бы, ну, не знаю, золотой ковер. Фрэнсис не смог сдержать смешка, прикрыл лицо рукой и остановился у входа на следующую выставку. — Обязательно постелю для тебя в своей комнате золотой ковер, чтобы удовлетворить твои ожидания, — проговорил он, входя в темный, не столь яркий зал. Он остановился у прохода, нахмурился и бегло осмотрел стоявшие мраморные скульптуры. — Насколько я слышал, здесь не так много оригиналов, в основном — копии, — произнес Грегори, обходя его и останавливаясь у скульптуры, изображавшей молодого юношу с виноградной лозой. Фрэнсис расслабился, посмотрел на Грегори и вошел вслед за ним, обходя маленькие фигурки — то обломки лиц, то остатки табличек с изображениями спартанцев и афинян. Он медленно продвигался по коридору и вдруг замер, когда в проеме следующего зала увидел громоздкую статую лежащего человека на каменной плите — обнаженного, прикрытого лишь тканью, накинутой на плечо. Вся композиция была выполнена из мрамора, но сочетание складок кожи, выверенная точность мускулатуры поразили Фрэнсиса, особенно когда он подошел ближе и вскинул голову, чтобы рассмотреть лицо. Грегори подошел с другой стороны и не сводил взгляда с мужчины, который то хмурился, то удивлялся. — Ты похож на него, — выдавил наконец Грегори. — Каким местом?! — возмутился Фрэнсис, но тут же резко оглянулся, прикрыл рот рукой и заговорил шепотом. — Он выглядит намного старше. Разве что вьющиеся волосы. — Да не чертами лица, — тихо усмехнулся Грегори, — а мужественностью. Фрэнсис недоверчиво бросил на него прищуренный взгляд и вновь повернулся к статуе. — Нос другой, губы другие, даже челюсть другая. — Ну, челюсть, кстати, похожа. А вот нос и губы действительно другие. Но не знаю почему — глядя на него, я вижу в нем тебя. — Фавн Барберини, — пробормотал Фрэнсис. — Это не оригинал, — быстро прочитал он надпись рядом со статуей, — но одна из лучших копий, существующих на данный момент. — Фавн Барберини, — повторил за ним Грегори, стараясь запомнить. — Ты же был в лицее по направлению искусства. Разве вас не учили истории древнего мира? Я думал, когда мы сюда зайдем, ты начнешь читать мне лекции об античности. — Честно говоря, — застенчиво почесал затылок юноша, подходя ближе, — у меня с античностью всегда были проблемы. Это единственная сфера, в которой мне тяжело было учиться. Фрэнсис бросил последний взгляд на статую и повернулся к юноше, вскинув подбородок вверх: — Тебе повезло, что я увлекаюсь античностью. Если тебя что-либо заинтересует — всегда можешь меня спросить. Он слегка покраснел, обошел Грегори и вошел в следующий зал, ярко освещенный дневным светом. Они молча обходили последнее помещение со скульптурами, и Фрэнсис, остановившись у величественного бюста, слегка усмехнулся и, не взглянув на табличку, продекламировал: — Антиной. Грегори тут же подскочил к нему и начал детально рассматривать бюст Антиноя Мондрагонского. Он встал рядом, расправил плечи, вытянулся и демонстративно напряг мышцы на руках: — Я похож на него? Ты будешь теперь так же смотреть на меня? Фрэнсис тихо рассмеялся, переводя взгляд с мраморного лица Антиноя на лицо Грегори. Они даже были похожи. — Ты будешь красивее, можешь расслабиться. Свое предпочтение я отдаю тебе. Грегори от радости резко вскинул руки в стороны — и статуя, задета его резким, сильным движением, пошатнулась. Фрэнсис мгновенно бросился вперед, подхватывая трехсоткилограммовую скульптуру прежде, чем она окончательно утратила точку опоры и обрела бы свой истинный вес в руках мужчины. Грегори подскочил сзади, схватил статую возлюбленного императора Адриана и стал тянуть его на себя. Раздался легкий хруст. Юноша и мужчина одновременно посмотрели друг другу в глаза и без слов осознали, что кто-то из них мог только что превратить вековую реликвию в мусор. — Господа! Это неприемлемо! — завопил голос смотрителя, приближавшегося по коридору. — Быстрее давай! — прошипел Фрэнсис, с трудом удерживая статую. Они оба поспешно вернули Антиноя на место. Осмотрев статую, чтобы обнаружить источник хруста, Грегори быстро ткнул пальцем в едва заметную царапину, оставленную, когда он схватился за мрамор. Фрэнсис, пока смотритель все еще приближался, поспешно плюнул на пальцы и протер поврежденное место, вытирая его краем рубашки. След оставался, но крошки мрамора удалось стереть. — Вон! — задыхаясь, проговорил полноватый мужчина. — Немедленно вон! — Месье, прошу прощения, — пробормотал Фрэнсис и, схватив Грегори за плечи, повел его вперед. Улица встретила их свежим дуновением ветра. Фрэнсис нервно выдохнул, достал сигарету и закурил. Грегори, вытирая вспотевший лоб, поставил руки в боки и громко рассмеялся. — Я смотрю, ты не слишком-то и честный. — Пришлось спасать тебя от штрафа. Никогда бы не подумал, что стану участником преступления в Лувре. И что меня еще и выгонят оттуда. — Даже не будешь злиться на меня? — Тебе повезло — сегодня я добр к тебе как никогда. Давай больше никогда не будем заходить в музеи. Грегори тихо рассмеялся, хлопнул Фрэнсиса по спине и вышел за пределы Лувра, дожидаясь, когда тот его догонит. — Я, если честно, в первый раз посетил Лувр, — с хитрой улыбкой произнес юноша, останавливаясь у фонарного столба и, схватившись за него, стал крутиться вокруг на вытянутой руке. — Ты уверен, что обучался по направлению искусства все эти годы? — с улыбкой спросил Фрэнсис, наблюдая за его ребяческими движениями. — Я терпеть не могу музеи, театры, балеты и прочую белиберду. Это все требует сдержанности, от которой у меня кровь стынет в жилах. — Ты даже музыку не любишь? — с досадой спросил мужчина. — Никогда не посещал выступления симфонических оркестров? — Конечно, нет! — весело воскликнул Грегори, переставая крутиться вокруг фонаря. — Если я когда-нибудь и попаду в подобное место, то лишь при условии, что это будет заброшенная сцена, где выступают молодые исполнители, не имеющие за собой ни титулов, ни званий, ни авторитета. Такая музыка самая искренняя. — У нас в Лондоне таких мест предостаточно в бедных районах. Не возразишь ли ты, если я приглашу тебя в подобное место? — Я буду только за. Но тебе самому не будет противно сидеть на пыльных стульях? — Я весь состою из пыли и песка, проведя в Северной Африке почти полгода. Мне даже дали прозвище в армии — Пес пустыни. — И ты не обиделся? — Нет, наоборот. В тот момент это казалось самым правильным прозвищем для меня. — Значит, ты у нас, — начал загибать пальцы Грегори, двигаясь вперед по улице, — аристократ, подполковник связи, британский разведчик, Пес пустыни, Фрэнсис Талли и, наконец, просто Фрэнк. — Совершенно верно, — затянулся Фрэнсис, бросая последний взгляд на Лувр, — но этих имен больше нет. Осталось только одно. — Просто Фрэнк, — улыбнулся Грегори. — И этот Фрэнк намерен тебя сводить на выступление музыкантов в Уайтчепеле, чтобы вдохнуть ароматы сырости, пыли и гнили. — Вот и договорились! Ловлю тебя на слове, — подмигнул ему юноша, хлопнув по плечу. Они продолжили путь, неспешно преодолевая мост, а вокруг них Париж жил своей вечерней жизнью. Улицы были оживленными, но не суетливыми, наполненные размеренным гулом разговоров, смехом прохожих и редкими аккордами уличных музыкантов, чьи мелодии плавно растворялись в общем шуме города. Лампы на фасадах старых зданий зажглись мягким золотистым светом, бросая длинные тени на мостовую, освещая лица пар, неспешно прогуливающихся под руку. Окна кафе светились уютом, сквозь стекло можно было увидеть людей, расслабленно беседующих за бокалом разбавленного, дешевого вина. Париж в этот вечер дышал свободой, будто сам город наконец позволил себе выдохнуть после пережитых лет тревог. Добравшись до одной из пивных, они вошли внутрь, где воздух был пропитан смесью хмеля, дерева и легкого запаха табака. В помещении было оживленно, но не шумно, в основном — компании друзей и завсегдатаи, обсуждающие последние события, играющие в карты или просто потягивающие свое пиво, никуда не спеша. Бармен, вытирая бокалы, дружески кивнул им, а с дальнего конца зала доносился негромкий смех и щелчки костей домино. Они уселись у окна, откуда открывался вид на оживленную улицу, мягко подсвеченную фонарями. Свет отражался в бокалах с разбавленной жидкостью, которую они неспешно потягивали, позволяя напитку согревать их изнутри. Разговоры здесь не касались личных тем, слишком интимных для публичного места, и Фрэнсис, найдя наиболее нейтральную и привычную для себя стихию, заговорил о том, в чем чувствовал себя уверенно: о поло, теннисе и скоростной езде. — Я обыграл лорда Гамильтона. — Фрэнсис допил третий бокал низкосортного пива и, возбужденно продолжая рассказ, поставил его на стол с глухим стуком. — С разгромным счетом. Это, пожалуй, единственный раз, когда отец действительно гордился мной. — Значит, ты не только спортсмен, но еще и азартный человек, — усмехнулся Грегори, медленно потягивая свой первый стакан. — Конечно! — Фрэнсис быстро закатал рукав рубашки до плеча и демонстративно напряг мышцы, показывая сильные, тренированные руки. — Может, я и пьяница, но все еще в форме. Грегори, слегка приподняв брови, оглядел его оценивающим взглядом. — Из-за твоих вечно закрытых нарядов невозможно было понять, кто там под рубашкой — дохляк или спортсмен. — Но теперь-то ты видишь, — самодовольно улыбнулся Фрэнсис, медленно застегивая запонки. — Кстати, я заметил, что ты сменил стиль, — лениво откинулся на спинку стула Грегори, продолжая наблюдать за ним. — Где твои безупречно выглаженные белые рубашки, черная жилетка, начищенные до блеска туфли и синий галстук? Где твоя идеально ровная укладка? — Остались в Англии, — небрежно махнул рукой Фрэнсис, закидывая ногу на ногу. — Тебе так больше идет, — признался Грегори, внимательно рассматривая его. — Такой слегка неряшливый, чуть расслабленный, без излишнего блеска. Будто передо мной совсем другой человек. Фрэнсис задумался. В памяти всплыли воспоминания о пуговицах жилета, слишком туго стягивающих его торс, о ремне, крепко сидящем на талии, о туфлях, натирающих ступни. Он вспомнил, как ему приходилось постоянно следить за осанкой, за манерами, за каждым движением и словом. Мужчина улыбнулся своим мыслям, щеки слегка порозовели от легкого опьянения, и он быстро закивал, оглядывая пивную. Заведение было наполнено людьми, приглушенные голоса смешивались с редкими вспышками смеха, а где-то в дальнем углу раздались первые звуки гитары. Гул людских голосов был фоном, но, несмотря на шум, Фрэнсис чувствовал спокойствие. Он медленно выдохнул, наслаждаясь мимолетным ощущением легкости. Поймав взгляд официантки, он поднял пустой бокал, и девушка с улыбкой подошла, забирая его из рук. — Вы живете здесь, месье? — поинтересовалась она с хитрой улыбкой. Грегори уже собирался вмешаться, но вдруг замер от удивления. Фрэнсис с легкостью заговорил на французском, его произношение было безупречно, без малейшего акцента; он говорил намного лучше того же Дидье. — Я из Англии, мадемуазель, — с легкой улыбкой, изящно вскинув руку, ответил Фрэнсис. — И если вас интересует, свободен ли я, то вынужден с глубочайшим сожалением сказать вам, что занят. Однако вы можете узнать у моего друга. Возможно он не против познакомиться с прекрасной девушкой, — он чуть склонил голову и с затуманенным, насмешливым взглядом посмотрел на Грегори. Грегори, который все это время говорил с ним исключительно на английском, был потрясен. Он резко перевел взгляд на Фрэнсиса, потом на официантку, но, не найдя слов, выдохнул, слегка раздраженно пробормотав: — Извините, налейте еще пива, пожалуйста. Девушка пожала плечами, поняв, что мужчины не особо настроены на знакомство с ней, и удалилась. Грегори несколько секунд молча смотрел на Фрэнсиса, а затем, медленно наклонившись вперед, тихо спросил по-французски: — Ты все это время разговаривал со мной на английском, зная французский в совершенстве? Фрэнсис сделал вид, что не понял, и заговорил по-английски: — Я аристократ. Все аристократы учат французский с детства. — Но почему тогда… — Потому что с тобой я хочу говорить на английском, — он улыбнулся, слегка склонив голову. — Это, знаешь ли, баланс. Ведь ты не знаешь английский так хорошо, как я знаю французский. Грегори медленно вдохнул через нос, едва сдерживая смешанные чувства. — Я прекрасно знаю английский, — процедил он. — Я учил его в лицее и даже брал частные уроки после освобождения. Фрэнсис прищурился и хитро спросил: — Чтобы подготовиться к визиту в наше поместье? Грегори замер, поймав его взгляд, но, сделав вид, что не услышал, схватил поставленный перед собой бокал и осушил его наполовину, нервно проведя рукой по шее. — Пусть будет так. Хорошо. По-твоему, так по-твоему. Английский так английский. Угнетай меня дальше. — Не ворчи. Кто кого еще угнетает? Я всеми силами пытался не появляться здесь, но ты силком затащил меня в Париж. Так что не жалуйся, ведь я сделал это в первую очередь ради тебя. Они не засиживались в пивной слишком долго. Грегори, на правах того, кто угощал, расплатился за выпивку, и они, продолжая неторопливую беседу, двинулись в сторону временного пристанища. Разговор их был почти невесомым, как и шаги по вечерним улицам Парижа, напоенным ароматами выпечки. Они говорили о мирном времени, о том, как Париж и Лондон стремительно восстанавливались после разрушений, как города, возрождающиеся из пепла. Путь их был долгим, но легким, несмотря на то, что с каждым шагом алкоголь, согревающий их тела, постепенно оставлял их, уступая место трезвой ясности. И чем ближе они подходили к дому, тем сильнее нарастала в Фрэнсисе неловкость. Когда они вернулись в квартиру, оба чувствовали усталость. Их кожа все еще хранила жар прошедшего дня, и каждый по очереди принял прохладный душ, смывая с себя липкий зной и туман легкого опьянения. Они улеглись в свои кровати, но Фрэнсис долго не мог уснуть. Он ворочался, закидывал руки за голову, пытался сосредоточиться на шуме улицы, на ритмичном дыхании Грегори, но все было тщетно. Внутри тлело привычное чувство тревоги, сродни лихорадке, и чем сильнее он пытался его заглушить, тем нестерпимее оно становилось. Он знал, что ему нужно было выпить чего-нибудь крепкого, способного убаюкать сознание, но боролся с этой мыслью. Он не хотел снова срываться. В конце концов не выдержал. Осторожно приподнявшись, он поправил пижамные штаны, бесшумно ступая по полу, направился к кухонному шкафу. Приоткрыв дверцу, он вытянул бутылку вина, которую привез с собой из Англии. Мысленно извинившись перед Грегори, он аккуратно взял штопор, прикусил губу, стараясь не издавать лишнего шума, и медленно, едва дыша, начал вытаскивать пробку. В тишине комнаты даже этот, казалось бы, приглушенный звук прозвучал громко. — Ты что, пьешь? — раздался сонный голос Грегори. Бутылка вина была уже наполовину поднята к губам, несколько капель стекали по стеклу, когда он осторожно оглянулся. Грегори лениво приподнялся на локте, его волосы растрепались после сна, голос был хриплым и теплым от сонливости. Он щурился в полумраке, но на губах его уже играла легкая насмешливая улыбка. Фрэнсис, чувствуя себя пойманным с поличным, молча сделал несколько глотков, опуская взгляд. — Ты что, не спишь? — тихо спросил Фрэнсис, сжимая бутылку в руках. — У меня тревожный сон, — зевнул Грегори, усаживаясь на край кровати и лениво почесав растрепанные волосы. — Еле смог сомкнуть глаза. — Извини, я не хотел разбудить тебя, — тяжело выдохнул Фрэнсис и, запрокинув голову, осушил последние капли вина. Оно было слишком легким, почти водянистым, не имело той горьковатой крепости, что оставляла ожог в груди. Виски, к которому он привык, действовал иначе — сразу туманил разум, забивал голову, давал иллюзию облегчения. Вино же скользило слишком просто, не оставляя следа, и потому его можно было выпить залпом, не чувствуя ничего, кроме легкого тепла. Грегори смотрел на него, освещенного мягким светом фонарей, что проникали в комнату сквозь открытое окно. Теплый ветер лениво шевелил шторы, играя складками ткани, от чего в комнате создавалось ощущение зыбкой, почти сказочной тишины. Юноша поднялся с места, потянулся, устало зевнул и небрежно бросил: — Давай ляжем вместе? — Зачем? — резко отозвался Фрэнсис, ставя пустую бутылку на столешницу чуть громче, чем следовало бы. Грегори лишь рассмеялся в ответ, но не стал ничего объяснять. Вместо этого он придвинул свою кровать к другой, и растянулся на простынях, лениво закинув руки за голову. Фрэнсис почувствовал, как сердце сжалось от внезапного волнения. Он смущенно подался вперед, застегнул все пуговицы своей ночной рубашки — и этим вызвал еще один смешок у Грегори. Мужчина не обращал на него внимания. Напряжение не отпускало. Он не мог просто лечь и расслабиться, как это сделал юноша, растянувшийся на своей половине. Внутренний голос твердил ему, что в комнате есть глаза. Он проверил замки на двери, несколько раз дергая ручку, убедившись, что защелка надежно заперта. После этого медленно подошел к окну и тихо прикрыл створки, оставив лишь маленькую щель для воздуха, но по итогу все же захлопнул его до конца. Резким движением задернул шторы так плотно, что в комнате мгновенно стало темно, не оставляя ни малейшей возможности даже тонкому лунному свету проникнуть внутрь. Фрэнсис, закончив с проверкой, одобрительно кивнул, убедившись, что теперь они в полной безопасности, и наконец направился к кровати. Он прочистил горло, лег на свою половину, натянул одеяло до самого подбородка, аккуратно расставил руки по швам и закрыл глаза. Грегори чувствовал, как между ними сгущалась напряженность, превращая воздух в густую, почти осязаемую пелену. Даже ему, привыкшему к таким моментам, стало неловко, потому что Фрэнсис выглядел так, будто едва сдерживается от бегства. Юноша осторожно пододвинулся ближе, опираясь головой на ладонь, и вгляделся в лицо мужчины в полутьме. Тот лежал, словно каменный. Грегори прислушался и уловил, как его дыхание сбивалось, грудь поднималась слишком неровно, а пальцы на простыне сжимались в напряженные кулаки. Фрэнсис не спал, но пытался изобразить сон, надеясь избежать разговора. Грегори улыбнулся, медленно протянул руку и, ухватившись за край одеяла, потянул его вниз, освобождая грудь мужчины. — Тебе не жарко? — шепотом спросил он. Фрэнсис дернулся, словно от удара, но не сказал ни слова. Он только еще сильнее сжал кулаки, натягивая простыню. Когда пальцы Грегори скользнули к пуговицам его ночной рубашки и начали одну за другой расстегивать, Фрэнсис резко распахнул глаза. Следующее его движение было настолько резким, что он едва не ударился лбом о лоб Грегори. — Что делают твои шаловливые ручки? Юноша сдержался, чтобы не рассмеяться, но понимал, что легкое отношение только усугубит ситуацию. Он медленно убрал руку, давая понять, что не будет давить на него. В голосе не прозвучало насмешки, только мягкость и чуть слышимая улыбка: — Расслабься. Фрэнсис нервно сглотнул, поджал губы, а затем быстро застегнул рубашку обратно, возвращая себе привычную броню. Юноша медленно придвинулся ближе, позволяя оставаться между ними тонкому, почти неощутимому расстоянию, которое все же разделяло их. Он не пытался его нарушить, лишь шепотом произнес: — Все в порядке. Я рядом. Спи сладко, Фрэнк. Грегори чувствовал его внутреннюю борьбу, его напряжение, словно невидимая стена между ними была натянута до предела. Преодолеть ее силой было бы ошибкой. Поэтому он выбрал другой путь. Медленно подвинув подушку ближе к голове Фрэнсиса, Грегори удобно устроился на боку, не отводя взгляда от его лица, и осторожно положил руку на его грудь. Медленными, мягкими движениями он стал поглаживать его, пытаясь ослабить тяжесть, которую он нес слишком долго. Фрэнсис не отдернулся, но его мышцы все еще оставались напряженными, будто тело не хотело сдаваться, даже если разум уже был готов снять оковы. Прошла минута, затем другая. Дыхание стало ровнее. Тело, до этого будто готовое сорваться в бегство, постепенно расслабилось, плечи опустились, а пальцы больше не сжимали простыню до побелевших костяшек. Грегори ощущал, как его собственные веки начали тяжелеть, но прежде чем он успел окончательно провалиться в сон, почувствовал легкое движение. Фрэнсис, все еще с закрытыми глазами, положил свою ладонь поверх его руки и несильно сжал ее. — Спокойной ночи, Грег, — тихо произнес он. Грегори позволил губам расплыться улыбкой, уже наполовину погружаясь в полусонное забытье. — Спокойной ночи, Фрэнк. Юноша прислушивался к его дыханию и думал, что сможет уснуть под этот легкий ритм. Тело мужчины постепенно расслабилось, что означало его погружение в сон. Но спустя полчаса, когда Грегори уже готов был провалиться в свое забвение, тело лежащего рядом напряглось: дыхание стало рваным, сердце в груди забилось резче, из горла вырвался болезненный стон. Этот припадок он уже видел; как в Англии, так и сейчас, Фрэнсиса накрыла резкая волна судорог. Грегори хотел его разбудить, но остановился, так как Фрэнсис еле смог заснуть. Его охватила паника, он не имел ни малейшего понятия, как остановить это мучение. Прибегнул к единственному, что умел: крепко обнял дрожащего мужчину, пытаясь заглушить тряску. — Чего же ты так мучаешься… Он перенимал его судороги на себя, содрогаясь вместе с ним, упирался носом в плечо и смотрел в пустоту, не зная, как ему помочь. Только спустя несколько минут Фрэнсис обмяк, дыхание постепенно стало восстанавливаться, и Грегори попытался быстрее заснуть, чтобы вновь не застать этот приступ. На утро Фрэнсис проснулся от удушающей духоты. Он сразу понял, что закрывать окно на ночь было ошибкой — воздух застоялся, липкая жара окутывала его тело, не позволяя дышать полной грудью. Но прежде чем он смог подняться и облегчить свое состояние, ощутил странный, тяжелый груз, придавливающий его к постели. Он резко распахнул глаза, и первое, что он увидел, — чужая рука, небрежно перекинутая через его торс. Второе — нога, лениво заброшенная поверх его собственных ног. Фрэнсис медленно повел взглядом вверх, пока не наткнулся на лицо Грегори, уютно устроившегося у него на ключице. Тот мирно сопел во сне, губы чуть приоткрыты, легкий храп иногда срывался с дыхания. Мужчина ощутил, как влага пропитывала ворот его ночной рубашки. — Вот это да, — пробормотал он едва слышно. — И кто здесь еще дед? Он устало прикрыл глаза и осторожно потрепал юношу по волосам, пытаясь унять раздражение. Грегори, почувствовав движение, лениво зашевелился, сощурился, провел языком по пересохшим губам и через секунду закашлялся, сонно почесав плечо. — Ты, кажется, устроился слишком удобно, — мягко заметил Фрэнсис. Грегори приподнялся на локте, лениво взглянул на него и не без удовольствия выдал: — Доброе утро. Мужчина лениво потянулся, но внимание тут же привлекло другое. Грегори едва успел подняться с постели, как зашмыгал носом, быстро наклонился и, вытащив из кармана валявшихся на полу штанов пузырек, привычным движением закапал себе в нос. — Простудился? — спросил Фрэнсис, вставая с кровати. — Нет, у меня аллергия, — пробормотал Грегори, вновь шмыгнув носом и раздраженно потерев переносицу. — Значит, ты у нас мальчик с болячками? Фрэнсис с силой распахнул шторы, от чего в комнату тут же хлынул дневной свет, и, зажмурившись от яркости, открыл балкон, впуская свежий воздух. Грегори снова шмыгнул, раздраженно поморщился и принялся массировать ноздри. — Не то слово. Извини, что заслюнявил тебе рубашку. Мне тяжело дышать по ночам, — пробормотал он, делая пару глубоких вдохов. Фрэнсис, ухмыльнувшись, подошел к своей аккуратно сложенной одежде, а Грегори тем временем покосился на часы, которые лежали у кровати. — Позавтракаем в кафе? — спросил он, на ходу застегивая ремешок часов на запястье. — Мне надо встретиться со знакомым в центре в два часа дня. — Ты, оказывается, занятой, — заметил Фрэнсис, натягивая брюки. Грегори слишком поспешно отвернулся и, сгребая с пола майку, быстро натянул ее через голову. — Просто документы об образовании. — Поступаешь куда-то? Грегори резко вдохнул и слишком быстро заговорил: — Нет, это не для меня. Это для одной хорошей знакомой. Она сдала экзамены и собирается поступать в институт. Приезжая, вот я и занимаюсь бумажной волокитой, помогаю ей оформить документы. — Хорошо, не переживай ты так. Чего взбудоражился? Грегори только пожал плечами и, подойдя к зеркалу, поправил волосы, скрывая неловкость за непринужденными жестами. После быстрого умывания и чистки зубов оба были готовы выйти. Грегори шагал по улицам Парижа, внешне оставаясь таким же непринужденным, но внутри ощущал гнетущее напряжение. Его взгляд рассеянно блуждал по пестрым фасадам домов, скользил по лицам прохожих, но ни одно из них не задерживало его внимания. Он слышал, как Фрэнсис несколько раз пытался завести разговор за завтраком — о какой-то спортивной статье, о новом проекте восстановления города, о политике — но сам едва поддерживал беседу, отвечая коротко, сдержанно; мысли его были в другом месте. Юноша ощущал странное, нехарактерное для себя смятение. Он пребывал не здесь, за столиком уютного кафе, не с Фрэнсисом, не с чашкой остывающего кофе перед собой. Он находился глубоко в своей голове, где без конца переворачивал в мыслях один и тот же вопрос: был ли его поступок правильным? Было ли честным с его стороны дальше втягивать Фрэнсиса в чувства, которые становились сильнее с каждой минутой, если по собственной задумке он собирался в итоге распрощаться? Но в какой-то момент в этой метели мыслей раздалось четкое, почти весомое: я не хочу прощаться. Он хотел всего сразу — и справедливости, и близости, и того, чтобы Фрэнсис, который сидел сейчас напротив него и обеспокоенно наблюдал за ним невинным взглядом, никогда не узнал правды. Потому что Грегори знал: удар от предательства будет сильнее, чем кажется на первый взгляд. И все же, когда они приблизились к кафе, где должна была состояться встреча, Грегори поймал взгляд Фрэнсиса, и его нервозность на миг улеглась. Спокойствие мужчины передалось и ему, сделав шаг к завершению его маленького шпионажа более уверенным. Остановившись у входа, Грегори бросил взгляд на вывеску, затем перевел глаза на мужчину рядом. — Подожди меня здесь. Я ненадолго. — В уборную? — безразлично спросил Фрэнсис, доставая сигарету и не дождавшись ответа, закурил. Грегори кивнул, быстрым шагом скрывшись в помещении. Мужчина остался у входа, опираясь плечом о стену, глубоко затягиваясь сигаретным дымом. Он лениво наблюдал за прохожими, но при этом привычно настораживался каждый раз, когда мимо него проходили группы людей. Он уже готов был невольно погрузиться в воспоминания о Нормандии, как вдруг перед ним появился незнакомец — среднего роста, в серой куртке и шляпе, низко надвинутой на глаза. Лицо его оставалось скрытым, но он явно знал, к кому обращался. — Фрэнсис Талли, — ровным голосом произнес незнакомец. Фрэнсис резко выпрямился, непонимающе огляделся по сторонам, но прежде чем он успел задать вопросы, незнакомец протянул ему плотный запечатанный конверт. — Приветствую, — добавил он, но, заметив, что к ним приближается еще кто-то, резко замолчал. Подошедший Грегори быстро оглядел мужчину и конверт, который теперь был в руках Фрэнсиса. Незнакомец расплылся в улыбке и, шагнув к Грегори, нагнулся к его уху, еле слышно прошептав: — Генерал Кларк просил передать, что с энтузиазмом наблюдает за вами, Грегори Саварр. Не разочаруйте его. После этих слов незнакомец сделал короткий поклон и скрылся в толпе. — Это что еще такое? — недовольно пробормотал Фрэнсис, вертя в руках конверт, нервно прикусывая сигарету. — Это мой знакомый, — тихо проговорил Грегори, забирая конверт. — Я заранее сказал ему, что буду с тобой. Грегори, крепко сжимая в руках заветный конверт, почувствовал, как напряжение уходит из его плеч. Это был момент истины. Теперь справедливость больше не оставалась всего лишь безумным планом, нарисованным с Домиником Готье. Она наконец стала реальностью. Фрэнсис чувствовал, как внутри зарождается странное, тревожное чувство. Он наблюдал за тем, как Грегори, словно завороженный, смотрит на конверт, как осторожно раскрывает его, бегло просматривает документы, не выдавая ни малейшей эмоции, и с той же аккуратностью вкладывает все обратно. Это было не похоже на обычные бумаги об образовании. Взгляд Грегори был слишком сосредоточенный, руки напряжены, выдавая нервозность. — Нам не нужно отвезти их твоей знакомой? — осторожно спросил Фрэнсис, пытаясь скрыть сомнения в голосе. — Или это была ложь? — добавил он, пристально глядя на юношу. Грегори вздрогнул, словно очнувшись, быстро перевел взгляд на мужчину, и его черты тут же смягчились. Облегченный выдох сорвался с губ, а прежнее спокойствие и умиротворенность вновь вернулись к нему, окрасив лицо легкой улыбкой. — Что? Нет, ни в коем случае, — проговорил он, чуть насмешливо покачав головой. — Исидора Дюбуа. Моя хорошая знакомая. Фрэнсис молча кивнул, но от чувства легкой неуверенности так и не избавился. — Тогда чего мы стоим? — продолжил он, бросив быстрый взгляд на улицу. — Почему мы не идем к ней? — Ты хочешь с ней познакомиться? Ты в этом уверен? Фрэнсис невольно потянулся рукой к затылку, потерев его в явном смущении, но быстро отвел взгляд, избегая насмешливого взгляда Грегори. — Я бы хотел узнать твой круг общения. В глазах Грегори мелькнула теплота, и он рассмеялся, хлопнув мужчину по спине. — О, я думаю, она будет в восторге от знакомства с тобой. Но я должен предупредить: никаких лишних касаний и бранных слов в ее присутствии. — Я похож на грубияна, по-твоему? Я, между прочим, лучший джентльмен Англии! — Ну-ну, — с усмешкой протянул Грегори, делая шаг вперед. — Тогда поспешим, джентльмен. Фрэнсис с легким вздохом поправил запонки, кивнул, и они двинулись дальше, с каждым шагом все ближе подходя к очередной точке их совместного путешествия. Они добирались до дома Лоренцо Дюрана на переполненном автобусе, где воздух был тяжелым, а теснота — невыносимой. Фрэнсис, привыкший к личному пространству и размеренности передвижений, чувствовал себя скованно, едва сдерживая раздражение. Грегори же, напротив, с неприкрытой усмешкой наблюдал за тем, как его спутник изо всех сил старается сохранить хладнокровие. Каждое торможение, каждый толчок автобуса был для Фрэнсиса испытанием. Пожилая женщина рядом то и дело натыкалась на его туфли, невольно топчась на них, а затем, решив сменить положение, резко толкнула его локтем в бок, заставив качнуться вперед. Фрэнсис сжал зубы, его губы побелели от сдерживаемой вспышки ярости, но он продолжал гордо держать голову высоко, напоминая себе, что настоящий джентльмен не поддается ярким чувствам. Даже когда на его идеально начищенных ботинках остались следы чужих подошв. Выход из автобуса стал для Фрэнсиса настоящим спасением. Он судорожно вдохнул свежий воздух, тут же наклонился, стряхивая пыль и следы обуви с ботинок, в то время как в зубах нервно покачивалась незажженная сигарета. Грегори, стоя напротив, с лукавой улыбкой наблюдал за его раздражением. Фрэнсис резко выпрямился, кинул на него колкий взгляд и вдруг протянул руку к его ботинкам. — Это что? Тебе пять лет? Грегори непонимающе посмотрел вниз и только тогда заметил развязанные шнурки. Однако вместо того, чтобы их завязать, он сунул руки в карманы и лениво пожал плечами. — Всего лишь развязанные шнурки. Фрэнсис закурил и двинулся дальше по тихой улице Монтрея. Но взгляд его снова и снова возвращался к шлепающим по земле развязанным шнуркам. Он судорожно затянулся, выпучив глаза; не мог поверить, что Грегори настолько безразлично. — Может, завяжешь? — Мне лень. Пусть болтаются. — Если я скажу, что шнурки нужно завязывать, чтобы не упасть, ты все равно назовешь меня стариком? — Именно. Поэтому лучше не жужжи. Я знаю, какой ты педантичный, но не всем суждено быть такими. — Поэтому ты не можешь перед сном сложить свою одежду на стул, а просто бросаешь ее на пол? — Ну, я ничего не могу с собой поделать, — засмеялся Грегори, находя удовольствие в том, чтобы поддразнить Фрэнсиса. — Люблю хаос. Мужчина только покачал головой и, когда они остановились напротив небольшого, утопающего в зелени участка, быстро докурил сигарету, отряхнул рукава рубашки и пригладил взъерошенные волосы. Как только Грегори впустил его внутрь, Фрэнсис вошел следом и тут же замер, ахнув от неожиданности. Цветущий сад, окружавший дом, был потрясающе красив в его глазах. Воздух был насыщен ароматами жасмина и розмарина, где-то в глубине сада лениво жужжали пчелы. Фрэнсис, совершенно забыв про обувь, про автобус, про разговор, развернулся вокруг себя, с легким изумлением оглядывая раскидистые кусты и цветущие лозы, что оплетали деревянную беседку и дом. Он медленно вдохнул, впитывая свежий, полный жизни воздух. Исидора стояла под палящим солнцем, поливая клумбу и осторожно подвязывая ветки роз, закрепляя их нитями, чтобы порывистый ветер или проливной дождь не сломали хрупкие стебли. Грегори, заметив, что она полностью погружена в работу, негромко покашлял, выдавая свое присутствие. Девушка вздрогнула, резко обернулась и с удивлением оглядела незваных гостей. Она точно не ожидала увидеть Грегори в компании незнакомца; по тому, как взволнованно он выглядел, она быстро поняла, что их первоначальный план дал трещину. Оставив лейку в стороне, Исидора сняла садовые перчатки и шагнула ближе, взглянув на протянутую руку юноши. Она без лишних слов пожала ее. Этот жест не ускользнул от внимания Фрэнсиса. Его удивило такое приветствие: с детства ему прививали иные манеры — дамам полагалось целовать руку, а не пожимать ее. — Привет, — улыбнулся Грегори. — Это мой друг из Англии, Фрэнсис Талли. Я обещал показать ему Париж. Исидора медленно перевела взгляд с Грегори на его спутника и уловила в глазах незнакомца тревогу и неуверенность, будто за фразой, сказанной Грегори, скрывалось гораздо больше, чем простой визит ради прогулок. — Только показать Париж? — уточнила она с легким сомнением в голосе. — Если повезет, то и всю Францию. Фрэнсис почувствовал, как вокруг них постепенно сгущается странная, едва уловимая неловкость. Он решил разрядить напряжение: подошел ближе с естественной уверенностью, очаровательно улыбнулся и сделал низкий поклон. Исидора замерла, широко распахнув глаза, и в растерянности бросила быстрый взгляд на Грегори, явно не зная, как реагировать. — Он у нас джентльмен, — лениво пояснил Грегори. — По-другому не умеет. — Фрэнсис Талли, приятно познакомиться, — сказал он уже по-французски, нервно прикусывая губу и ожидая, когда она первой протянет руку. Исидора никогда прежде не встречалась с аристократами — не сидела с ними за столом, не вела светских бесед и плохо представляла, как они держатся, говорят и как воспитаны. В его движениях чувствовалась излишне отточенная плавность — такая выверенность, будто он с детства существовал по заранее выученному сценарию. Девушка протянула ему руку, и он, улыбнувшись, осторожно коснулся ее пальцев. Вместо осторожного рукопожатия, которого ожидал Фрэнсис, она резко схватила его ладонь и крепко сжала, пожимая с силой, больше свойственной солдатам, чем хрупким парижанкам. — Добро пожаловать, Фрэнсис Талли! — проговорила она, с живостью закачав их руки. — Исидора Дюбуа, рада знакомству. Фрэнсис с недоумением смотрел на их сцепленные руки, которые ходили туда-сюда, как плохо удерживаемые качели. Он понятия не имел, когда этот странный поединок закончится: по всем правилам, первой руку отпускала женщина, а мужчина лишь следовал ее жесту. Но Исидора, похоже, ожидала того же от него. Внутренне сжавшись, он осознал, что, будь они сейчас в высшем обществе, подобный жест с его стороны был бы неприличен, однако ситуация вынуждала поступить иначе. С трудом переборов себя, он отпустил ее руку первым, после чего быстро потер кисть, избавляясь от чувства неловкости. Первым рассмеялся Грегори, за ним последовала Исидора, но Фрэнсис лишь сконфуженно посмотрел себе под ноги, слегка переминаясь с места на место. — Проходите в беседку. Месье Талли, вы будете чай или кофе? — поинтересовалась девушка. — Чай. Я буду чай. И просто Фрэнк — без формальностей. — Хорошо, просто Фрэнк. Без формальностей принесу тебе чай. Грегори легким кивком указал Фрэнсису на беседку в глубине сада, и тот, воспользовавшись возможностью ретироваться, тут же направился к ней. Как только он отошел на безопасное расстояние, Грегори быстро повернулся к Исидоре, всучил ей в руки конверт и, склонившись к ее уху, прошептал: — Отдашь Доминику при первой же встрече. — Зачем ты привел его сюда? Насильно? Он выглядит так, будто ты его пытал. — Я его не пытал. Он просто… своеобразный человек. — Тогда зачем ты его привел сюда? — Потому что так уж сложилось, что Фрэнсис Талли — военный, служивший в разведке, и встреча с курьером показалась ему подозрительной. Мне пришлось сказать, что это — твои документы на обучение. Все. Немедленно спрячь это. — Грегори, разве не все равно, как бы он себя повел, если документы уже у нас? Даже Доминик это говорил. — Исидора, — уже раздраженно выдохнул юноша. — Не порть то, что мне удалось построить. — Вот как, — нахмурилась девушка, сильнее сжимая конверт в руках. — Значит он здесь не совсем по дружеской воле? — Он здесь из-за меня. — В план это не входило — то, что ты сейчас делаешь. — У меня не было другого выбора как… — Просто превосходно. Ты выбрал самый неверный путь. — Исидора, успокойся, спрячь конверт и помни: он не должен узнать, — Грегори сделал шаг назад, прижимая палец к губам в знак молчания, и, не дав ей времени на расспросы, развернулся и направился к беседке, где уже сидел Фрэнсис. Мужчина поправил ворот рубашки, расслабленно откинувшись на спинку плетеного кресла. Юноша занял место рядом, старательно избегая взгляда Исидоры, которая еще несколько мгновений стояла на месте, сжимая конверт, прежде чем направиться за чаем. — Это тот самый дом твоего друга? — с любопытством спросил Фрэнсис, оглядываясь по сторонам. — Дом Лоренцо Дюрана. — Исидора, она его… — Фрэнсис нахмурился, подбирая правильные слова, — его знакомая? — Можно и так сказать. Лоренцо во время оккупации оперировал девушек, которых подвергали насилию. Он приютил Исидору у себя, когда ей больше некуда было идти. Думаю, их отношения всегда оставались дружескими. И спасибо, что говоришь с ней на французском. Фрэнсис молча кивнул и с хитрой улыбкой сказал: — Я говорю на английском только с тобой. Чтобы позлить, разумеется. — Ну, я так и понял. Но позлить меня у тебя не выйдет. Это очень трудно. — Был хоть один человек, который смог тебя разозлить? — Да, — ответил Грегори быстро и холодно, даже не удостоив его взгляда. Фрэнсис чуть заметно напрягся. — И где он сейчас? — Его больше нет. Даже без пристального взгляда было видно, как лицо Грегори стало жестче, а взгляд — отстраненнее. Фрэнсис понял, что юноша не шутил, и решил не продолжать этот разговор. В тишине, нависшей между ними, внезапно раздался громкий лай. Из сада, пробегая между клумбами, в беседку влетела собака и первой делом обнюхала Грегори, радостно махая хвостом, затем, пружинисто перебирая лапами, подошла к Фрэнсису, вглядываясь в него большими глазами. Мужчина наклонился, протянул руку и стал гладить ее по бокам, ласково почесывая за ушами. — Это кто тут такой красивый? Это кто тут такой хороший? — бормотал он, продолжая хлопать ее по мягкому животу. — Молли, — раздался голос Исидоры. Она появилась с подносом, на котором стояли чашки и чайник, и поставила его на стол. — Ей всего полгода. — Это кто тут еще такой молодой у нас? — продолжал нежно ворковать Фрэнсис, почесав собаке пузо. — Ну точно не ты, — небрежно бросил Грегори, усмехаясь. Не успел он продолжить свои насмешки, как получил легкий подзатыльник от Исидоры; Фрэнсис и Грегори одновременно подняли удивленные взгляды на девушку. Если юноша прекрасно знал, откуда у Исидоры появился резкий всплеск возмущения, то для Фрэнсиса ее поведение выглядело неожиданным и опасным. Он быстро понял, что перед ним не просто добродушная хозяйка дома, а женщина, с которой лучше не шутить. Решив, что благоразумие — его лучший друг, мысленно пообещал себе держать язык за зубами в ее присутствии. Однако, несмотря на видимую вежливость, Исидора оказывала особое почтение Фрэнсису, намеренно игнорируя Грегори, даже когда тот пытался поймать ее взгляд или вставить слово в разговор. Она наполнила чашки чаем, села напротив и, улыбнувшись по-детски невинно, с интересом взглянула на гостя. — Ну, рассказывай, Фрэнк. Как же вы познакомились? Грегори мгновенно напрягся, выпрямился и, почти не раздумывая, с непринужденной улыбкой ответил за него: — У нас особые отношения. Больше чем дружеские. Сердце Фрэнсиса пропустило несколько ударов, а пальцы, лежавшие на краю чашки, невольно сжались. Он ощутил, как напряжение прижало грудь, а по спине прошел холод. Глаза его метались от Грегори к Исидоре, пытаясь понять, что делать дальше, но язык словно прилип к небу. Девушка перевела на Грегори тяжелый взгляд, и ее лицо мгновенно потемнело. Она прекрасно понимала, что его слова были не просто шуткой или попыткой заявить о чем-то вслух и так же понимала по взгляду, что для Фрэнсиса подобное признание нечто болезненное и сложное. Исидора повернулась к гостю, ее черты смягчились, и, глядя на него с одобрением и поддержкой, она мягко произнесла: — Не слушай его. Грегори дурак, он не думает о чувствах других людей. Не обращай внимания, просто рассказывай, что хотел сказать до этого. Фрэнсис чувствовал, как между Исидорой и Грегори сгущается скрытое напряжение, и понимал, что оказался в центре ситуации, выбраться из которой будет нелегко. Он нервно сглотнул, постукивая пальцами по краю чашки, и, решив разрядить обстановку, выдавил: — Все не так плохо. Грегори бывает импульсивным, хотя, честно признаться, это неожиданно для меня. Я всегда считал его очень спокойным. Ну, если не считать его фраз, которые вырываются бесконтрольно. Но в остальном я уже привык. Фрэнсис на секунду взглянул на Грегори, надеясь, что тот не добавит ничего опасного, но юноша молчал, лишь с едва заметной ухмылкой наблюдая за ним. — Но он точно не дурак, — продолжил Фрэнсис, переведя взгляд на Исидору. — Он просто еще слишком молодой. — Сколько тебе лет? — Двадцать пять исполнилось в конце августа. После этого в моей жизни все закрутилось быстро: я познакомился с Грегори и вот теперь сижу здесь, пью чай с очаровательной девушкой. — Благодарю, — ответила она, сделав глоток чая. — Ты тоже само очарование. Красивых мужчин я встречала редко, но, признаться честно, ты, пожалуй, самый красивый. — Что это за обмен любезностями? — недовольно пробормотал Грегори, нахмурившись. — Сейчас у нас во Франции прекрасный теплый сезон, идеальный для путешествий. Обязательно посети Прованс, — продолжила Исидора, полностью игнорируя возмущенный тон юноши. — Я, к сожалению, завтра уезжаю, — с легкой грустью произнес Фрэнсис, поставив чашку обратно на блюдце. — Так не уезжай, — тихо сказал Грегори. Фрэнсис резко поднял на него взгляд. Исидора тоже удивленно посмотрела на юношу. — Ты хочешь, чтобы я остался? — осторожно спросил Фрэнсис. — Да, хочу. Я подумывал предложить тебе небольшое путешествие по Франции. Заодно можно было бы пожить в доме моей матери, который находится в долине Луары. Тебе там понравится, Фрэнк. Вокруг лишь поля, виноградники, старый дом, и никого рядом. Только ты и я. Исидора поймала на себе умоляющий взгляд Грегори и внимательный, выжидающий взгляд Фрэнсиса. Она видела, что мужчина хотел согласиться, да и юноша желал этого не меньше. — Тебе там понравится. — Я не любитель спонтанности, — честно признался Фрэнсис. — Но, пожалуй, сейчас нет смысла тратить время на раздумья. — Да, ты прав, — согласилась Исидора, но ее губы тут же тронула хитрая улыбка. Она наклонилась ближе к гостю и спросила: — Так каково это — общаться с ним? Фрэнсис в замешательстве перевел взгляд на Грегори, который спокойно пил чай, делая вид, что ничего не слышит, затем задумчиво посмотрел на Исидору и, усмехнувшись, ответил: — Интересно и временами непредсказуемо. — Ах, да ты просто дипломат! — рассмеялась девушка, хлопнув ладонью по столу. — Скажи честно, каково жить с самым упрямым человеком Франции? — Ну, я бы сказал, что это требует терпения. — Терпения? Да ты святой, Фрэнк! Я его давно знаю, и мое терпение иссякло год назад, это уж точно. — Эй, вы двое, я здесь, между прочим! — возмутился Грегори. — Да-да, конечно, дорогой, — махнула рукой Исидора. — Мы как раз обсуждаем, каким надо быть святым, чтобы не прихлопнуть тебя. — На самом деле, он… — Фрэнсис ненадолго задумался, подбирая слова, а потом тепло посмотрел на юношу. — Он самый искренний человек, которого я знаю. Грегори нахмурился пуще прежнего. — Ну все, хватит, — поморщилась Исидора, покачав головой. — Фрэнк, ну не может быть, чтобы он был настолько идеален. — Для меня — может. — Ты ведь привык к другому, верно? К размеренной, продуманной жизни, где все подчинено порядку? — Да, я всегда предпочитал обдумывать все до мелочей, не делать поспешных решений. Я не привык к спешке. Но с ним… С ним все проще. — Проще? — усмехнулся Грегори, приподняв бровь. — Да. Ты никогда не раздумываешь слишком долго. Если хочешь что-то сделать, ты делаешь. Если что-то чувствуешь, ты это говоришь. Ты не цепляешься за сомнения, не тонешь в нерешительности. Грегори отвел взгляд, но Исидора, не унимаясь, продолжила: — Но скажи, Фрэнк, он ведь тебе симпатичен? — Что? — Фрэнсис удивленно моргнул, затем чуть смущенно усмехнулся. — Ну, конечно, он симпатичный. — Я имею в виду, в твоем ли он вкусе? — Когда речь идет о чувствах, вкусы исчезают. Грегори резко поставил чашку на стол. — То есть, я не в твоем вкусе? Фрэнсис посмотрел на него, не ожидая такой вспышки, и, чувствуя, что загнал себя в угол, быстро заговорил: — Я предпочитал мужчин постарше. Более опытных, сдержанных, элегантных, воспитанных. — Ну, конечно. В общем, таких, как ты сам, да? — Не моя вина, что у меня хороший вкус. — Ну, хоть чем-то я ведь смог тебя привлечь, — с легким любопытством протянул Грегори, крутя в руках чашку. Фрэнсис сделал вид, что не понял, но его легкое покашливание выдало смущение. — О чем ты? — Ты сказал, что я не в твоем вкусе, но ведь все равно оказался рядом. — Это называется дружба. — Дружба? А ничего, что ты перед сном держал меня за руку? Фрэнсис резко отставил чай и посмотрел на него так, будто Грегори только что громко прокричал это на всю улицу. — Это был жест поддержки. — Ох, конечно. И когда я проснулся, ты тоже меня поддерживал? — В каком смысле? — Ну, когда твоя рука все еще лежала на моей. Фрэнсис вспыхнул, отворачиваясь, и невнятно пробормотал: — Наверное, я просто забыл убрать ее. — Забыл, да? Так значит, я тебе все-таки нравлюсь? Фрэнсис шумно выдохнул и закрыл лицо рукой. Исидора перевела взгляд с Грегори на Фрэнсиса, задержавшись на нем чуть дольше, чем собиралась. Этот англичанин казался ей необычным. Он был сдержанным, но не холодным, сильным, но не давящим; в его манерах не было театральной бравады. Девушка заметила, как его взгляд смягчался, когда он смотрел на Грегори, как будто он и сам этого не замечал. И как Грегори, в своей обычной манере, пытался увести разговор в шутку, но все равно каждый раз поддавался этому взгляду. — Вы же военный, да? — тихо спросила Исидора. — Да. В девятнадцать я пошел в офицерский корпус связи, почти три года учился, потом служил в Африке, преподавал в том же корпусе и прошел через Нормандию. Потом старался отойти от этого, занялся благотворительностью и попытался жить как аристократ, а не как военный. Но выходило плохо. — Ты занимался благотворительностью? — удивился Грегори. В газетах об этом не упоминалось. — Ну да, — смутился Фрэнсис. — Я это дело не афишировал. — Куда отправлял свою помощь? — продолжала интересоваться Исидора. — Куда только не отправлял. И в приют для животных, и в стационары, где содержатся инвалиды, потерявшие и зрение, и конечности. Так же в детские дома и места, где содержатся матери-одиночки. За них меньше всего переживает государство. — Исидора тоже занимается благотворительностью, — выпрямился Грегори. — Она подрабатывает в интернате при поддержке церкви в Барбесе, где находятся сироты. И еще обеспечивает жизнь двум девушкам, за которых мы взяли ответственность во время войны. — Уже только одной. Ты все пропустил за эти полгода, — прищурилась Исидора. — Как? Их же было две. — Лилиан помолвлена с тем мальчишкой, что приносил им продукты. Осталась только Жаклин, но и она скоро устроится на работу. — Я бы хотел помочь вам, — сказал Фрэнсис, наклонившись над столом. — Мне хватает, я справлюсь, — запротестовала Исидора, но гость явно не хотел уступать. — Тогда могу пожертвовать деньги в приют, где вы работаете. Вы знаете, какое сейчас время, дети нуждаются в хорошей одежде и еде. Давайте на днях вместе пойдем и… — А мы разве не уезжаем? — с грустью пробормотал Грегори. — Давайте вы немного попутешествуете, — спохватилась Исидора, улыбнувшись, — и когда вернетесь в Париж, тогда все и сделаем. Сходим в интернат вместе, и все сделаем без спешки. — Договорились, — кивнул мужчина, сделав короткий глоток чая. Ветер шевелил листья деревьев, гонял по тропинке в саду одинокие лепестки роз, оторванные легким дуновением. Первые дни сентября в Париже были теплыми, но уже с налетом осенней свежести, с золотистым закатным светом, который мягко ложился на лицо Фрэнсиса. Исидора задержалась на этом моменте, на их легком препирательстве, на теплом воздухе, который скоро сменится холодом. — Фрэнк… — Да? — с интересом посмотрел на нее мужчина. — Если гестапо сообщает о смерти человека, а французские власти подтверждают это, то… Договорить она не смогла. Фрэнсис и Грегори коротко переглянулись, и Фрэнсис, сочувственно опустив взгляд, тихо сказал: — Да. Это означает, что он мертв. — И означает, что они похоронили его? — Не совсем, — нахмурился он. — Если, например, это линия фронта, от человека могло и вовсе ничего не остаться. Просто разорвало на части. — И как они хоронят? — Никак. Солдат из моего первого взвода, Иен Лоуренс, подорвался на мине. Уже в Англии я вместе с его матерью хоронил пустой гроб. Так многие делают, чтобы хотя бы создать иллюзию прощания. Это единственное, что может принести какое-то утешение. — Могли ли они ошибиться? — резко повернулась девушка. — Могли ли они перепутать нашивки? — Кем был ваш человек? — осторожно спросил Фрэнсис, поджимая губы. — Какого звания? — Полевой врач. — Тогда… — Фрэнсис не смог выдержать ее взгляда, полного слепой надежды, и отвернулся. — Точно ошибиться они не могли. Врачей было гораздо меньше, чем обычных солдат, и их учет вели гораздо тщательнее — так было во всех армиях. У нас во взводе один врач на девятерых, и то такая роскошь была не у всех. Многие санитары даже не имели должного образования. А ваш человек… — Он хирург, очень хороший хирург и опытный врач, занимался исследованиями, помогал всем — и немцам, и парижанам, работал во многих больницах, посещал людей на дому. — Такой человек был даже больше, чем на простом учете. Квалифицированных врачей всегда держали ближе к штабным офицерам… Мне жаль, Исидора. Правда жаль. — Тогда нам стоит… — хрипло подал голос Грегори, взглянув на девушку. — Может, хотя бы похоронить пустой гроб? — Нет, — резко отрезала Исидора. — Он может быть жив. — Исидора… Фрэнсиса мягко одернул юношу за локоть. Грегори хотел продолжить, но Фрэнсис покачал головой; он знал прекрасно, что подобное приходит только с собственным принятием, а не с вмешательством извне. Грегори шумно выдохнул, словно пытаясь сгладить повисшую тишину, и заставил себя улыбнуться. — Если есть человек, который способен выбраться даже из самых невозможных ситуаций, то это точно Лоренцо. Фрэнсис коротко фыркнул. — Ты в этом разбираешься? — Конечно, — уверенно кивнул Грегори. — Я же видел, в кого превращается человек под давлением. Например, ты. На своем дне рождения. — Не начинай… — Самое начало нашей дружбы, — настаивал Грегори. — Я приезжаю в поместье к уважаемым англичанам, хожу по коридорам, стараюсь быть учтивым и вежливым — и вдруг на меня налетает именинник — подвыпивший, злой и решивший, что я гестаповец, присланный за ним. Исидора резко подняла голову. — Ты… правда так подумал? — Я был пьян и настороже, — мрачно ответил Фрэнсис. — Он смотрел слишком внимательно. — Я смотрел так, потому что не знал, куда деть себя! Это было огромное поместье. У вас даже гостиные выглядели как министерства. — Я повалил его на пол и взял в удушающий прием. — На глазах у своего друга, — уточнил Грегори. — Потом появился еще один. Они вдвоем еле смогли спасти меня. На лице Исидоры проступила неожиданная улыбка. — И после этого вы… подружились? — На следующий день, когда он решил показать мне фокус с монеткой. — Великолепный фокус, — заметил Грегори. — Почти удался. — Монетка укатилась мне под рубашку, — напомнил Фрэнсис. — Так я и полез ее доставать. — Он полез так уверенно, — сказал Фрэнсис, обращаясь к Исидоре, — будто мы знакомы десять лет, а не двадцать четыре часа. — Искусство требует жертв. — Мои пуговицы тоже считались жертвами? Ты чуть не сорвал половину. — Это была экстремальная ситуация. Исидора рассмеялась. — Он всегда такой. Когда он жил у меня, его хаотичность и неряшливость иногда сводили с ума. Фрэнсис сразу подхватил, почувствовав, что она впервые за весь разговор не проваливается в боль, а вспоминает живое: — Неряшливость — это мягко сказано. Он приехал в поместье с одной расческой. На две недели. Мне пришлось отдавать ему свою служебную одежду, а потом покупать новую. Но одна расческа — это… — Минимализм, — гордо сказал Грегори. — Неряшливость, — ответили Фрэнсис и Исидора одновременно. Они оба замолчали, удивившись синхронности, и Исидора опустила взгляд, но уже не в отчаянии, а в усталое, почти теплое воспоминание. — О, а он же еще умудрился потеряться в Лондоне, — засмеялся Фрэнсис. — Это случайность. — Тебя искали весь вечер, а нашелся ты в полицейском участке. Знаете, что он там делал? Учил полицейских, как правильно варить и пить кофе. — Потому что делали они это без почтения! Я только объяснял им, как варить правильно. Исидора тихо выдохнула, прикрывая глаза, будто этот абсурд наконец позволил ей отступить на шаг от собственной боли. — Господи… Как вы вообще дожили до конца этих двух недель? — Из упрямства, — сказал Фрэнсис. — Из гениальности, — добавил Грегори. — Из моего великодушия к этому молодому французу, — подвел итог Фрэнсис. — Здесь помогает и терпение, и вся небесная канцелярия сразу. Так получилось отвести разговор от того, что терзало каждого за столом, и вернуться к легкой беседе. Грегори и Фрэнсис покинули дом к вечеру. Настроение у обоих было хорошим, и Грегори, хитро улыбнувшись, повел Фрэнсиса по улочкам. Его взгляд ясно просил доверия, но Фрэнсис уже заподозрил неладное. Он шагал за Грегори, то и дело оглядываясь по сторонам, хотя сам не знал, кого ожидает увидеть в этих переулках. Париж больше не был оккупирован, но ощущение, будто они идут не туда, не покидало его. Юноша шел уверенно, вживаясь в ритм города. Свернув в боковую улочку, он остановился перед неприметной аркой, прикрытой деревянными досками; оглянулся на Фрэнсиса, с улыбкой подмигнул и проскользнул внутрь. Пространство за аркой напоминало импровизированный рынок — без табличек, прилавков, но с людьми, обменявшими уличный свет на полумрак. Ящики с товарами стояли прямо на земле, разложенные в хаотичном порядке; кто-то торговал сырами, кто-то предлагал свежие яйца, спрятанные под тканью. Фрукты, бутыли с жидкостью без этикеток, куски мяса, завернутые в коричневую бумагу. Фрэнсис прищурился, стараясь не подавать виду, что открывшийся перед ним черный рынок смущает его. Люди, торгующие здесь, выглядели иначе, чем в обычных магазинах: резкие взгляды, скупые жесты, короткие фразы. Грегори легко лавировал между ними, останавливаясь у знакомых лиц, перекидываясь парой слов с продавцами. Те узнавали его, но разговор не задерживался дольше нескольких секунд. — Что ты ищешь? — прошептал Фрэнсис, подходя ближе. — Ты же любишь виски, вот его и ищу. Настоящий, не то, что сейчас продают в барах. И сыр. Один из торговцев, полный мужчина с короткими седыми волосами, кивнул Грегори и достал из ящика бутылку с мутноватым стеклом. Грегори осмотрел ее, проверил пробку, сделал одобрительный жест и передал несколько банкнот и в придачу три продуктовые карточки. — У тебя тут свои люди, — тихо заметил Фрэнсис, наблюдая, как Грегори проверяет поданный кусок твердого сыра. Услышав ценник, Фрэнсис спохватился и первым протянул банкноты, не желая оставаться в стороне; Грегори проигнорировал жест. — Разумеется, у меня есть свои люди, — усмехнулся тот, перекладывая покупку в бумажный пакет. — В тяжелые времена всегда надо знать, где можно достать то, что нужно. Фрэнсис хотел было ответить, но тут его внимание привлек мужчина, стоящий неподалеку. Он получал из рук торговца кусок мяса, завернутый в бумагу. Пальцы жадно вцепились в сверток, будто он боялся, что его отнимут. — Уходим, — тихо произнес Грегори. — Здесь нельзя задерживаться. Когда они вышли обратно на солнечный свет улиц, он поймал себя на том, что наконец-то дышит свободно. — Ты выглядишь так, словно только что украл золото у короля, — насмешливо заметил Грегори. Фрэнсис сделал шаг вперед, решив, что лучшее, что он может сейчас сделать, это идти дальше и постараться не думать о том, что мир все еще не так прост, как хотелось бы. — Надеюсь, твой виски хотя бы пить можно? — А ты что, сомневаешься в моем вкусе? — Ну, зная тебя, ты мог выбрать просто самую дешевую бутылку. Грегори собрался возразить, но Фрэнсис уже подхватил пакет с продуктами и, не спрашивая, протянул ему деньги за весь их маленький пир. — Эй, я мог сам! — возмутился он, не принимая деньги. Фрэнсис уверенно сунул купюры ему в карман. — Сомневаюсь. Я видел, как ты считаешь сдачу. Ты бы ушел отсюда либо с пустыми карманами, либо без сыра. Даже не знаю, что может быть хуже для француза. Грегори театрально возмутился, оглядываясь по сторонам с немым вопросом: ну вы слышали его? Но Фрэнсис, довольный собой, уже спокойно шел по улице, не дожидаясь, пока тирада закончится и Грегори поспешит за ним. Они вернулись в квартиру, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая город в глубокие оттенки оранжевого и розового. Париж мягко утопал в закатном свете, а легкий ветерок доносил с улицы приглушенный шум вечернего города. Грегори неаккуратно нарезал сыр и поставил тарелку на небольшой столик на балконе. Рядом стояла бутылка виски и два стеклянных стакана. Потянувшись с ленивым удовлетворением, он уселся напротив Фрэнсиса, который молча курил, глядя вглубь улицы. Мужчина взял бутылку, быстрым движением открыл крышку и плеснул немного янтарной жидкости в оба стакана. Он сделал первый пробный глоток, задерживая напиток на языке. — Шотландский виски, — задумчиво произнес он, ставя стакан обратно на стол. — Разумеется. Мы же закупались на черном рынке, — лениво ответил Грегори, подняв стакан и делая небольшой глоток. Алкоголь согрел грудную клетку, оставляя за собой терпкий, глубокий вкус. В этот момент Грегори позволил себе выдохнуть с облегчением. Мысли о документах, о расследовании, о тяжести принятого решения отступили, оставив место простому, но такому редкому чувству свободы. — Как тебе Исидора? — наконец спросил он, наполняя тишину разговором. — Должно быть, ее напор удивил тебя. Она простая девушка, без всяких аристократических условностей. — Она напомнила мне Изабеллу. Только менее сдержанную. По характеру они похожи. — Твою сестру? Я бы так не сказал. Изабелла ведь кажется спокойной и смиренной. — Ты ее просто не знаешь. Фрэнсис задумался, отпил еще немного, а затем, решившись, заговорил: — Мне было около пятнадцати. Я был глуп, импульсивен и делал все, что взбредет в голову. Тогда я встретил одного юношу, примерно моего возраста. Он не был аристократом, но семья у него была состоятельная. Мы быстро сблизились, и у нас завязалось нечто, похожее на взаимное влечение. Я привязался к нему слишком сильно; он это видел и знал, что может на этом сыграть. Он держал дистанцию, но в моменты, когда это было ему удобно, позволял себе касания и даже легкие поцелуи. Все это длилось недолго, пока однажды в одной из газет не появилась статья о том, что я якобы домогаюсь молодых людей. Он сделал паузу, оглядел улицу, затянулся сигаретой и продолжил: — Отец заплатил этому юноше кругленькую сумму за молчание, а также дал взятку газетам, чтобы те не раздували скандал. Все быстро утихло. Однако этого человека продолжали принимать в светских кругах, а на меня стали смотреть с осуждением. Я перестал ходить на мероприятия. Тогда в игру вступила Изабелла. Она начала методично распространять слухи. Но не напрямую, нет. Она рассказывала своим подругам. А если хочешь, чтобы слух разлетелся быстро и далеко, расскажи его женщине. Все, что она сказала, — это то, что тот юноша не просто содомит, но и большой любитель старых герцогов. — И ты хочешь сказать, что это сработало? — О да! Я даже представить не мог, до каких масштабов разрастется эта история. В какой-то момент меня начали спрашивать, правда ли, что он устраивает оргии, где издеваются над людьми. Или правда ли, что он собирался воспользоваться ситуацией, но я вовремя сбежал. Грегори присвистнул, качая головой. — Что же в итоге? — Через год меня снова встречали с распростертыми объятиями. А этот человек исчез из светского общества. Больше его никто не видел. — Влиятельная у тебя сестра. — Она просто знала, как добиваться своего. Особенно если речь шла о защите семьи. — А как ты это пережил? — тихо спросил Грегори, чуть подаваясь вперед. Фрэнсис заглянул в свой почти пустой стакан, затем быстро налил еще виски и осушил его одним глотком. Он вздохнул, проводя пальцами по краю стекла, пытаясь найти в этом движении опору. — Тяжело, — произнес он наконец. — Если бы не Изабелла, я, наверное, не справился бы. Она всегда была рядом, всегда видела, кто я на самом деле. Удивительно, но женщины замечают такие вещи сразу. Они привыкли к заинтересованным взглядам, но если видят, что интерес направлен не на них, а на мужчин вокруг, то быстро понимают суть. Грегори внимательно следил за ним, но его не удовлетворил этот ответ. — Ты так и не сказал, что чувствовал. Как ты справился? Фрэнсис отвел взгляд и посмотрел на Эйфелеву башню, окрашенную в багряные и золотистые тона уходящего солнца. Теплый вечерний ветер коснулся его лица, унося с собой напряжение, заставляя задуматься о будущем. Завтра они уедут из Парижа. Их ждет путешествие, месяцы в уединенном доме, вдали от лишних глаз. — Я чувствовал себя брошенным, — тихо заговорил он. — Чувствовал себя грязным и обворованным. Как это часто бывает в юности, я дал себе клятву, что никогда больше не выйду из комнаты. Что запрусь в четырех стенах и не стану смотреть ни на кого. Но Изабелла не дала мне закрыться в себе. Она тянула меня на улицу, уговаривала хотя бы гулять с Даниэлем. — Он знает о тебе? — Конечно, нет. — Фрэнсис слабо улыбнулся, покачав головой. — Я бы никогда не осмелился ему рассказать. Он вырос в религиозной семье, и не думаю, что эта новость сделала бы его счастливее. Он перевел взгляд на бутылку, отметив, что стаканы снова пусты, и не стал медлить, разливая виски. — Но он ведь твой лучший друг? — осторожно уточнил Грегори. — Самый лучший, — подтвердил Фрэнсис, отдавая ему наполненный стакан. — Я надеюсь, что он и Изабелла смогут когда-нибудь нормально поговорить. Я обещал не вмешиваться в их сложные отношения, но желаю им обоим счастья. Думаю, ей очень с ним повезло. Надеюсь, что когда-нибудь увижу своих племянников. Грегори сделал медленный глоток, чувствуя, как терпкий алкоголь согревает горло. — Племянников? А как же собственные дети? — Понимаешь, Грегори, при довольно странных стечениях обстоятельств, я не могу сделать так, чтобы женщина забеременела от меня. Поэтому мне остается довольствоваться только племянниками. — Если мы будем вместе, они ведь тоже станут моими племянниками? Фрэнсис откинул голову назад и рассмеялся, но в его глазах скользнула тень привычной осторожности. — Полагаю, только через отцовский труп. Ну или через твой. — А ты бы заступился за меня? — Конечно. Не сомневайся в моей верности. Грегори взглянул на Фрэнсиса исподлобья, наблюдая, как тот, прикрыв глаза, подставляет лицо последним лучам солнца. Тепло ласково окутывало его черты, освещая кожу мягким золотистым светом. — Значит, ту историю можно считать твоей первой любовью? — Можно и так сказать. Неудачная попытка обрести счастье. А ты? Помнишь свою первую любовь? Грегори откинулся на спинку стула и замолчал. Фрэнсис не стал давить, не пытался вытянуть из него ответ, лишь осушил стакан и закурил новую сигарету. — В стране Ксанад Благословенной дворец построил Кубла-хан, — задумчиво произнес Грегори, глядя перед собой. — Эту поэму я впервые услышал от Антуана в лицее. Он говорил, что это о спокойном сне. О прекрасном мире, который существует только в словах или в чьем-то видении. Он был настоящим любителем искусства, цеплялся за каждое слово, находя смыслы, которых я бы никогда не увидел. Антуан научил меня любить, и мы пробыли вместе достаточно долго. Пока отец не узнал о слухах, что ходили вокруг меня, и не решил действовать. Грегори сделал паузу, крепко сжимая в руках стакан: — Тогда уже была оккупация. Отец дружил с одним из офицеров гестапо и, как он сам сказал, принял меры, чтобы защитить мою репутацию. Он намекнул ему, что есть человек, подрывающий моральные устои. Антуан не был из обеспеченной семьи. Да чего уж там говорить, он и вовсе был сиротой. Его арестовали, отправили в транзитный лагерь Дранси. Там он и умер. Как мне говорили: от дизентерии и голода. На самом же деле его забили до смерти спустя неделю после ареста. Прознали его статью. Я долго думал о словах отца, — продолжил он, не поднимая глаз. — О том, что деморализация общества происходит из-за таких, как мы. Но я видел, что творили мужчины с женщинами. Видел пьянство, видел жестокость, которая была для них нормой, и не понимал, почему моя любовь считалась чем-то аморальным, а их поведение — нет. Я никогда не забуду испуганные глаза Антуана, когда его арестовывали. Я никогда не забуду, как он из последних сил хотел вырваться. Я никогда… Он не договорил. Веки задрожали, пальцы сжались в кулаки. Он прикрыл лицо руками, судорожно вздохнув, надеясь подавить все, что поднялось внутри. Фрэнсис слушал его с болезненным выражением лица. Он знал, что слова не способны утешить, что боль, прожившая в человеке столько лет, не исчезнет от чужого сочувствия. Но он все же придвинулся ближе, положил руку на его плечо и сжал его несильно. — Я понимаю тебя, — произнес он тихо. Грегори не ответил. Фрэнсис скользнул ладонью к его шее, поглаживая кожу, ощущая, как напряжение в теле юноши ослабевает. — Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это. Моих слов не хватит, чтобы облегчить твою боль, но если тебе когда-нибудь понадобится помощь, если я могу хоть чем-то тебе помочь, просто скажи. Грегори глубоко вдохнул, зажмурился, затем, сжав губы, открыл глаза и взглянул на него. Фрэнсис улыбнулся, не убирая руки, и большим пальцем осторожно стер влажную дорожку на его щеке. Юноша успокоился, но, вместо того чтобы остановиться, одним духом осушил еще несколько стаканов виски. Бутылка опустела больше чем наполовину. — Я заметил, что ты одновременно сторонишься меня и хочешь быть рядом, — медленно начал Грегори, ставя пустой стакан на стол. — Я хочу об этом поговорить. Мне нужно понять, как себя вести, чтобы не задеть твоих чувств и не сделать тебе больно. Я не хочу, чтобы тебе со мной было неловко. Фрэнсис хмыкнул, достал сигарету и закурил, чуть нервно выпуская дым в уже похолодевший воздух. — Дело не в самой близости. И не в том, как она происходит, а в том, что я закладываю в это действие. Ты же понимаешь, что дороги назад не будет для меня? Я не могу похвастаться количеством партнеров, их можно пересчитать по пальцам одной руки. Но всегда, без исключения, за этим стояла сильная привязанность. И на этот раз я хочу, чтобы эта привязанность длилась дольше. Да и, возможно, как ты говорил… попробовать даже устроить так свою жизнь — вдали от всех, на двоих. Как… — Семья. — Да, — Фрэнсис заглянул ему в глаза. — Что-то очень близкое к этому. Я готов отдать всего себя и вложить в это все свои чувства, что у меня еще остались. Но я не уверен, готов ли ты… Точнее, хочешь ли ты этого именно со мной? Я хочу быть уверен, что ты не делаешь это из-за порыва, из-за усталости или одиночества. Ты горячий человек, импульсивный, ты можешь захотеть чего-то сейчас, а через год понять, что ошибся. — Ну, я же сижу здесь, — прокашлялся юноша. — Да и с тобой все по-другому. Понимаю, что словам тяжело поверить, но могу попросить тебя лишь об одном — чтобы ты доверился мне. И я готов ровно так же, как и ты, отдать все, что осталось в моем сердце. — Паршивец, красиво говоришь. — Чего? Да я твоими же словами и сказал! Ты думаешь, я не вижу, как ты сначала пугаешься всего, что связано с привязанностью, а потом все равно идешь вперед? Давай попробуем построить свое маленькое счастье — чтобы не мозолить глаза другим и самим чувствовать себя в безопасности. — И не сбежишь при первой же проблеме? — Видишь, мы уже обсуждаем возможные семейные проблемы. — Тогда давай решим первую: ты сейчас идешь и принимаешь душ. — Я мылся вчера. — Кхм, вот именно. Грегори приподнял бровь, словно ожидал какой-то более возвышенной реакции. — То есть вся наша великая, трогательная беседа о доверии, будущем и маленьком счастье в итоге сводится к тому, что ты отправляешь меня мыться? — Я хочу подходить к семейным вопросам ответственно. — Ответственно. Значит, душ — это теперь вопрос семейного благополучия? — Для начала — да. Если мы собираемся строить жизнь вместе, хотя бы один из нас не должен быть угрозой для здоровья. — То есть, по-твоему, я угрожаю твоему здоровью? — Ты угрожаешь обонянию, — поправил Фрэнсис. — Вот так сразу? После всех признаний? Без жалости? — Жалость у меня закончилась примерно на словах «я мылся вчера». — Но я же прекрасно выгляжу! — Внешний вид — не доказательство чистоты. — Тогда что доказательство? — Запах, — невозмутимо ответил Фрэнсис. Грегори раскрыл рот, собираясь спорить, но остановился и задумчиво принюхался к себе. — Возможно, ты прав. — Я знаю. — Тогда это будет наш первый компромисс: я — душ, ты — терпишь мое пение. — О боги, ты еще и поешь? — В душе — обязательно. Это помогает очистить дух. — Тогда вперед и с песней, — кивнул Фрэнсис в сторону выхода с балкона. — Слушаюсь, лорд Талли, — воодушевленно проскандировал юноша и оставил его одного. — Только не спеши, тщательно там все делай, — проговорил ему вслед Фрэнсис. Оставшись один, он неторопливо убрал стаканы и пустую тарелку; весь сыр, разумеется, достался Грегори, и Фрэнсиса это только радовало. Сыры он не любил, а вот алкоголь — другое дело. Вымыв посуду, Фрэнсис остановился у окна и долго смотрел на сумеречную зарю, окрасившую небо Парижа. Сердце ликовало: с сегодняшнего вечера начнется та жизнь, о которой он так давно мечтал. Жизнь, полная бытовых забот, тихой любви и простого человеческого покоя. Из мыслей его вывел подошедший Грегори. Юноша положил ладони на его плечи, чуть наклонился вперед, позволяя теплому дыханию коснуться его уха, и прошептал: — Ты снова напряжен. Тебе нужно расслабиться. — Меня не покидает чувство, что за нами наблюдают, — хрипло произнес он, не оборачиваясь. Грегори чуть коснулся губами его щеки, едва уловимо, почти невесомо, но достаточно, чтобы Фрэнсис почувствовал, как его дыхание стало прерывистым. — Никто не смотрит. Это всего лишь одна из миллиона квартир в этом городе, — шепнул он, мягко сжимая его плечи. — Но если хочешь, можешь снова проверить замки. Фрэнсис резко повернул голову, стрельнув в него взглядом, в котором смешались раздражение и растерянность. — Снова шутками прикрываешься? — Я и не шучу, — усмехнулся Грегори. — Тебе же самому легче дышать, когда шторы закрыты. Фрэнсис молча отошел к входной двери, запер ее на все замки, затем направился в ванную. Перед тем как скрыться, он бросил на юношу короткий взгляд и медленно закрыл дверь. Грегори лишь усмехнулся про себя, зная, что тот снова пытается сбежать даже не от него, а от самого себя. Эта робость, так не свойственная взрослому, прошедшему войну мужчине, не казалась ему ни глупой, ни раздражающей. Напротив, в ней был момент трогательности, отчаяния и искренности. Он чувствовал к нему не только желание, но и нечто большее — теплое, мягкое чувство, которое люди испытывают только раз в жизни, в юности, когда сердце еще не обожжено разочарованиями. Устроившись на постели, Грегори постукивал пальцами по животу, раздумывая о завтрашнем дне. Каким маршрутом они поедут? Какие места стоит показать Фрэнсису, чтобы в его сердце зародилась любовь к Франции, чтобы человек, всю жизнь живший будто в клетке, смог хотя бы на миг почувствовать свободу? Пребывая в своих мыслях, он даже не заметил, как дверь ванной бесшумно открылась, и Фрэнсис, не произнося ни слова, лег рядом, откидывая одеяло в сторону. Какое-то время они лежали, молча глядя в потолок, каждый погруженный в свои мысли. Грегори слушал его дыхание, чувствуя, как в комнате сгущается вечерняя тишина. Собравшись с мыслями, он повернулся на бок и, увидев, что Фрэнсис не надел ночную рубашку, невольно замер. Тело мужчины, обычно скрытое под слоями одежды, теперь было открыто, податливо мерцая в слабом свете уличных фонарей, проникающем сквозь щели в шторах. Он выглядел иначе — свободнее, мягче, без той тяжести, что обычно застилала его взгляд. Грегори чувствовал, что теперь вся ответственность лежит на нем. Если Фрэнсис не мог сделать первый шаг, то ему придется взять эту роль на себя. Он осторожно скользнул ближе, выжидающе, внимательно вглядываясь в лицо мужчины, давая ему время отступить, если вдруг он передумает. — Я смотрю, ты основательно подготовился. — Да. Ты можешь меня похвалить, ведь я действительно старался, — выдохнул Фрэнсис, прикрывая глаза и складывая руки на груди. — Ты похож на Ленина в мавзолее. — Прекрасно. Именно то, что и следовало сказать в такой момент, — проворчал он. — Что дальше по списку? — Ну… — Грегори сделал вид, что задумался. — «Мумия Талли», «человек-саркофаг», «великое благоухающее наследие империи»… выбирай любое. — Боги… — Фрэнсис прикрыл лицо рукой. — Это ты считаешь подготовкой к близости? — Конечно. Юмор снимает напряжение. — Юмор? То, что ты называешь юмором, обычно вызывает у людей желание сбежать. — Но ты ведь не сбегаешь. — Я терплю. — Сейчас тоже? — Сейчас я хочу, чтобы ты замолчал хотя бы на минуту. — А если я обещаю молчать, но недолго? — Недолго — это сколько? — Около трех секунд. Фрэнсис коротко рассмеялся и покачал головой. — Ты неисправим. — Понятно же, что так интереснее. Если бы я был тихим, серьезным и сдержанным, ты бы умер со скуки. — Я бы, возможно, и выжил, — хмыкнул Фрэнсис. — Но мир точно стал бы тише. А это уже неинтересно. Грегори осторожно коснулся его руки. — Значит, мир пусть шумит. А мы… сделаем вид, что никого вокруг нет. Фрэнсис приподнялся на локтях, тихо выдыхая ему в губы: — Вот это, кстати, звучит лучше. Мне нравится… — Видишь? Я ученик вполне способный. И ты уже не похож на Ленина… — Если ты еще раз скажешь это, я уеду обратно в Англию. — Молчу, — тихо рассмеялся Грегори, поглядывая то на его мягкие губы, то в его темные глаза. — Честно-честно. Все сравнения отменяются. Но осмелюсь сказать, что… — Что? — Что ты красивый. Юноша впервые видел его обнаженным, но в тусклом свете, исходящем от улицы, его взгляд цеплялся за многочисленные рубцы на теле, пока не остановился на самом большом — протянувшемся по боку, грубом и давно заросшем, но все еще выделяющемся на коже. Грегори придвинулся ближе и осторожно провел пальцами по шраму. — Северная Африка, — тихо выдохнул Фрэнсис, опуская взгляд к его руке. — Больно? — Он едва ощутимо нажал на шрам, заглянул ему в лицо, потягиваясь ближе, позволяя их телам соприкоснуться. — Не совсем, но если продолжишь давить, то будет. Но я не скажу, больно мне или нет. — Ну конечно. Галстуки оставляем в Англии, а сдержанность всегда носим с собой, — прошептал Грегори, убирая руку с его бока и поднося пальцы к затылку. Он провел ладонью по отросшим волосам, нащупывая подушечками пальцев грубый рубец. Фрэнсис поддался этому касанию, прикрывая блаженно глаза и прижимаясь к его теплой ладони. — Моя любимая Франция. Под Парижем… — Теперь все становится на свои места, — слабо улыбнулся юноша, убирая с его лица пряди волос. Фрэнсис внимательно посмотрел на него и после секундной паузы, неуверенно протянул руку к тонкому, едва заметному шраму на его шее. — А это? — Моя любимая Франция. Они оба тихо рассмеялись, и Грегори наклонился ближе, касаясь лбом щеки, а после губами его шеи. Фрэнсис тяжело выдохнул и медленно опустился на простыни, утягивая его за собой. — Посмотри на меня. Фрэнсис приоткрыл веки, внутренне готовясь к тому, что услышит. — Я обещаю, что не сделаю тебе больно. Никогда. Если я что-то и сломаю в твоей жизни, то пусть это будет одиночество. Больше ничего. Доверься мне хотя бы на один вечер. Остальное — я заслужу. Фрэнсис молчал, ощущая, как слишком громко бьется сердце, будто этот настойчивый звук мешает ему спрятать то, что давно привык удерживать внутри, и в то же время замечая, что давние страхи, преследовавшие его годами, отступают, не исчезая, но оставляя вокруг достаточно пространства, чтобы дышать ровнее. Он медленно, почти осторожно кивнул, позволяя себе это движение, и Грегори подался вперед, касаясь его губ. Внутри давно назревало понимание, что рано или поздно придется переступить через барьеры, которые так старательно строил вокруг себя, и откладывать этот шаг больше не имело смысла. Ему хотелось довериться, хотелось обрести то спокойствие, которое приходит, когда перестаешь скрывать собственное желание быть услышанным и принятым, и он позволил себе это, крепче притягивая Грегори к себе и позволяя ему нависнуть над собой, будто в этом положении было что-то особенно освобождающее. Их губы соприкоснулись осторожно, с таким вниманием к границе, которую оба долго не решались пересечь, и Фрэнсис впервые ощутил, что поцелуй может существовать без напряжения, не требуя защиты, не вызывая спазма в груди, а вместо этого раскрывая тихое, теплое чувство, которому он долго не находил названия. Теплые ладони юноши коснулись его кожи бережно, медленно, будто Грегори считывал в каждом его движении разрешение продолжать. Фрэнсис ненадолго отстранился, чтобы встретиться взглядом с яркими, наполненными страстным теплом глазами, и, тяжело выдохнув, перехватил его руку. Грегори следил за каждым его жестом так внимательно, что это внимание само по себе растворяло остатки сомнений. Мужчина поднес его ладонь к своему лицу, накрыл ее другой рукой, будто хотел запомнить каждую линию, и едва заметная, нервная, почти болезненная улыбка тронула его губы; он прижал ладонь юноши к своей щеке, ощущая на коже тепло сильной руки, которое казалось необходимым, долгожданным, выстраданным. Юноша не отводил взгляда, вглядываясь в него до тех пор, пока Фрэнсис не позволил себе еще один вдох, и тогда Грегори медленно наклонился, не разрывая зрительного контакта. Увидев, что в глазах мужчины нет ни тени сопротивления, вновь поцеловал его — уверенно, но мягко, с той страстью, которая давно стала для него естественной. Фрэнсис отвечал на прикосновения так, как никогда не отвечал раньше, срывающимся дыханием, нетерпением, желанием удержать мгновение, которое казалось важнее любых слов. Его пальцы сжимали плечи Грегори, скользили по его спине, впивались в волосы, когда новая волна ощущений накрывала его, лишая возможности собрать мысли. Он не верил, что еще способен на такую открытость, что еще может быть нежным и честным в собственных желаниях, но тело реагировало быстрее разума, а разум уже не пытался это удержать. Грегори вел его вперед, уверенно направляя в том ритме, который обоим был нужен, а тело Фрэнсиса дрожало от слишком яркого чувства; юноша шептал его имя тихо, почти на выдохе, и каждый раз, когда он произносил «Фрэнк», внутри поднималось тепло, которое хотелось сохранить, удержать, не отпускать. Фрэнсис слушал этот голос и чувствовал, что это не случайный порыв и не мимолетная близость, а что-то значимое, выросшее из долгого одиночества и наконец нашедшее ответ. Каждое его движение отзывалось в нем новым порывом неконтролируемого желания, дыхание сбивалось, пальцы дрожали на плечах и спине юноши, и, когда это стало почти слишком личным, он со стоном выдохнул: — Стой… Грег, подожди… Грегори тут же остановился, не делая лишнего движения, внимательно вглядываясь в его лицо; в глазах застыло полное терпение, готовность ждать столько, сколько потребуется. Фрэнсис тяжело дышал, пытаясь собрать слова, которые не желали складываться в ясные фразы; он хотел произнести их, хотел оставить в прошлом ту тишину, которая мучила его годами, но голос предательски дрожал. — Я чувствую тебя, — прошептал он, не смея отвести взгляд. Фрэнсис кусал нижнюю губу, бегал взглядом по его лицу, нервно проводя ладонью по взмокшему лбу и всякий раз возвращаясь к этим невероятно прекрасным голубым глазам. К глазам, что стали для него вторым домом, что пробудили в нем давно забытое желание и утраченноe умение испытывать нежность. Чувства, дошедшие до своего предела, вновь заставили его со стоном выдохнуть и почти со слезами прошептать: — Я чувствую тебя и знаю, что ты чувствуешь меня. Грегори прижался лбом к его виску и тяжело выдохнул. Их пальцы сплелись, ладони крепко удерживали друг друга, и Фрэнсис чувствовал, что дыхание становится неровным, голос больше не поддается сдержанности; все произошло так, как должно было случиться. Через некоторое время в комнате установилась глубокая, спокойная тишина. Грегори медленно проводил пальцами по его запястью, запоминал каждую линию на коже; он останавливался на ровных, давно заживших шрамах над венами и всякий раз невольно хмурился, но не задавал вопросов, не вынуждал к объяснениям, только продолжал своим прикосновением подтверждать безусловное присутствие. Фрэнсис, лежа на спине, смотрел в потолок, затем перевел взгляд на окно, где ночной город постепенно затихал, и когда повернулся на бок, чтобы встретиться глазами с Грегори, тот сразу вышел из задумчивости. Он долго всматривался в черты юноши, в глаза, брови, губы, в мягкую линию лица, не в силах отвести взгляд, словно в привычном, знакомом облике каждый раз открывалось что-то новое и нужное. — Грегори, — хрипло произнес он, коснувшись его щеки и медленно проведя пальцами по скуле. Юноша спокойно принял его прикосновение, полностью отдаваясь вниманию. — Мы не из этого мира, — сказал Фрэнсис так болезненно и горько, что юноша невольно выдохнул с той же болью, с какой прозвучали его слова. Фраза задела обоих, однако Грегори не стал опровергать ее, не попытался переубедить; он лишь повторил про себя эти слова, затем наклонился, коснулся губами его щеки, перевернулся на спину и вновь обхватил запястье Фрэнсиса, положив его руку себе на грудь. Фрэнсис прижался лбом к его плечу, закрыл глаза, позволив себе ту свободу, которой лишал себя годами; от него уходили оковы, которые он когда-то сам создал, уходил страх, державший его слишком долго, и растворялись цепи, не позволявшие любить так, как он хотел. Завтра придет новый день, и многое может измениться, но этой ночью, в этом городе, под этим небом он впервые за долгие годы принадлежал самому себе. [1] Столетняя война (1337–1453) — серия вооруженных конфликтов между Англией и Францией за контроль над французским престолом и территориями. Война длилась 116 лет с перерывами и стала одним из ключевых событий средневековой Европы, определив границы и политическое устройство Франции и Англии.