Гроза на заре

Сон у обоих был крепким; страх, накопленный за долгие годы изнуряющего недосыпа, наконец остался позади. Фрэнсис этой ночью не просыпался в холодном поту, не вздрагивал от видений и не вслушивался в тишину в поисках угрозы; он спал спокойно, не размыкая век до рассвета. Грегори, хоть и ворочался, не пробудился ни разу, позволяя телу и мыслям раствориться в безмятежной усталости. Комната постепенно наполнялась светом; солнечные лучи медленно разливались по полу теплым золотистым оттенком, от чего стены делались менее строгими. Грегори, открыв глаза, сразу заметил движение стрелок, упрямо ползущих вперед. Поняв, что пора торопиться, он вскочил с постели и, не заботясь о звуках, на ходу натягивал одежду. Подойдя к кровати, где Фрэнсис все еще спал, он наклонился и осторожно коснулся его плеча. — Доброе утро, — сказал Грегори с тихой усмешкой, наблюдая, как тот пытается прийти в себя. — Нам нужно выезжать сейчас. Дорога займет часов пять, может шесть, зависит от остановок, а потом еще путь обратно до Тура. Если не случится ничего непредвиденного, прибудем домой около часа ночи. Так что просыпайся, Фрэнк. Фрэнсис медленно моргал, слегка покачиваясь вперед; тело сопротивлялось пробуждению и требовало еще хотя бы часа отдыха, но резкий свет из раскрытых штор вынудил его окончательно прийти в себя. Зажмурившись, он поднялся, тщательно заправил постель и скрылся за дверью ванной. На сборы ушло не больше получаса. Грегори привел комнату в порядок, хотя уборка всегда вызывала в нем тихое раздражение. Перед отъездом им предстояло забрать транспорт из дома Саварров. По пути в Пасси юноша суетливо пересчитывал оставшиеся деньги и продуктовые карточки; Фрэнсис же в своей манере несколько раз подшутил над этим и заверил, что при необходимости добавит ровно столько, сколько потребуется. — Подождешь у входа? — спросил Грегори, остановившись у лестницы. Получив кивок, он исчез за дверью, оставив Фрэнсиса одного. Мужчина неторопливо достал сигарету, прикурил и сделал глубокую затяжку; он все еще не до конца проснулся, и легкий табачный дым помогал ему собраться с мыслями. Дом Саварров казался ему чужим и холодным, будто все здесь подчинено строгому порядку, в котором нет места теплу. Горшки, подвешенные над подоконниками, стояли пустыми. Даже в его родовом поместье, несмотря на привычный консерватизм и сдержанность Кроуфорда Талли, был сад, где летом цвели гортензии, жасмин и лилии. Здесь же ощущалась пустота, напоминавшая казенное пространство, и это вызывало легкий дискомфорт. Тем временем Грегори метался по комнате, торопливо сбрасывая в сумку все, что попадалось под руку. Вещей у него было немного — годы войны и постоянные переезды после освобождения приучили жить налегке, и теперь эта привычка облегчала сборы. Запасы чистого белья давно кончились, и даже то, что он складывал в сумку, было далеким от идеала: несколько скомканных маек, пара брюк, потрепанные листы бумаги и продуктовые карточки, убранные в боковой карман. Застегнув сумку резким движением, он огляделся в последний раз. Беспорядок царил повсюду: на столе лежали пустые бутылки, мятая стопка исписанных листов, карандаши, засохшие чернильницы, старые книги, рваные газеты, среди которых поблескивал металлический корпус фотоаппарата. Грегори нахмурился, подошел ближе. Этот аппарат пережил слишком многое — серые улицы Парижа, свадьбу Дидье и Надин, компрометирующие снимки, лица офицеров гестапо. Он открыл отсек, вынул пустую рулетку, бросил ее на пол и аккуратно положил аппарат в сумку, добавив несколько чистых пленок, на которых предстояло запечетлить все, что ждало их дальше. Перекинув ремень через плечо, он быстро вышел в коридор, прислушиваясь к тишине дома. Из кабинета вышел незнакомый мужчина, услышав движение. Высокий, худощавый, он приветливо улыбнулся и, заметив сумку, спросил: — Куда держите путь, месье? — Кто вы? И что здесь делаете? — резко спросил Грегори. — Ваш отец попросил меня забрать отчет об уплате налогов для кафе, — мужчина поднял бумаги, словно подтверждая слова. — Сообщить вашему отцу, что вы уезжаете? — Вы его секретарь? — Можно сказать что-то в этом роде. — И давно работаете? — С начала сентября. Так что мне передать вашему отцу? — Передайте, что я буду в Турени и видеть его не собираюсь. Пусть приезжает только по обстоятельствам, которые не терпят отлагательств. — В Турень по делам? — спросил мужчина, не проявляя особого интереса. — Вас это не касается, — отрезал Грегори. — Прошу меня не беспокоить. Лучше всего оставить в покое навсегда. — Не смею вас задерживать, месье Саварр, — произнес незнакомец, слегка поклонившись. Грегори вышел на улицу, щурясь от яркого солнечного света. Подойдя к автомобилю у обочины, он распахнул задние двери, закидывая сумку внутрь. В этот момент подошел Фрэнсис, наблюдая за его действиями чуть внимательнее обычного. Его взгляд остановился на том, как Грегори аккуратно складывает в багажник канистры с топливом. — У меня два вопроса, — сдержанно произнес он, приподнимая бровь. — Во-первых, как ты управляешь машиной, если тебе девятнадцать? Во-вторых, откуда столько топлива? Разве это не дефицит? Грегори не стал скрывать усмешку, захлопнул багажник, повернулся к нему и надел солнечные очки. — Отвечу сразу на оба. Первое: у меня есть поддельные документы, в них написано, что мне двадцать пять. Второе: мой отец никогда не отличался благородством. Он сотрудничал с людьми, которым совесть заменяли нужные связи и власть. Они снабжали его всем необходимым. Но, — он выдержал паузу, — чтобы ты не спросил третье, отвечу сразу: я не работал на них, как он. Фрэнсис слегка склонил голову набок, и, повторяя жест Грегори, тоже надел солнечные очки. — Ты уже упоминал об этом в Англии, — хрипло произнес он, усаживаясь на переднее сиденье. — И обещал мне рассказать. — Расскажу, ты только не торопись. У нас с тобой вся жизнь впереди, — отозвался Грегори, заводя двигатель. Машина тихо загудела, вырываясь из сонного, безмолвного двора на залитую солнцем улицу. Они сразу направились в продуктовые лавки, заходя в каждую, что попадалась по пути; Грегори истратил половину оставшихся карточек, проверяя списки, пересчитывая нужное и складывая покупки в сумку, чтобы ничего не забыть перед долгой дорогой. Последним местом перед выездом оказался театр де л’Увр. Фрэнсис молча стоял позади юноши и настороженно наблюдал, как тот кладет свежую розу у ступеней, вместо тех, что уже завяли. Один цветок он не убрал — заметил, что тот все еще сохраняет свежесть. — В память о ком-то? — осторожно спросил Фрэнсис, подходя ближе. — Да, — тихо ответил Грегори. — Мы не знаем, где похоронили Селин после того, как ее убили; скорее всего, просто выбросили подальше от глаз, даже не пытаясь придать тело земле. Поэтому мы оставляем цветы здесь. Иногда хочется помнить их. Вот этот, — он кивнул на одинокий свежий бутон, — оставил Дидье. У него сейчас мало возможностей отлучиться: ребенок, второй на подходе, два бизнеса, своих забот хватает. Но он все равно оставляет. Он помнит. — Она играла в этом театре? — Селин играла вместе с братом Дидье — Лукасом. Когда пришли нацисты, Лукаса первым завербовали в Сопротивление, а потом он уже привлек всех остальных. И Селин тоже. Они были любовниками. — А Лукас?.. — Его тоже убили. В сорок третьем, у меня на глазах. И на глазах у Дидье. Но нам нужно было держаться и делать вид, что это ничего для нас не значит. Думаю, в тот момент во мне что-то сломалось окончательно. Фрэнсис на мгновение задержал взгляд на ступенях театра, где покоились две розы, затем снова посмотрел на юношу: — Он был твоим наставником. Ты был совсем юным, и даже мне, в двадцать два, было тяжело выдерживать фронтовую жизнь и поле боя. Трудно представить, что пришлось пережить тебе в свои семнадцать. — Я справился, — Грегори улыбнулся и поднял взгляд. — А теперь мы можем начать наше маленькое путешествие. Париж остался позади, и с каждым километром каменные улицы, гул машин и приглушенная суета утра растворялись, уступая место простору и свету. Грегори, с легкой улыбкой наблюдая за дорогой, неторопливо говорил, чтобы Фрэнсис не отвлекался, а смотрел вперед, на дорогу, позволяя себе наконец насладиться страной, которую так долго ненавидел. Сначала Фрэнсис уткнулся лбом в прохладное стекло и замер, всматриваясь в открывающиеся перед глазами долины. Холмы, одетые в зелень, протянулись вдоль горизонта, а на их склонах раскинулись цветущие поля, переливающиеся оттенками желтого, лилового и розового. Сквозь приоткрытое окно проникал теплый ветер — он не бил в лицо резкими порывами, а мягко ласкал кожу, обвивая шею, скользя вдоль щек, вплетаясь в волосы. — Открой полностью, — негромко произнес Грегори, похлопав его по плечу. Фрэнсис повернул ручку и распахнул окно. Он высунулся наружу, прикрыл глаза, и ладонью поймал ветер. В этот миг ему показалось, что он почувствовал настоящий запах свободы. Не запах улиц, дыма и сырости, как в Лондоне, а аромат цветов, пыльцы, свежей земли и увядающей травы. Здесь все было другим. Здесь было светло — не от ламп и электрических фонарей, а от самого неба. Здесь было тепло — не от печей и каминов, а от земли, прогретой солнцем. Здесь было просторно — не в величии построек, а в широте горизонта, к которому тянулось сердце. Фрэнсис позволил себе улыбнуться. Ветер играл с его волосами, поднимал края рубашки, проникая под ткань и обволакивая грудь теплым дуновением, от которого тело расслаблялось, а мысли становились яснее. Взгляд скользил по холмам, по полям, по дальним линиям горизонта. Франция перестала быть территорией боли, предательства и памяти, от которой он отворачивался; сегодня она стала местом, где можно жить без необходимости прятаться за выученными масками. И сейчас, когда дорога тянулась вдаль, петляя между цветущих лугов, когда теплый ветер приносил запах травы, цветов и влажной земли, а рядом сидел человек, подаривший ему спокойствие, Фрэнсис ощущал, как растворяется последняя тяжесть, дрожащая глубоко внутри. — Почаще улыбайся! — громко сказал Грегори, перекрывая гул ветра. Фрэнсис откинулся на спинку сиденья, прикрыл окно, оставив узкую полоску для прохладного воздуха, и посмотрел на юношу, прикуривая сигарету. Грегори, всегда неряшливый, свободный от строгости и внешних условностей, казался существом, созданным для движения — не для замкнутых комнат, правил и порядков. Он жил так, как хотел сам, не подчиняясь отцу, не выстраивая себя под ожидания знакомых, не пытаясь понравиться тем, чье мнение ничего не значило. Его вела вперед собственная воля — беспокойная и порывистая, и именно эта независимость, эта неукротимость становилась его силой. Фрэнсис готов был забыть о безбашенности юноши, о привычке разбрасывать вещи и не заботиться о порядке. Он принял это в Грегори. Принял и то, что рядом с ним мир казался другим. Грегори, не видя взгляда, но ощущая его, улыбнулся шире, постукивая пальцами по рулю. — Я слушаю внимательно, лорд Талли. Какие указания или вопросы у вас есть для меня? — проговорил он с легкой насмешкой, не поворачивая головы. — В голове слишком много мыслей. — Что же, — начал Грегори, склонив голову набок, и, закрыв свое окно, добавил: — Остановимся на том, что ты чувствуешь меня. — Не слишком удачное выражение, — пробормотал Фрэнсис, а на щеках вспыхнул предательский румянец. — Пожалуй, самое искреннее признание, которое я мог услышать от тебя. Фрэнсис затянулся, на секунду прикрыв глаза, вспоминая ощущение — ладони, скользившие по его спине, дарившие тепло по телу, где каждый миллиметр будто оживал. Юноша, словно прочитав его мысли, положил ладонь на его колено, наклонившись ближе. Фрэнсис мгновенно отстранился, отводя руку, и пересел ближе к окну, отрезая любую возможность для дальнейшей фамильярности. — Контролируй свои шаловливые ручки. Я понимаю, у тебя еще все кипит — возраст подходящий. Юность, она, конечно, прощает все. Но я этот этап давно прошел. — Ну не знаю. Вчера ты превзошел все мои ожидания. Я и не думал, что ты способен на такие откровенные взгляды, и не только. Зачем так долго сдерживал себя? Мужчина взглянул на него через опущенные очки, и в глазах вспыхнула насмешка — не злая, но и не снисходительная. — Я привык к порядку. Во всех смыслах. В спальне одно дело, а за ее пределами — другое. — Теперь держу руки на руле, — с показной серьезностью сказал Грегори, сжимая пальцы на ободе. — Все будет так, как прикажет лорд Талли. Слушаюсь и повинуюсь, сэр. Они замолчали, позволяя дороге и солнцу заполнить собой пространство, вглядываясь в холмы, что простирались до самого горизонта. Поля открывались перед ними медленно, постепенно, как будто Франция сама шептала: «Смотри и запоминай». Грегори первым нарушил тишину: — Как тебе вид? По-моему, прекрасно. Правда? — Обманывать было бы глупо. Здесь действительно красиво. В Англии иначе. Я помню топи, туманы, сырость и холод. Там все замирает, природа в вечной сдержанности. А здесь мир дышит, оживает. Я не удивлен, что ты так хотел мне это показать. — Благодарим Черчилля, де Голля и Рузвельта за то, что в конце концов решились освободить эти земли. — Ты правда веришь, что они были теми, кто на самом деле их освободил? — Конечно нет. Эти земли освобождали такие, как ты. Такие, как Лукас. Обычные люди, которые жили идеей свободы. Подумай сам, что может быть хуже для француза, чем лишиться свободы. Это настоящий кошмар. Хуже него разве что… — Я думал, худший кошмар для француза — если у него отнять сыр и вино, — сдержанно усмехнулся Фрэнсис, наблюдая, как с полей поднимается легкая пыль, освещенная солнцем. — Не жужжи, — хлопнул его по плечу Грегори, расплываясь в улыбке. — С твоими аристократическими шуточками далеко не уедем. Я говорю о свободе, а не о ваших изысках. Помню, как мечтал о ней, как и все вокруг. Может, ты заметил, но я и мои друзья — люди слегка открытые. — «Слегка открытые» — мягко сказано, — рассмеялся Фрэнсис. — Скорее уж, чересчур. Я рос в обществе, где сдержанность была правилом. Это то, чему нас учили с детства. — А мы росли среди тех, кто знал цену свободе. Нас не учили бояться слов и взглядов. Мы говорили, смеялись и чувствовали, как хотели… Фрэнк, ты ведь учился на офицера, получил звание, прошел Египет, Ливан, потом Нормандию. Ответь честно — ты умеешь ругаться? Мужчина, ожидавший услышать вопрос совсем иного рода, удивился, нахмурился, почесал затылок, слегка усмехнувшись: — Я знаю пару словечек. — Но ты не используешь их в повседневной жизни, — заметил Грегори, лениво постукивая пальцами по рулю. — Даже со своим взводом я старался привить уважение и идею сдержанности. И, знаешь, они со временем прониклись доверием и сами начали придерживаться этого. Мы старались выглядеть достойно, хоть и среди крови. Но один случай все изменил. Фрэнсис прищурился, затянулся сигаретой и выдохнул с усилием. — После попытки насилия солдатами из другого взвода в отношении мирного населения я потребовал трибунала. Меня развернули и отправили обратно в Англию. Тогда я впервые разочаровался в идеалах, о которых слышал на лекциях офицерского колледжа. Если даже я сломался, не знаю, что происходило в их головах. — Голос государства всегда орет громче собственной воли, — хрипло сказал Грегори, — особенно если твоя жизнь простая и строится по чужим правилам. Ты ведь сам жил точно так же. — Да. Жил, — выдохнул Фрэнсис, сняв солнечные очки и повернувшись к нему. — И будь уверен, — я больше так не хочу. — А как ты хочешь? — Хочу как сейчас: сидеть с тобой в этой машине, гадать, не закопаешь ли ты меня где-нибудь на повороте, если подвернется удобный случай. Или, может, отвезешь в красивое место. А может, снова выкинешь что-то безумное. Вдруг ты тот еще умалишенный? — Ну, если и схожу с ума — то только по тебе, Фрэнк. Так что расслабься и наслаждайся поездкой. С ума я умею сходить красиво, — проговорил Грегори с лукавой улыбкой, скосив на него взгляд из-под очков. Фрэнсис тихо усмехнулся, покачал головой и отвернулся к окну. Грегори же не переставал улыбаться, сохраняя на лице привычную легкость, но внутри него в тот момент кольнуло чувство совести. Он хотел сказать правду, но страх быть отвергнутым останавливал его. Страх потерять момент, свободу, которую они наконец обрели вместе и стать разочарованием в его глазах, ведь он мнил себя тем единственным, кто смог помочь ему побороть страх, и таковым он хотел оставаться навсегда. Машина замедлила ход и свернула на узкую проселочную дорогу. Дорога петляла среди полей и лесополос, пока, наконец, не привела их к старой деревушке. Воздух был чистым, в нем не чувствовалось пыли или смога, лишь свежесть и запах трав, душистых и теплых. Птицы щебетали в кронах деревьев, кузнечики стрекотали у самых ног, и все вокруг казалось дышащим, живым. Фрэнсис медленно выбрался наружу, защелкнув дверцу за собой, и обвел взглядом местность. Он молча проследовал за Грегори, который отворил ворота, жестом пропуская его вперед к церкви. — Не говори мне, что ты идешь, прости господи, молиться. — После всего, что я видел, у кого-то надо просить прощения. — А есть за что? Грегори не сразу ответил. Лишь поднял глаза и, ускоряя шаг, произнес: — За многое. Здесь я нашел ответы на свои вопросы. После войны я думал уйти в монахи. Отгородиться от всего, что сделал, но понял — я слишком запачкан для этих стен. Место чистое, а я — нет… Ты если хочешь, можешь подождать меня. Грегори вошел в прохладное пространство церкви, а Фрэнсис остался снаружи. Стоять без дела было тягостно, и он ощутил непреодолимое желание закурить, но в нем боролась нерешительность. Он шагнул за забор, остановился у машины и, облокотившись о капот, прикурил, выпуская медленно дым. Юноша остался наедине с собой, присел на первую попавшуюся лавку, согнувшись, обхватил руками колени и уставился на распятие, которое возвышалось перед ним. Ему захотелось встать, выбежать, прокричать правду Фрэнсису — честно, пусть больно, но он знал: эта правда разобьет того, кто и без того всю жизнь был ранен. Фрэнсис казался сильным, собранным, гордым, но за всей его выправкой скрывался человек чувствительный, уязвимый, тот, кто привык быть в одиночестве. Разбить его сердце означало вырвать у него надежду. И Грегори не мог этого допустить, потому что сам уже не был прежним. Он сжал руки в замок, и в этот момент услышал шаги. Вскинув голову, он увидел отца Натаниэля. Лицо священника озаряла мягкая улыбка. — Добрый день, отец, — Грегори поднялся, уважительно склонив голову. — Я пришел за благословением. — Конечно, сын мой. Подойди ближе. Грегори шагнул к нему, сложил руки и опустил голову. Священник тихо прочел молитву, возложив ладонь ему на темя, и отступил. — Как поживает Исидора Дюбуа? — С ней все хорошо, — ответил Грегори с легкой улыбкой. — Она поступила в институт и по-прежнему поддерживает тех, кто пострадал от оккупации. Живет для других, но и о себе не забывает. — А он? — Я приехал, чтобы сообщить это вам лично, — тихо сказал Грегори, взгляд его потемнел. — Французские власти подтверждают, что Лоренцо Дюран мертв. — Последний ребенок Жозефины мертв, — с горечью выдохнул священник, отворачиваясь. — Я, кажется, стал забывать, как он улыбался… — Я тоже. — Но когда-нибудь мы встретимся с ним в мире ином. — Вы точно его увидите. Юноша кивнул в знак прощания и повернулся к выходу. Натан остановил его: — Передай привет Исидоре, Дидье и Надин. Скажи, я всегда рад буду их видеть. — Обязательно, отец Натаниэль, — отозвался Грегори, не оглядываясь, и шагнул на свет улицы, оставляя позади полумрак церкви. Фрэнсис, лениво докуривая сигарету, заметил его издалека и с легкой улыбкой уселся в машину. Юноша быстро занял водительское место, завел мотор, и вскоре они вновь выехали на дорогу, оставляя за спиной монастырские стены. — Никогда бы не подумал, что ты ищешь утешение в религии, — пробормотал Фрэнсис, взглянув на него искоса. — Она действительно помогает тебе? — А ты не веришь? Я думал, что аристократы придерживаются церковных укладов и морали. — Я не верю в Бога. После всего, что я увидел, я не смог примирить милосердие с тем, что творилось на земле. — Ты судишь о милосердии сам или все же читал Писание? — Я читал Библию в детстве, когда учился в Итоне. Запомнил одну вещь: Бог даровал людям свободу, а потом наслал на них всемирный потоп, потому что они вели себя не так, как он ожидал. Слишком капризный небожитель, на мой вкус, — усмехнулся Фрэнсис, закуривая новую сигарету. — Может, он был не капризным, а просто вспыльчивым. Кто знает, ведь и он учился смирению, как и люди. Раз уж мы созданы по его подобию. — Я всегда думал, что гнев — удел Лукавого. Так учили в тех же школах. — Мой отец считает иначе. Он говорит, что если гнев праведен, то он не является грехом. — Похоже, твой отец сам себя богом считает. — Ах, какая богохульная реплика. Лорд Талли, вы же верите в гороскопы, астрологию, гадание на картах. Но неуважении к Богу?.. — Слышал о Луи де Вольфе? — прищурился Фрэнсис, выпуская струю дыма. — Нет, это кто? — Астролог, работал на разведку. Союзники использовали его, чтобы фабриковать предсказания и морально подавлять нацистов. Служил в MI5. — Это, случаем, не секретная информация? — усмехнулся Грегори. — Думаю, тебе можно доверить ее. Так что в определенной степени астрология принесла миру пользу. — А что твои религии говорят о жизни после смерти? — О жизни после смерти, — усмехнулся Фрэнсис, чуть расслабляясь. — Разве то, что происходит сейчас, не жизнь после смерти? — Ты прав. Но тело не вечное. Что происходит с душой? Фрэнсис медленно выдохнул, вращая сигарету между пальцами; пепел держался на краю, не осыпаясь, и этот маленький баланс позволял ему сосредоточиться. — Ты замечал, — начал он тихо, — как иногда болит душа? От горя, от счастья, от переполненности, которая не умещается внутри. Люди говорят, что сердце вырывается из груди. Но дело не в сердце. Это душа пытается вырваться из тела, когда нагрузка становится слишком тяжелой или, наоборот, слишком яркой. Внутри нее есть память о месте, где ей легче. О месте, где нет тяжести дыхания и боли, которую приходится терпеть здесь. Она кричит тебе, что ей плохо здесь, а когда мы счастливы, ты чувствуешь что вот-вот взлетишь. В христианстве душа стремится в рай. В буддизме — к нирване, к освобождению от всего, что удерживает. В индуизме — к мокше, к прекращению нескончаемого круга и возвращению к источнику. В иудаизме — к будущему миру, где человек соединяется с тем, что больше него. У разных культур разные названия, но стремление одно. Душа хочет оказаться там, где ей хорошо. — Значит, если есть место, где ей хорошо, то есть и Тот, кто дает ей этот покой? — Я стремлюсь найти тот источник, которому душа принадлежит. Надо понимать, что душа больше походит на попутчика. Ей приходится жить здесь, но она все равно помнит, что когда-то была свободной. И когда человек чувствует боль в самой глубине, это напоминание. Душа пытается вернуться туда, что считает домом. — Ну то есть ты ищешь рай? — В твоем понимании — да. Но не тот, который описывают известные религии. Рай в христианстве — это итог, конечная точка пути души. А я ищу не конец, а возвращение домой. Это значит, что когда-то моя душа уже там была. — Дом… — Вот скажи, почему, когда две души соприкасаются, человеку бывает настолько хорошо, что дыхание становится свободнее? — Ну… потому что любят, наверное. — Именно. Источник в любви. И этот источник — как след, который душа несет с собой. Он и есть то, что позволяет однажды вернуться домой. А мгновение, когда две души сливаются, дает почувствовать этот дом. — А у тебя… по твоей задумке… мы хотя бы там встретимся? — Личность стирается. Душа — это не человек, а поток без лица и имени, сгусток любви, который движется дальше. — То есть ты меня там не вспомнишь? — Грег, это не христианский рай. Там нет воспоминаний, нет привязанности, которая держит человека здесь. — Ну тогда я предпочитаю верить в христианского Бога, чтобы встретиться с тобой там, а не раствориться. Ты бы не хотел того? — Привязанность мешает душе возвыситься. Но в христианстве все устроено иначе. Поэтому если твой Бог существует, то мы, возможно, действительно встретимся. Только в Аду, — сказал он с тихой улыбкой, выбрасывая окурок в окно. — Твой христианский Бог не слишком уж нас любит. — Отец Натаниэль говорил, что мужеложество неправильно трактуют. Что речь шла о насилии, а не о любви между двумя людьми, и сам по себе этот порыв не грех… — Он просто хотел тебя утешить, — отмахнулся Фрэнсис. — В Писании все куда прямее. Там нет различия между тем, что ты называешь любовью, и тем, что они называют грехом. Текст не делает поправку на чувства. Левит пишет прямо: мужчина, лежащий с мужчиной, делает мерзость. Павел повторяет: это грех, отдаляющий от Царства. На протяжении веков церковь читала этот текст буквально, без всяких поправок на любовь. Они не спрашивали, почему человек чувствует притяжение, что у него внутри, что он хочет построить с тем, кого любит. И все, что придумал твой Натан, — не богословие, а попытка защитить тебя от столкновения с тем, что говорит его собственная книга. Но если открыть Библию и читать ее так, как она написана, там не будет ни малейшего утешения для нас. Там нет места, где сказано: «любовь между мужчинами — чиста», «Бог принимает это», «душа важнее пола». Ничего подобного. Грегори молчал долго, а потом отчаянно выдавил: — Значит, Бог действительно против нас? — В том, что свято для тебя, мы являемся самым настоящим порождением порока. Неважно, насколько это несправедливо или насколько не совпадает с тем, что ты чувствуешь. Писание не пытается понять человека. Оно устанавливает границу, и впрочем, всегда это делало. — Значит, мы будем гореть в Аду. Кстати, какой круг там для нас уготовлен? — хрипло рассмеялся Грегори. — Если придерживаться христианской традиции, то для нас не придумали отдельного круга. Там все проще. Человек, который живет во грехе и не раскаивается, просто не проходит дальше. Это походит на состояние полного отделения. — То есть даже круга не заслужили. Обидно. — Для Писания мы не отдельная категория. Мы просто те, кто отвернулся. Так это звучит в их логике. Да и в Писании нет идеи, что человек может любить и при этом не вписаться в правила. Им до безумства необходимо, чтобы даже любовь строилась по правилам. — А ты все равно не злишься. — Я давно принял, что те книги писали люди, которые были уверены, что понимают Бога лучше всех. А люди редко бывают милосердны. — Но если они правы… то ты и правда веришь, что мы окажемся там? — Если они правы — мы и так уже там. — Но как же круги ада? Это все миф? — «Божественная комедия» Данте не является каноном для церкви, — спокойно ответил Фрэнсис. — Но если хочешь понять, где бы мы оказались по этой системе, давай разберемся. Ты убивал? Я не буду осуждать. Мы прошли войну. Говори как есть. — Да, — выдохнул Грегори, почти неслышно. — Испытывал гнев? Гордыню? Лень? — Да. — Был алчным? — Нет. Никогда. — Чревоугодие? — Нет… — Про похоть мы оба знаем, что спрашивать не нужно. Итак… у тебя собраны все смертные грехи, кроме двух. И теперь главный вопрос: ты раскаиваешься за все? — За убийства — да. — А за мужеложество, ну или обобщенно: похоть? За все, что связано с этим? — Если я раскаюсь за мужеложество… то меня сейчас не должно быть рядом с тобой. — Тоже верно. Значит, по Данте ты проходишь через несколько кругов сразу. Гнев. Убийства. Похоть. Но есть один нюанс: Данте считал, что степень страдания зависит не от самого греха, а от того, насколько человек цепляется за него, и насколько он держит грех внутри, не желая честно признать свою ответственность. — То есть, если я не раскаиваюсь полностью, меня кидают на дно? — Не совсем. Если ты не раскаиваешься — тебя не отпускают. Но если раскаиваешься лишь выборочно, то ты оказываешься между кругами. Не там, где мучают, но и не там, где принимают. Это как бесконечный коридор. — Значит… я ни туда, ни сюда? — Мы оба — ни туда, ни сюда. По твоей вере и твоему Богу у тебя еще есть шанс на спасение. А как по мне — все это просто попытка людей разделить то, что никогда не сможет быть разделено.  Так что не волнуйся. Если где-то и есть Ад, то мы туда попадем вдвоем. Я из него не уйду. Будем плясать под дудку чертиков. Если нам удастся их развеселить, то глядишь и для самого Дьявола будем шутами. — Звучит как хорошая перспектива. — Для таких, как мы, Грег, лучше перспективы не придумаешь. Там хотя бы никто не будет спрашивать, почему мы сидим слишком близко друг к другу. — Но замечу сразу, — ухмыльнулся Грегори, — чертики тебя не полюбят, потому что ты не умеешь шутить. Фрэнсис резко снял солнечные очки: — Это говорит человек, который шутит про Ленина в мавзолее во время близости? — Ну вот, — протянул Грегори, — я уверен, что сам Сатана уже приготовил для меня отдельное место рядом с собой. Буду там сидеть с каким-нибудь… — Он щелкнул пальцами, пытаясь вытащить из памяти хоть одно имя, — …ну, с каким-нибудь демоном… этим… как его… Фрэнсис откинулся на спинку сиденья и, не глядя на него, произнес тоном преподавателя, который никак не может смириться с невежеством аудитории: — Астаротом. Вполне подойдет. Демон праздности и пустых разговоров. Тебе с ним будет неплохо. Будете сидеть, ты рассказывать бессмысленные истории, он — зевать от тоски. Гармония. — Астарот? Так вот как ты обо мне думаешь? — Грег, я думаю о тебе куда лучше, чем «демон праздности». — А в какой компании будешь ты? Раз ты такой знаток, выбирай сам. Не хочу сидеть в Аду один. — Мне подойдет Вельзевул. Он, по крайней мере, ценит порядок. И, в отличие от тебя, не оставляет грязные кружки на столе. Один из тех, кто когда-то считался богом, прежде чем его превратили в демона. Управляет распадающимися структурами, гниющими системами, но при этом терпеть не может хаос. Парадоксально, но факт. Я думаю, ему бы понравилось контролировать все, что ты раскидаешь по его Аду. — Представляю, — рассмеялся Грегори. — Ты с Вельзевулом, сидите такие вдвоем, пьете чай с молоком, он пытается объяснить тебе, как правильно организовывать адские архивы, а ты споришь, что его система непрактична. — Вообще-то, — ответил Фрэнсис с показной серьезностью, — у него довольно строгий подход. Ты бы удивился. Вельзевул один из тех, кто любит все структурировать. У него есть свои списки — кто куда идет, какие мухи за какими душами закреплены, сколько отчетов нужно сдать. С ним можно разговаривать как с администрацией. — И я стою рядом с Астаротом… который, как ты сказал, демон праздности? — Не только, — уточнил Фрэнсис. — Он отвечает еще за пустословие, самодовольные речи и чрезмерную уверенность в себе. Подумай об этом. — Фрэнк! — Ты сам выбрал себе демона, — пожал плечами Фрэнсис. — Я просто улучшил описание. — Ладно, — Грегори откинулся на спинку сиденья, — а кто тогда пьет с нами чай? Ну если уж мы попали в Ад, там же не только двое… — Люцифер бы точно не пришел. Он слишком гордый для чаепитий. А вот Маммон мог бы заглянуть. Демон алчности, поклонник блеска, красивых вещей, золота. Он сидел бы напротив нас, аккуратно раскладывал монеты на столе и с недовольством смотрел, как ты расплескал молоко в чашку. — Чудесная компания. Праздность, порядок, алчность и безнадежная попытка налить чай ровно. — И еще был бы Левиафан, — продолжил Фрэнсис, которому понравилось рассуждать. — Демон зависти. Но он бы не пил. Просто сидел рядом и наблюдал, как все остальные делают это лучше, чем он мог бы. — А что с демонессами? — оживился Грегори. — Лилит бы не пришла. У нее другой круг общения. Она предпочитает тех, кто умеет думать самостоятельно. А ты… — Я-то что? — Ты шутил про Ленина в мавзолее в самый неподходящий момент. Лилит бы вышла из комнаты. — Значит, — подытожил Грегори, — чайный вечер в аду выглядит так: ты сидишь с Вельзевулом и обсуждаешь правила, а я болтаю с Астаротом о всякой ерунде, Маммон пересчитывает свои деньги, Левиафан тихо завидует, а Люцифер, бедный, стоит в дверях и думает, где он таких набрал. — И все это, — заметил Фрэнсис, — потому что ты один раз пошутил про Ленина. — Не один. Я еще дважды шутил, ты просто не слышал. — Так тому и быть. В Аду нам действительно найдется компания. И, что самое смешное, нам там будет спокойнее, чем здесь. Да… Нам там будет спокойнее. Путь их был легким, наполненным солнцем, запахом табака и шелестом ветра, что врывался в открытые окна. В машине царила приятная усталость путешественников. Они проезжали деревни и поля, где воздух был свеж и пах сеном. Время от времени они останавливались, чтобы размять ноги и перекусить. Ели быстро — ломали батон хлеба, делили куски, запивая водой, и снова трогались в путь, уезжая все дальше от цивилизации, все глубже к дикой природе. Когда солнце стало клониться к горизонту, окрашивая небо в глубокий оранжево-синий оттенок, и тени деревьев стали удлиняться, они достигли цели. Дорога вывела их к побережью. Фрэнсис молчал, вглядываясь в открывшийся пейзаж. Перед ними простиралась прибрежная равнина, поросшая короткой травой, из-под которой пробивались редкие желтые цветы. Мужчина вышел из машины и потянулся, ощущая, как ломит спина. Грегори же, не тратя времени, закинул на плечо ремень от фотоаппарата и принялся настраивать объектив, ища нужный ракурс. Фрэнсис замедлил шаг, чувствуя, как дыхание замирает в груди. Его взгляд зацепился за то, что открылось перед ними, и он невольно ахнул, приоткрыв рот от удивления. Впереди, словно выросший из воды, стоял замок, окутанный легкой дымкой и подсвеченный мягкими лучами заходящего солнца. Аббатство Мон-Сен-Мишель — монументальное сооружение, возвышающееся на скалистом острове, окруженное гладкой поверхностью воды и извилистыми дорожками, которые вели к нему. Его башни и стены были покрыты золотистыми отблесками, а шпиль тянулся к небу, в попытке коснуться самого неба. На берегу, прогуливались люди — такие же, как они, путешественники и местные. Кто-то наблюдал за морем, кто-то сидел на песке, провожая солнце взглядом. — Та самая неповторимая и знаменитая крепость — замок Мон-Сен-Мишель, — торжественно произнес Грегори. Глаза Фрэнсиса не отрывались от величественного аббатства, что стояло посреди воды, как нерушимый страж времени. Красота, открывшаяся перед ним, была неподдельной, в ней не было ни вычурности, ни показной роскоши — то была сила природы, сдержанная рука человека и история, вплетенная в каждый камень. Он видел много замков, странствуя по Англии, но этот он запомнит навсегда. Грегори с легкой улыбкой наблюдал за выражением восторга, постепенно озарявшим лицо Фрэнсиса. Юноша знал, что Мон-Сен-Мишель не был похож ни на один другой замок, ни на одну крепость, какую мог видеть Фрэнсис в своей жизни. Величие этой скалы, высящейся над прибоем, заключалось не только в ее архитектуре, но и в смысле, вложенном в название: неприступная крепость. Этот остров казался вне досягаемости времени и бедствий. По тропе, что вилась вдоль берега, проходила пара — молодая девушка с рыжеватыми волосами и мужчина в светлом берете. Они тихо смеялись, обмениваясь замечаниями о том, как мягко и ярко вечернее солнце озаряет берег и отблесками ложится на воду. Грегори, уловив момент, повернулся к ним и, легко улыбнувшись, подошел ближе. — Простите, не сделаете ли нам снимок на память? Девушка с радостью согласилась, взяв у него фотоаппарат. Грегори, не теряя времени, вернулся к Фрэнсису, который все еще стоял, завороженно вглядываясь вдаль, на очертания башен. — Идем, надо увековечить момент, — с легким азартом сказал он и, подбежав, обнял его за плечи, прижимаясь вплотную. Мужчина едва заметно вздрогнул от неожиданности и невольно смутился. Грегори же беззаботно, как всегда, широко улыбнулся, вытянув руку вперед с поднятым большим пальцем. Мужчина перевел взгляд на фотоаппарат, затем на юношу и, неловко опустив руки к груди, тоже поднял большие пальцы вверх. Грегори поблагодарил девушку за помощь и, пожелав ей с спутником приятного вечера, неспешно вернулся к Фрэнсису. Он уселся на сухую траву, вытянул ноги вперед и откинулся назад, опираясь руками о землю. Лицо его озаряло спокойствие, а глаза все еще сверкали от удовольствия. — Ты был похож на ребенка, — хохотнул Грегори, глядя в сторону замка. Фрэнсис с сомнением посмотрел него и, сдержанно хмыкнув, присел рядом, скрестив ноги. — Просто все произошло неожиданно. Мало ли, что они могли подумать, — с тенью тревоги пробормотал он. — О, Фрэнк, — протяжно вздохнул юноша, — многие друзья обнимаются за плечи. Это обычный жест, не несущий за собой ничего предосудительного. Ты надумываешь. Расслабься, — он мягко похлопал его по спине, — выкури еще сигарет тридцать, а лучше сорок, чтобы совсем задышать огнем. А потом посмотри на звезды. Он кивнул в сторону вечернего неба, где медленно сгущались сумерки, и среди них уже мерцали первые звезды — яркие, холодные огоньки. — Кстати, раз уж мы о них заговорили, — Грегори вытянул руку вперед, указывая на небо. — Вот это что за звезда? А вот та? А вон та, справа? — Ты издеваешься, да? — А ты не астролог? Где же твои познания? — с невинной насмешкой продолжал Грегори, снова ткнув пальцем вверх. — Давай-давай, назови хоть одну. Я жду. Фрэнсис, тяжело вздохнув, покачал головой, но не мог не улыбнуться, наблюдая, как юноша с детской непосредственностью продолжал забавляться. — Лира, — спокойно произнес мужчина, наклоняясь чуть ближе к Грегори и указывая на самую яркую точку на небе, окруженная дугой созвездия. — Или, как ее еще называют, Арфа Орфея. Орфей был величайшим поэтом древнегреческих мифов. Его арфу, по преданию, подарил сам Аполлон. Когда умерла его возлюбленная, Эвридика, Орфей спустился в царство мертвых, чтобы вернуть ее. Его музыка растрогала даже Аида, и тот сжалился, позволив ей выйти на свет живых, но с одним условием: Орфей не должен был оглядываться, пока не покинет пределы подземного мира. Как часто бывает у влюбленных, он не выдержал, оглянулся и потерял ее навсегда. После смерти Орфея его арфа была вознесена Зевсом на небо в знак уважения к его таланту. Она стала символом любви и искусства, и потому сияет ярче других. Грегори не перебивал, всматриваясь в небо и прислушиваясь к каждому слову. — А вот это созвездие, — продолжал Фрэнсис с возникшим воодушевлением, очерчивая на небе слабую квадратную фигуру, — Пегас. Волшебный крылатый конь, рожденный из крови Медузы Горгоны, когда ее убил Персей. Пегас был оседлан Беллерофонтом, героем, который победил Химеру. Но Беллерофонт возгордился и захотел взлететь на Олимп. За это Зевс сбросил его на землю, а Пегас остался на небе — верный, чистый, неприкосновенный. Легенда гласит, что этот звездный квадрат — часть туловища Пегаса. — Это уже не астрология, это уже настоящий урок мифологии, — тихо проговорил Грегори, смотря на небо. — Ну, не зря я сидел за партой. Что-то я там все же запомнил, — сдержанно усмехнулся Фрэнсис и повел взглядом по небосводу. — Солнце уже зашло, а значит… — Он начал оглядываться, ища нужную группу звезд. — Вот, смотри, — указал он, очерчивая замысловатый изгиб. — Созвездие Скорпиона. Оно связано с Орионом, охотником-гигантом, который хвастался, что уничтожит всех зверей на Земле. Артемида послала Скорпиона, чтобы наказать его за гордыню. Скорпион убил Ориона, и оба были помещены на небо. Когда восходит Скорпион, Орион скрывается. Это символ вечного противостояния гордости и справедливости. В сентябре последний шанс увидеть это созвездие. — Удивительно, — сказал Грегори, чуть наклоняясь вперед. — Эти истории нужно записать. Я использую их для романа. — А я буду твоим редактором, — с мягкой усмешкой бросил Фрэнсис и тут же смутился, отвернувшись к горизонту, где небо оставалось синим, еще хранило последние отблески уходящего дня. Они сидели недолго, пока воздух не начал наполняться прохладой. Земля под ногами остывала, ветер становился ощутимее. Вскоре они поднялись. — Давай я поведу. Ты, наверное, устал, — предложил Фрэнсис, подходя к машине. — У меня документы настоящие, в отличие от некоторых. Мне на самом деле двадцать пять. — Слушаюсь, сэр, — согласился Грегори, доставая из бардачка карту и расправляя ее на коленях. — Я буду твоим путеводителем. Фрэнсис занял место за рулем. Он завел двигатель, бросил взгляд на дорогу, которую жестом указал Грегори, и плавно тронулся с места. Мотор тихо урчал, фары прорезали сгущающиеся сумерки. Их путь лежал обратно — через все то, что подарило этот день, через запахи трав, морской воздух и предвкушение тихой ночи. — Тебе удобно? Руль-то слева, — устало спросил Грегори, опираясь головой о стекло. — Не волнуйся. Я могу и справа, и слева, — спокойно ответил Фрэнсис, бросая на него короткий взгляд. — Ты выглядишь уставшим. Может, поспишь? — А кто будет говорить, куда ехать? — Мы же держим путь на Турень? — Верно, сэр, — зевнул юноша. — Тогда спи, молодой человек. Указатели не должны соврать. Фрэнсис устроился в кресле удобнее, слегка приоткрыл окно и закурил. Одной рукой он уверенно держал руль, а между пальцев другой тлела сигарета; рука лениво сжимала ручку коробки передач. Грегори, как и ожидалось, уснул сразу. Первые два часа прошли в молчании. Фрэнсис следил за дорожными указателями, пустынной трассой, и ловил лицом ветер, врывающийся в приоткрытое окно. Он не думал, лишь прислушивался к ровному урчанию двигателя, мягкое шелестение шин по асфальту и дыхание ночи. Усталость разливалась по телу, но сон не брал верх. Он научился побеждать его еще во время войны, когда нужно было держаться на ногах, даже если казалось, что все внутри хочет рухнуть. Небо было ясным, с редкими облаками. Оно не сияло, как небо Египта, где звезды были яркими и многочисленными, но и не скрывалось за тучами, как в Англии, где часто царила серая мгла. Небо здесь искало равновесие. Фрэнсис остановил машину у обочины и вышел на дорогу. Тело ныло от долгого пути, поясницу ломило, и он потянулся, разминая затекшие мышцы; затем закурил, опираясь спиной на машину и подняв взгляд вверх. Высоко в небе мужчина заметил едва различимую дымку, тонкую и светлую, что тянулась над горизонтом. Это был Млечный Путь — неяркий, не ослепительный, но все же настоящий. Он хотел поделиться этим вслух, рассказать еще одну легенду, но рядом никого не было. Плечи опустились, он глубоко затянулся и остался в тишине. Через несколько минут Грегори вышел из машины, подошел, все еще сонный, и остановился рядом. Он не сказал ни слова, только оперся на машину, смотря на небо, которое теперь принадлежало им обоим. Фрэнсис посмотрел на заспанное лицо юноши, на слегка отекшие веки, взъерошенные волосы, и тихо рассмеялся. — Воронье гнездо, — констатировал он, снова вскидывая взгляд к звездному небу. Грегори не ответил, лишь повторил за ним движение, задумчиво вглядываясь в небосвод. — Это то самое созвездие Лиры? — хрипло спросил он, указывая пальцем на одну из ярких звезд, свет которой отдавал холодной синевой. — Именно. — История у нее действительно лучшая, не так ли? — Истории придумывают люди, они наделяют смыслом то, что раньше было просто точками света. В этом, наверное, и есть смысл жизни. Мы ищем значение даже там, где его нет, потому что не можем иначе. Так и с людьми. Только мы решаем, кто в нашей жизни важен, кому придавать значение, а кого оставить безымянным. Он бросил сигарету на утоптанную землю и медленно потушил ее ботинком, глядя на дорожную пыль. Ночь вокруг была теплой, небо по-прежнему тянулось над ними темным куполом. — Я никогда об этом не задумывался, — тихо сказал Грегори. — Не знаю почему, но подобные размышления обычно приходят к девушкам лет в десять. Мужчины начинают думать об этом ближе к тридцати, а некоторые и вовсе никогда. — Твоя сестра тоже постигала истоки мироздания в таком возрасте? — Чуть позже, — усмехнулся Фрэнсис. — В одиннадцать она уже рассказывала мне, чем животные отличаются от людей. Сердце Грегори на мгновение остановилось. Мысли его метнулись в прошлое, к лицам и голосам, которые не давали ему спать даже в мирное время. Юноша с трудом прочистил горло, прежде чем спросить шепотом: — И чем же отличаются? Я, наверное, так и не понял. Фрэнсис отвел взгляд от неба и посмотрел в темноту дороги. — У людей есть выбор. Животное не решает, убивать или нет, когда оно голодно. Если хочет спать — ищет укрытие, ложится и засыпает. Если пришло время уйти — уходит. Если нужно продолжить род — начинается гон, и все происходит. Им движет инстинкт, и оно не спорит с ним. У животных нет сознания, нет осмысления самого себя. Он замолчал, пальцы машинально скользнули к зажигалке, но он не достал сигарету, только сжал ее в ладони, продолжая говорить: — А у человека есть выбор. Он может не есть неделю, или съесть недельную норму за раз. Может идти в путь без причины, просто потому что не хочет оставаться. Лежать в кровати и молчать, или не спать всю ночь, запивая тревогу алкоголем. Мы решаем убивать или нет, ждать или уйти, любить или отвернуться. — Если человеком управляет инстинкт? Например, инстинкт самосохранения или стремление оставить после себя потомство? — Грегори почесал затылок и взглянул на Фрэнсиса с искренним любопытством. Мужчина широко улыбнулся, закуривая сигарету и прикрывая глаза. — Скажи мне, Грегори. Если бы инстинкты были действительно главной движущей силой, построили бы мы общество, которое существует сейчас? Давай разберемся на примере инстинкта самосохранения. Все знают, что алкоголь убивает. Почему люди умирают от алкоголизма, зная об этом? Почему люди совершают самоубийства? Почему идут на войну, осознавая, что могут умереть? — Может, ты и прав, — пробормотал Грегори. — Но желание продолжить род ведь откуда-то появляется, не просто же так. — Начну с простого. Если у человека и существует такой инстинкт, почему он способен его подавить? Целибат — не редкость. Люди сознательно отказываются от близости по этическим или религиозным соображениям. Солдаты в армии активно использовали контрацепцию, и не только из-за страха подхватить заразу. Если бы размножение было инстинктом, мы бы не пошли против этого с такой настойчивостью. Контрацепция, аборты, отказ от семьи — все это осознанные решения. Грегори открыл было рот, чтобы возразить, но Фрэнсис не останавливался: — Да, есть те, кто все же рожают детей. Ты уверен, что это всегда желание передать свою кровь, а не долг перед семьей, не стремление к наследию или к социальной стабильности? Животное не задает себе вопросы. У человека же семья — это проект, и он не походит на слепое следование инстинкту, а является осмысленным действием. Фрэнсис замолчал, закурил сигарету и тихо пробормотал: — И последнее. Это, к слову, теория Изабеллы, но я с ней согласен. Существует гомосексуальность. — Я ждал, когда ты к этому перейдешь, — усмехнулся Грегори. — Если бы я был животным, мое тело служило бы единственной цели — продолжению рода. Самки выбирают лучших самцов, чтобы произвести на свет сильнейших. В этом суть — продолжить сильный род. Но я человек. Я люблю мужчин и не могу изменить этого. Я не способен передать свою кровь, но я способен любить. Значит, для меня близость не функция, а выражение чувств. Таких, как я, как ты, — много. И если бы я мог любить женщин, я бы это сделал, но не могу. А значит, мы были рождены с другим влечением, вне биологической программы. Мы не машины. — Он положил ладонь на грудь Грегори, затем стукнул себя по груди. — Мы — доказательство того, что человек вырывается за пределы природы. Мы, проклятая богами плоть, из которой вырывается дух. — Допустим, мы особенные. Но желание все равно существует, — не сдавался Грегори. — Мужчина, который отдает свое начало женщине, и женщина, которая… — Женщина, у которой единственная цель в жизни — это вынести потомство? — Фрэнсис поперхнулся дымом, перебивая его. — Наслушался отца? — Не только. Но ты рассказываешь интересно. Почти убедил. — Животное не задумывается о близости так, как это делают люди. Много ты видел дворовых собак, которые веками писали поэмы о любви? Для меня интимная связь — это самый искренний диалог, какой только может быть. Если я сейчас поцелую тебя, это будет не желание оставить потомство, а желание быть понятым и принятым. Он отступил от машины и встал напротив Грегори, закинув голову назад, вглядываясь в звездное небо. — Вот и весь итог. Человек не бог и не животное. Он на границе между природой и духовным, и задача каждого — освободиться от оков природы, принять свою суть и идти дальше. — Тогда дай мне выразить то, что словами не передать. — Грегори сделал шаг к нему и легко поцеловал, отстраняясь. — Ты понял меня? — Понял. Лучше, чем любое слово, — пробормотал он смущенно, отворачиваясь к машине. — Уже за полночь. Нам ехать еще долго. Грегори сел на пассажирское сиденье, и Фрэнсис повел машину вперед, ныряя фарами в темноту дороги. Юноша не спал. Его мысли возвращались к словам Фрэнсиса, к тому, как он говорил, к тому, как умел говорить — без лишнего, но так, что каждое слово оставляло след. Его черта размышлять о жизни, говорить без умолку, привлекала его, пока он сам был готов слушать часами. Он положил руку поверх его ладони на руле и тихо проговорил: — Я чувствую тебя, Фрэнк. Фрэнсис кашлянул, чувствуя, как щеки, шея, уши вспыхивают от жара смущения. — Я тебя тоже, Грег. Они ехали в тишине, изредка прерываясь на разговоры о ночном небе, когда Грегори, не отрываясь от окна, задавал вопросы о мифах Древней Греции, а Фрэнсис с явным удовольствием делился легендами. Около четырех утра они свернули с главной дороги и в течение часа двигались по извилистой проселочной тропе, пока на горизонте не показался небольшой дом, окруженный полями, холмами и лесом. Грегори указал на дом и кивнул: — Мы на месте. Фрэнсис остановил машину, выключил двигатель и, тяжело выдыхая, вышел наружу и, потягиваясь, упер ладонь в поясницу. — Здесь прохладно, — тихо произнес он, поеживаясь и потирая плечи. Мужчина подошел к дверце багажника, достал сумки с вещами, аккуратно поставил их на землю, захлопывая дверь. Грегори в это время уже вынимал пакеты с продуктами, прижимая их к груди. — В доме еще холоднее. Но сейчас растопим и будет тепло, — бросил он через плечо, поднимаясь по каменным ступеням. Фрэнсис следовал за ним, не торопясь. Он медленно оборачивался, разглядывая окрестности: низкие холмы укрывались утренним туманом, лес стоял в отдалении, а над ним поднималось светлеющее небо. Мужчина улыбнулся про себя, ощутив спокойствие, которое, казалось, исходило не только от природы, но и от самого дома. Здесь их никто не найдет, не будет назойливых взглядов, и никому не будет дела до их жизни. Грегори, возясь с ключом, открыл замок. Он вошел первым, оставив пакеты у стены, снял со столика спички и стал зажигать керосиновые лампы и свечи, стоявшие по периметру. — Жить будем вне цивилизации, — отозвался он, улыбаясь. — Электричества здесь нет, отапливаем камином, свет — только от керосинок и свечей. Фрэнсис взял у него лампу за металлическую рукоять и пошел за ним. — В двадцать пятом, когда отец начал зарабатывать, он провел сюда водопровод и сделал санузел. Но теплой воды все равно нет. Надо подогревать на печи, — продолжал Грегори, ведя его по коридору. Прошли через узкий проход, где вдоль стен стояли тумбы и вешалки, после вышли в гостиную, совмещенную с кухней. Возле окна стоял деревянный стол и несколько стульев, у дальней стены располагалась печь, а напротив него маленький диван. — Это гостиная. Тут не разгуляться, но тепло держит хорошо, — открыл первую дверь. — Там санузел, маленький, но удобный. — Он распахнул следующую дверь. — А это спальня. Фрэнсис заглянул внутрь. Двуспальная кровать, детские ясли, небольшой шкаф, окно, затянутое пылью. — Вот такой был у нас дом. Надеюсь, тебя не смущает, что здесь не так, как в городе. Но можно привыкнуть. — Я спал четыре месяца в пустыне. Ел сухари, запивал чаем с песком и вшами. Меня ничто уже не сможет сломить, — бросил Фрэнсис, проходя в комнату и ставя сумки у стены. — Прекрасно, — усмехнулся Грегори. — Я отнесу продукты в погреб, растоплю печь, а ты располагайся. Он хлопнул его по плечу и скрылся в коридоре, по пути зажигая лампы и свечи, наполняя дом мягким, живым светом. Фрэнсис, освещая путь лампой, подошел к детским яслям и медленно провел рукой по пыльной деревянной перегородке. Ясли чуть качнулись от легкого прикосновения, издав тихий скрип. Мужчина нахмурился, переводя взгляд на всю комнату. На тумбочке, рядом с кроватью, стояла рамка с фотографией, покрытая слоем пыли. Фрэнсис протянул руку, провел пальцами по стеклу, и, когда слой пыли рассеялся, на фото проявилось лицо — крохотный мальчик в коротком комбинезоне, сидящий на коленях у женщины. Щеки у ребенка были полными, лицо — округлым, губы почти терялись на фоне пухлоты, а светлые волосы, уложенные набок, лежали послушными прядями. В маленьких ручках он крепко сжимал погремушку, а большие глаза смотрели в объектив, светясь тем самым живым блеском, который Фрэнсис уже знал. Он перевел взгляд на женщину — глаза те же, светлые, широко распахнутые. Волосы короткие, словно подстриженные в спешке, неровно. Их вид вызвал в Фрэнсисе странное, болезненное подозрение: волосы не были подстрижены по желанию, их будто вырывали с корнем. Сзади, за женщиной и ребенком, стоял мужчина с густой бородой и суровым выражением лица. В его взгляде читалась сдержанность, которая напоминала Фрэнсису самого себя, но в этом взгляде не было ни мягкости, ни тепла. Только строгость и безразличие. — Отец растолстел, не так ли? — донесся за спиной юношеский голос. Фрэнсис не сразу отозвался, продолжая смотреть на фотографию. Грегори подошел ближе, поставил сумку у кровати и расстегнул молнию. Содержимое сумки вывалилось с легким звуком: все было скомкано и сбито. — Только не делай вид, что у тебя иначе, — Грегори неловко почесал затылок, заранее оправдываясь. Фрэнсис молча опустился на колени у своего чемодана, открыл его и, не спеша, распахнул крышку. Внутри вещи были сложены аккуратно. Чистые майки, идеально выглаженные рубашки, брюки, свернутое нижнее белье. Слева — несколько томиков стихотворений Шелли и Кольриджа, рядом — несколько упаковок сигарет, коробки спичек, пепельница, карандаши, чистые листы бумаги, бинокль, фляга, папка с документами, бритва, зубные щетки, мыло. Грегори поджал губы, усмехнулся и присел рядом, устало вытягивая ноги вперед. — Ты переезжать собирался? Это точно трехдневное путешествие? — Грегори с недоверием вытащил из его чемодана папку с бумагами, быстро пробежался глазами и, подняв брови, хмыкнул: — Завещание? — Никогда не знаешь, что может случиться. Лучше быть готовым заранее. Грегори рассмеялся и принялся загружать свои вещи в первый ящик комода. На ходу он достал из нижней части чистое белье и заправил постель — расстелил простыню, надел наволочки, натянул пододеяльник. Все это он делал с той же небрежной скоростью, с которой собирался в путь. — Все, готово. Ложимся. — Он быстро скинул обувь, усаживаясь на край кровати. — Разденься хотя бы, а я пойду умоюсь, — улыбнулся Фрэнсис, качая головой. Переделать этого юношу под себя — задача из разряда невозможных. Забрав зубную щетку и пижаму, он вышел из спальни. В гостиной уже мерцал теплый свет, печь неторопливо прогревала стены. Пламя отражалось в стеклянных колбах ламп, оставляя на потолке подрагивающие блики. Фрэнсис вернулся быстро, устало рухнув на кровать и сразу же сдавленно застонал, вновь хватаясь за поясницу; тянущая боль разливалась от позвоночника к плечам. — Решил, что умереть сейчас будет лучшей идеей? — сонно пробормотал Грегори, поворачиваясь к нему и щурясь в тусклом свете. — Я вполне имею основания жаловаться на боли в спине, — угрюмо пробурчал Фрэнсис, едва шевелясь. — Это называется старость, сэр. Подложи вот это. — Юноша вытащил из-под своей головы подушку и положил ее рядом. Фрэнсис, не споря, принял подушку и, повернувшись на спину, подложил ее под поясницу. Лицо его смягчилось, он блаженно выдохнул, скрестив руки на груди и прикрыв глаза. — Ты очень похож на свою мать, — тихо произнес мужчина, почти не размыкая губ. — Даже не скажешь, что мы с ней похожи на истинных арийцев? — отозвался Грегори тем же сонным тоном, возвращая ему старую фразу. — Скажу одно — вы оба очень красивые. Грегори повернулся к нему лицом и, закинув руку на его живот, уже ускользая в сон, произнес глухо: — Помнишь, я говорил тебе, что она умерла? — Помню, — едва слышно ответил Фрэнсис, открывая глаза и поворачивая голову к юноше. — Это из-за отца. Он издевался над ней: таскал за волосы, избивал, срывал на ней всю злость, а я только смотрел. Фрэнсис, полностью проснувшийся от услышанного, всматривался в лицо Грегори. — Сколько тебе было? — Не помню точно. Лет восемь. После ее смерти я ушел в книги, спрятался там. Они стали моей отдушиной. На самом деле, я всегда был тихим ребенком. — А во время войны? — спросил Фрэнсис шепотом. — Совсем другим. Лучше тебе не знать. Спи крепко, Фрэнк. — Грегори провел рукой по его груди, не дожидаясь ответа, провалился в сон. Фрэнсис лежал, глядя в потолок. Дом был тих, лишь потрескивали угли в печи. Тепло разливалось по комнате, а на груди у него лежала родная ладонь. Мужчина несильно сжал пальцами его запястье, чувствуя умеренный пульс, только так и смог заснуть. Для них утро наступило в полдень. Фрэнсис проснулся первым и не хотел тревожить юношу. Тот спал крепко и было бы настоящим преступлением после вчерашней дороги заставить его подняться. Фрэнсис переоделся тихо, не издав ни звука, и, прикрыв дверь спальни, вышел на улицу. Свежий воздух встретил его запахами влажной листвы, травы и прохладного утра. Он закурил, прислонившись плечом к деревянному косяку, и сдержанно улыбнулся, вдыхая тишину, которую не нарушал ни гул машин, ни голоса прохожих. Только бескрайняя природа окружала дом. Покончив с сигаретой, он вернулся в дом и распахнул настежь окна, впуская в комнаты дневную свежесть. Спустившись в погреб, он достал продукты и принялся готовить завтрак для двоих. Он знал, что при всей своей неряшливости и непредсказуемости, Грегори не справился бы с этим делом — вчерашняя дорога тому подтверждение. Один батон хлеба оказался их единственным союзником. Из полей доносилось пение птиц, которое звоном разносилось по дому, наполняя тишину живым дыханием. Грегори появился вскоре — босой, заспанный, прикрывая нос рукой и по пути капая в него лекарство. — Вот это утро, — усмехнулся он, заглядывая через плечо. — Доброго дня, сэр. Ты умеешь готовить? Я вот — нет. — Я и не рассчитывал на твою помощь, — Фрэнсис обернулся, протянул ему тарелку и спокойно добавил: — Держи и ешь. С утра лучше не спорить. — А где поцелуи? Или это не по-английски? — Если хочешь по-французски, то будь по-твоему. Фрэнсис быстро коснулся его щеки и отошел к столу, где стояли две чашки и еще дымился чайник. Он сел, не поднимая взгляда, и сделал глоток горячего чая. — Ну поцеловал, так поцеловал. Вот это по-французски! Какая страсть! Я сейчас упаду от волнения, — рассмеялся Грегори, усаживаясь напротив и выглядывая в окно. — У нас все впереди. Я уже морально готовлюсь. — Все впереди? Значит, ты планируешь остаться здесь надолго? — А ты не хочешь? — Фрэнсис посмотрел ему в глаза. — Извини, я не спросил. — Нет. Вовсе нет, — сразу отозвался Грегори. — Сколько захочешь, столько и пробудем. Хоть всю жизнь. Мне… — он запнулся, опуская взгляд, но тут же вновь поднял глаза и улыбнулся, — мне просто радостно от мысли, что ты будешь рядом. — Ешь, а то остынет, — сказал он приглушенно, не желая показывать, как сильно внутри откликнулись эти слова. Они позавтракали, и Фрэнсис, не оставляя шанса ускользнуть от обязанностей, отправил Грегори мыть посуду, а сам тем временем застелил постель и протер пыль с полок, тщательно прочищая все, что казалось недостаточно убранным. Педантичность была его верной спутницей, и он, быть может, впервые признал это как положительное качество, которое дала ему жизнь. Ближе к вечеру они взялись за работу. За домом, под брезентом, лежали толстые, высохшие бревна, и солнце палило им в спины, пока они с усилием пилили древесину, раз за разом опуская пилу, а затем кололи ее; вскоре перед ними выросла внушительная гора поленьев, сложенная под навес. Грегори все время сбивался с ритма, фыркая и жалуясь на жар. Фрэнсис работал молча и сдержанно, не жалуясь; только иногда вытирал рукавом пот со лба. Когда дрова были наколоты, они умылись холодной водой, переоделись и скромно перекусили, как и привыкли за эти дни. Вечером они вышли из дома и устроились на холме. Снизу открывался вид на долины и леса, небо медленно окрашивалось в огненные цвета заката, и редкие облака тянулись полосами, расходясь дымчатыми следами. Грегори сидел в предвкушении, почти как мальчишка, зная, что сегодня снова услышит о звездах и мифах, которые Фрэнсис рассказывал по его просьбе. Когда светило окончательно исчезло, небо быстро наполнилось звездами. Свет городов здесь больше не мешал — только черное небо и бесконечное число звезд, рассыпавшихся над ними. Грегори вдруг с тихим вздохом лег на спину в траву и раскинул руки, вглядываясь в небосвод. — Я никогда не смотрел на звезды с таким интересом, пока ты не начал рассказывать обо всем этом. Совсем забыл, что за каждой скрыта история, легенда, — произнес он, улыбаясь. Фрэнсис улегся рядом, положив руки под голову, наблюдая за теми же звездами. — Так часто бывает. Ты живешь своей жизнью, не замечая чего-то, и люди, входящие в нее, указывают на то, чего ты раньше не видел. Каждый приносит с собой что-то новое. Или помогает избавиться от того, что больше не нужно. — Например, как я пришел и теперь ты не пьешь каждый час? — Точно, — усмехнулся Фрэнсис. — Я выпивал лишь два раза, когда уехал из дома. Даже не заметил. Раньше не мог прожить и минуты без выпивки. — То было раньше. А сейчас — звездное небо, — проговорил Грегори, подвигаясь к нему вплотную. — Небо здесь такое же, — начал Фрэнсис. — Смотри, это облачко, вытянутое вдоль горизонта, это Млечный Путь. — Он провел рукой в воздухе, очерчивая его границы. — А вот рядом, видишь звезду? Яркая, но немного овальная, с легкой дымкой. Она находится рядом с Пегасом. Видишь этот квадрат? Это и есть Пегас. А рядом — Андромеда. В 1923 году Хаббл доказал, что это не звезда, а целая галактика. Самая близкая к нам. Ее видно невооруженным глазом, и ее наблюдали еще с античных времен. — Целая галактика? Как и наша? — Да. И раз ее видели с древности, конечно, есть и легенда. — Опять Зевс кого-то разместил на небе? Похоже, небо у него было как доска почета, — хмыкнул Грегори. — Или казни. Та же Кассиопея, вот, — указал Фрэнсис на ломаную линию звезд, — она там в наказание. Была царицей, красивой, но слишком гордой. Однажды заявила, что она и ее дочь Андромеда красивее всех морских нимф, а те, как известно, принадлежали царству Посейдона. Они пожаловались, и он, конечно же, разгневался. — Ах, эти женские разборки о красоте, — рассмеялся Грегори, и Фрэнсис ответил коротким смешком. — Все начинается с красоты и заканчивается наказанием. Посейдон послал на их царство морское чудовище. Правитель обратился к оракулу, и тот велел принести Андромеду в жертву. Ее приковали к скале, но спас ее Персей. — Персей, как я понял, парень был хороший. — Вот его созвездие, над Кассиопеей, — воодушевленно приподнялся Фрэнсис, очерчивая фигуру в небе. — Похоже на фигуру человека. Если всмотреться, можно разглядеть человека со щитом. — Почему древние люди были такими умными? Все так выверено, продумано. — Еще бы. Персей как раз возвращался после победы над Медузой Горгоной. Увидел Андромеду и, конечно, влюбился. — Конечно, с первого взгляда. Если бы мне нравились девушки, я был бы неразборчив. Они же прекрасны. Понимаю Персея. — В таком случае тебе бы достался Дионис. — Дионис скорее твой, судя по любви к выпивке. — Нет, это скорее твой, судя по привычке меня постоянно трогать за причинные места. — Так что дальше? — усмехнулся Грегори, глядя на него. — Персей спас Андромеду, использовав голову Медузы против чудовища. А потом счастливая жизнь. — Счастливый конец? Это не про греческие мифы. — Я еще не закончил. Гордыню Кассиопеи не забыли, и Зевс в наказание вознес ее на небо, усадив на трон вниз головой. — Это что, голова? — резко сел Грегори, вглядываясь в звезды. — Первую половину ночи она висит вниз головой. Эдакое унижение. — Зевса явно больше задела ее гордость, чем нимф. А Андромеда? — Ее тоже поместили на небо в память о страданиях из-за слов матери. Она теперь окружена всеми участниками той истории: Кассиопеей, Персеем, Пегасом. У Андромеды и Персея родился сын — Перс. По легенде, от него пошли персы. — Откуда ты все это знаешь? — серьезно спросил Грегори. — Сколько тебя не слушай — каждую ночь новое приключение по звездному небу или философский трактат. — После войны я записался в астрономический клуб. Там и коротал время. Все остальное — результат одиночества и постоянных мыслей. Иной раз это было единственным, что удерживало меня от уныния. Фрэнсис смотрел на Грегори, сложив руки на груди, и не мог оторвать взгляд от юношеских черт его лица. — Сэр, вы хотите меня поцеловать? — Я хотел спросить, может, ты хочешь что-то рассказать мне? А то говорю только я. — Как и обещал. Но, с твоего позволения, я скажу это на французском. На английском я не сумею передать то, что чувствую. — Давай тогда условимся, что будем говорить по-французски все время, — поддался теплому чувству Фрэнсис. — Мне не привыкать. Грегори кивнул в знак согласия и уставился в ночное небо. Несколько секунд молчания тянулись, и он заговорил тихо: — Думаю, надо рассказать, чем я занимался во время войны. Все началось с того, что мой отец держал публичный дом. Незаконный, конечно. Фридрих, оберштурмбаннфюрер гестапо, использовал его, чтобы шантажировать парижан. Например, был один банкир, очень умный, но он любил подростков. Ему дали то, чего он хотел, а потом начали шантажировать. Ты знаешь, при таких режимах никто не устраивал разбирательств, а убивать каждого специалиста было невыгодно. Проще было держать на крючке. Он сделал паузу, не глядя на Фрэнсиса. — Девушки… нет. Не девушки. Девочки. Их похищали из домов, убивая свидетелей в виде родственников, их дома продавали, выручку присваивали себе. Ни одна из них не пошла бы туда добровольно. Отец искал выгоду во всем. Сам он нечасто их трогал, но насилие было в каждом углу. Исидора… — он запнулся, сжимая ткань майки. — Я понял, — тихо сказал Фрэнсис. — А что делал я? Помогал отцу. Записывал имена офицеров и гражданских, кто приходил туда. Но помимо этого я ухаживал за девочками после ночей, после которых они не могли даже двигаться. Я просто слушал приказы, отрешенный от всего, что видел. Переменилось все, когда ко мне стал чаще заглядывать Лукас и рассказывать об Анутане, якобы тот был еще жив и Лукас может мне помочь его вызволит из Дранси; я был слишком наивным, потому поверил и стал делать все то, что нужно было для Сопротивления. Дидье же играл роль предателя семьи. Он должен был казаться своим, чтобы никто не заподозрил его связи с братом. Он прикрывал всех, кто работал на Лукаса. Лоренцо Дюран, их дядя, делал аборты в подсобке заведения. Грегори сжал кулаки и с трудом выговорил: — Когда Исидора потеряла много крови, отец приказал бы ее добить. Тогда я впервые осмелился и попросил у Лоренцо помощи. Он спас ее, забрал к себе и дал ей шанс начать сначала. Потом Лукаса убили, Селин тоже. Я, Дидье, Надин и Исидора спасали тех девушек, которых приговаривали к смерти, но все равно я становился черствым. Удивляться смерти перестал. Работал еще активнее, особенно после высадки в Нормандии. Фотографировал, записывал все — имена, побои, преступления. Но все сгорело в тот день, когда поднялось восстание. — Фридриха в итоге отправили под трибунал? Грегори приподнялся на локтях, нахмурился и быстро проговорил: — Его не арестовали. Я убил его. И я убил его сына. Он был молод, совсем мальчишка, но в тот момент я был так зол. На все. На тех, кто лишен человечности. За мою страну, за мой город, за то, что они натворили. Я не выдержал и выплеснул все, что копилось внутри. Каждый день я сожалею, но понимаю, что изменить уже ничего нельзя. Отец же не сел в тюрьму — он заключил сделку с правительством. А я теперь живу с мыслью, что вся та борьба, мучительная и долгая, оказалась напрасной. Грегори умолк, тяжело сглатывая. Сердце билось быстро — он знал, что мог бы сказать больше и почти решился на правду, на признание, которое носил в себе все это время, но Фрэнсис опередил его. Мужчина коснулся его лба, осторожно убирая сбившиеся пряди с лица; взгляд его был полон понимания и сострадания. — Знаешь, я тоже совершал поступки, которые противоречили совести. Но то время ушло. Та жизнь закончилась. Для меня она больше не существует, и я не хочу возвращаться туда даже в мыслях. Ничего не изменилось с той минуты, как я сказал тебе, что больше не хочу воевать. Это была правда. Я не хочу слышать имен, вспоминать даты, видеть бумаги, подписанные на крови. Я просто хочу жить. И вижу, что того же хочешь и ты. Нам пора оставить все, что было, там, где оно и должно быть. Грегори расслабился и улыбнулся так, будто эта улыбка давалась ему с трудом. Он наклонился ближе, взглянул ему в глаза и прошептал ему в губы: — Спасибо, Фрэнк. — Я не имею права тебя осуждать. Все, что я могу, — это помочь справиться с твоими терзаниями. И если ты поймешь, что есть то, в чем я могу помочь тебе — скажи. Я сделаю. Под ночным небом, пока землю пронизывал холодный ветер, звезды становились свидетелями их свободы и чувств. Мир сужался до дыхания, до прикосновений, до тепла, в котором не было места воспоминаниям. Грегори стремился забыться — убежать от прошлого, скрыться от мыслей, раствориться в прикосновениях и находить в объятиях Фрэнсиса успокоение. А Фрэнсис, переживший долгие годы одиночества, не мог насытиться близостью. Он хотел вновь и вновь чувствовать и ощущать, потому что впервые в жизни рядом был человек, который сделал шаг навстречу, позвал его к себе и решился впустить в свою жизнь без страха и сомнений. Это было больше, чем желание — это было счастье, быть желанным.