Гроза на заре

Первые дни пролетели незаметно. Все время уходило на устройство быта и распределение обязанностей, хотя они старались оставить в распорядке дня хоть небольшой, заметный отдых. В первую очередь они решили совместить приятное с полезным. По утрам они просыпались, быстро завтракали и брали несколько ведер и удочки. Выходили на заре, когда птицы щебетали, сопровождая их путь по лесу. Речка, над которой склонялись деревья, текла неглубоко, прозрачная до самого дна, где свет ложился на округлые камни ровным теплым бликом. Вода двигалась медленно, почти лениво, образуя широкие зеркальные плоскости, которые дрожали лишь тогда, когда по ним пробегал утренний ветер. С обеих сторон кроны деревьев смыкались над руслом так тесно, что издали казалось, будто речка течет по длинному коридору, вырезанному природой. Листва глушила эхо, делала пространство замкнутым и теплым, а звук шагов в воде растворялся почти сразу. Дно было слегка песчаным, кое-где пересыпанным камушками. Вода у берега доходила до колен, позволяла идти свободно и чувствовать под ступнями прохладу, пробуждавшую лучше любого утреннего кофе. Там, где солнце пробивалось между кронами, свет ложился мягкими пятнами. Клев был щедрым. На быстрых участках, где течение собирало воронки света, попадалась резвая речная форель с живыми красными точками вдоль бока. Чуть ниже, под нависшими ветвями, держался голавль, а к полудню, когда солнце поднималось выше и вода в мелких плесах начинала искриться, тянулась стая плотвы; ее серебристые спины мелькали почти как отражения. Они ловили до полного восхода солнца, складывали рыбу в ведра и распределяли улов по дороге домой. Грегори взял на себя заботу о людях в городе: относил часть на рынок, где уже знал тех, кому рыба нужнее всего. Раздавал рыбу старикам, вдовам, семьям, оставшимся без кормильцев, и всегда возвращался с ощущением, что сделал хоть что-то правильное. Остальное они оставляли себе, но и эта часть требовала заботы. Чтобы рыба не испортилась, Фрэнсис разделывал ее сразу, едва переступив порог. На деревянной доске, которую он выносил во двор, он очищал брюшко, удалял внутренности, промывал холодной водой. Крупную рыбу он слегка подсаливал ровным слоем, чтобы задержать влагу и сохранить плотность мяса, затем перекладывал ее веточками тимьяна и укладывал в глубокую глиняную миску, накрывая чистой тканью. Так она могла простоять несколько часов в прохладном углу кухни, пока они готовили ее к ужину. Иногда Фрэнсис подвешивал выпотрошенные туши в тени северной стены на крючок. Если улов был небольшим и разделка занимала мало времени, Фрэнсис, не дожидаясь Грегори, брался за мелкую уборку и за починку того, что требовало внимания. Так обшарпанные стулья, из которых торчали занозы, становились удобными и безопасными. Печка, чья поверхность отлупливалась и трескалась, была полностью облеплена глиной, которой на берегу реки было в избытке. Крышу он тоже укрепил плотнее. Пусть юноша и сделал все, что мог, но при маленьком дожде приходилось ставить ведро посреди гостиной, под потолком, откуда медленно капала вода; эту проблему быстро удалось решить. Когда дом был уже полностью обустроен, Фрэнсису оставалось лишь разбирать старые вещи и наводить чистоту в шкафах. Именно тогда в его руки попалось маленькое сокровище — коробка с поломанными каштановыми человечками, сохранившимися в семье со времен чьего-то детства. Выкидывать он их не стал: фигурки были слишком трогательными в своей простоте. Он решил, что починить их будет совсем несложно, и, захватив несколько стеклянных банок, ложку и корзину, ушел в лес. Фрэнсис шел вдоль тропы, пока не увидел на соснах темные капли, блестевшие на солнечных пятнах. Смола после летней жары становилась плотнее и тягучее, и ее можно было снимать прямо с коры маленькими прозрачными комками. Именно такую смолу в деревнях использовали вместо клея: она размягчалась от тепла и схватывалась, когда остывала. Фрэнсис аккуратно собирал ее ложкой в стеклянную банку, выбирая самые чистые слои, где не было хвои и коры. Когда он уже собирался возвращаться, взгляд упал на низкие кусты, где распускались фиолетово-синие колокольчики и несколько ярко-желтых полевых цветов. Подобные лепестки можно растолочь в мягкую пасту и получить простейшую краску. Он сорвал немного цветов и положил в корзину. Дома он разложил все на кухонном столе. Смолу зачерпнул металлической ложкой и подержал над свечой, пока она не превратилась в густую массу. Цветы он растер в стеклянной банке до мягкой рыхлой пульпы, добавил каплю воды и немного золы, чтобы закрепить оттенок. Получилась неожиданно яркая паста — недолговечная, конечно, но для игрушечных человечков более чем подходящая. Смола быстро остывала, становилась плотной и липкой. Фрэнсис аккуратно прочищал ножичком отверстия для ножек и подгонял концы спичек, затем приклеивал их. Тонкой веточкой наносил цветные штрихи на тех, кто выглядел слишком уж поблекшим. Фигурки оживали у него в руках. Вернувшись домой, юноша застал Фрэнсиса все еще за работой. Он вошел с пустым ведром, оглядывая аккуратно разложенные на столе фигурки. Фрэнсис методично работал над последней, вырисовывая на каштане черты лица. Грегори медленно присел рядом, нахмурился, поджав губы, и глядел, как забытое и далекое воспоминание вновь становилось живым. — Почему не выкинул? — хрипло спросил он. — Наверняка легче было бы сделать новых. — Зачем выкидывать, если можно починить? — улыбнулся Фрэнсис, посмотрев ему в глаза. — Поставим их у окна. — Почему не на печку? — Смола растает, и ручки с ножками отвалятся. Закончив вырисовывать глаза последнему каштановому человечку, он расставил игрушки вдоль подоконника так, чтобы они смотрели прямо на них. Они задорно улыбались, выставив вперед ножки и ручки из спичек, словно, сидя, плясали и собирались броситься в объятия. — У меня никак не получалось их починить, — задумчиво пробормотал юноша. — Тебе повезло, что лорд Талли мастер на все руки. Пока в армии многие разбирали и собирали автоматы, я копался в проводах и много паял. Такая работа требует особой усидчивости. А сдержанность явно не про тебя. — Спасибо, Фрэнк. — Не благодари, мне в радость помочь, — поднялся он, собирая грязную посуду и вынося ее к ведру с водой. Грегори вышел за ним и долго смотрел ему в спину, растерянный, не зная, что сказать: его по-настоящему тронул этот небольшой труд. Он продолжал стоять в стороне. Фрэнсис, вытирая руки о полотенце, бросил взгляд на его ноги: шнурки так и не были завязаны. Грязные, изодранные, они уже путались в собственный узел — наверняка его теперь тяжело развязать. — Может, купить тебе новые шнурки? — Нет, толку никакого. Все равно не буду завязывать. — Почему? Тебе самому так удобно ходить? — Вполне, лорд Талли, не беспокойтесь, — тихо рассмеялся юноша и поцеловал его в щеку. — Что на ужин? — Сегодня твоя очередь готовить, — прищурился Фрэнсис. — Да-да, но ведь под твоим надзором? — Конечно, иначе не поедим ни я, ни ты. Постепенно их быт упорядочился: они убирались в доме по очереди, ловили рыбу вместе, собирали в лесу грибы и ягоды и каждый день рубили дрова. Грегори, все еще живший с угрызениями совести и болью прошлых лет, боялся, что их простая жизнь однажды исчезнет. Поэтому он не забывал фотографировать все, что делал мужчина. В стране Ксанад благословенной ‎Дворец построил Кубла Хан, Где Альф бежит, поток священный, Сквозь мглу пещер гигантских, пенный. ‎Впадает в сонный океан. Фрэнсис Талли был человеком дисциплины, а сидение дома быстро наскучивало, поэтому он решил приучить Грегори к ежедневным пробежкам перед рыбалкой. По настоянию Фрэнсиса они выходили на утренние тренировки, не позволяя себе терять форму. Сам он хоть и запыхался, неизменно старался подавать пример, Грегори легко обгонял его на холмах и ждал на вершине, пока мужчина, преодолевая одышку, все так же упрямо взбирался вверх и смотрел на восходящее солнце. Заря такой и должна была быть: чистой и мирной. — Лошади? — спросил Фрэнсис, пробегая вдоль огражденного участка, где вдалеке паслись животные. — Да. Наши ближайшие соседи держат хозяйство. Фрэнсис догнал его, вытер рукой лоб и замедлил шаг, глядя на лошадей, мирно щиплющих траву. Мысли его вернулись в юность — скачки, занятия верховой ездой, уроки поло, азарт, первый друг Ричард и бесконечные соревнования. Все это всплыло неожиданно ярко, почти осязаемо. Глядя на коней разных мастей, он будто снова оказывался дома, еще до войны. — Давай назовем одного из них Париж и… — Нет, — нахмурился Фрэнсис и, хлопнув его по плечу, продолжил утреннюю пробежку. Дома разминка только начиналась. Юноша чувствовал себя в более выигрышной позиции: все, что давалось грубой силой, было единственным, чем он мог похвастаться. Даже отжимался он наперегонки с мужчиной, отчего тот, наблюдая, как юноша просто стукается лбом и грудью о землю, уже сидел, вскинув удивленно бровь, и рвал травинки. — Смотри, как могу, смотри! — пыхтел Грегори. — Ты только грудью не пробей портал в Ад, умоляю. — Что, боишься моей силищи? — По правде сказать, иногда бывает страшно, — задумался мужчина. — Тебе нужно обуздать свою силу. — Ты просто боишься мне проиграть. — В кулачном бою, возможно, я и проиграю. — Возможно? Ты точно проиграешь! — запыхавшись, юноша поднялся, отряхнул траву и, тяжело дыша, встал в боевую стойку. — Давай, как гладиаторы! Ну же, нападай! Фрэнсис удивленно смотрел, как он прыгает с ноги на ногу, словно попугай, и, мотнув головой, поднялся. Он подошел к навесу, где лежали ветки и бревна, достал две длинные палки и одну протянул ему. — О! Ты хочешь точно проиграть, — рассмеялся Грегори, взяв протянутую палку. — Ну что, на счет три… Три! Фрэнсис одним легким движением выбил палку из его рук и с холодноватым спокойствием посмотрел ему в глаза. Грегори обиженно нахмурился, поднял палку и снова попытался напасть, уже не сдерживаясь. Но на самом взмахе палка опять улетела в сторону. Он даже не понял, в какой момент именно это произошло. — Что за фокусы? — Грегори растерянно смотрел на пустую ладонь; палка беспомощно лежала в траве, будто отвернулась от него. Фрэнсис чуть приподнял подбородок: — Самая обычная техника. Ты размахиваешь палкой так, будто хочешь продавить воздух силой плеч, а в фехтовании так не побеждают. Грегори нахмурился, подхватил палку и снова встал в стойку — уже менее уверенно, но упрямо: — Я сейчас поймаю момент. — Попробуй, — спокойно согласился Фрэнсис. Грегори метнулся вперед, вложив в удар весь корпус, и снова остался без оружия. Палка вылетела в сторону, ударилась о клумбу и отскочила обратно. — Да как?! — Он округлил глаза, совершенно искренне пораженный происходящим. — Я же… я же вложился! — Вот именно, — сказал Фрэнсис, подходя ближе. — В фехтовании побеждает не тот, кто сильнее ударит, а тот, кто точнее выбирает момент. Иногда достаточно лишь выбить оружие, и на этом бой закончен. Никому не нужно валяться в крови или ломать друг другу ребра, чтобы разобраться, кто победил. — Но это… несерьезно. Это же… игра. — Это дисциплина, — поправил Фрэнсис. — И умение думать быстрее, чем движется рука. Он взял его ладонь, повернул и мягко выровнял хват палки. — Вот так. Локоть ниже. Плечи не зажимай. Центр тяжести у тебя где-то в облаках — спусти его на землю. Грегори попытался принять стойку, но выглядел так, будто удерживал равновесие на качающейся лодке. Фрэнсис поправил его ноги, поставил чуть шире, слегка довернул бедро. — Тебе кажется, что сила сделает за тебя полработы, — продолжил он, отходя на шаг. — Но это ошибка всех, кто привык бить кулаками, а не защищаться головой. В фехтовании достаточно одного движения, чтобы закончить конфликт. — Одного? — Одного, — повторил Фрэнсис и, не меняя выражения лица, легким касанием выбил палку у него из рук в пятый раз. — Например, такого. — Это нечестно. — Самый честный бой, по-моему, тот, что обходится без кровопролитий и показывает одним движением, кто сильнее. — Он наклонился, поднял палку и снова вложил ее в руку юноше. — Если хочешь хоть раз меня ударить, тебе придется забыть про силу. Она твой главный враг. Грегори поджал губы и принял стойку: — Ладно. Давай. Я весь в ожидании. — Постарайся не бежать на меня грудью. Ты так двигаешься, будто собираешься снести меня. Впрочем, как и всегда. — А что мне делать? — Думать. В фехтовании выигрывает тот, кто понимает намерение соперника раньше, чем оно становится очевидным. Грегори глубоко вдохнул, поднял палку ровнее и попытался повторить угол, который ему показывали. Фрэнсис аккуратно провел пальцами по его предплечью, чуть корректируя направление: — Вот так. Уже лучше. Теперь удар, рассчитанный в балансе между мягкостью и жесткостью. Такой, который не ранит, но показывает превосходство. Грегори сделал движение, и впервые Фрэнсис не выбил палку: он поймал удар, мягко парировал и даже чуть отступил, признавая попытку. — Получилось? — удивился юноша. — Да. Маленькая победа над собственным пылом. Если хочешь продолжать, я тебя научу. Но предупреждаю заранее: фехтование делает человека терпеливым, а у тебя с этим плохо. — Я готов, — сказал Грегори и поднял палку уже спокойнее. — Давай еще раз. Фрэнсис отступил назад, поднял свою палку плавно и уверенно: — Хорошо. Начнем. Но если ты снова попытаешься влететь в меня всем телом, я отправлю тебя бегать еще пять километров. — Мне только в радость, если ты будешь бежать рядом. У тебя с дыхалкой похуже, чем у меня. Как там поживают легкие курильщика?.. Договорить юноша не успел — палка вновь была выбита из рук. О рыбалке в то утро они и не вспомнили — весь день ушел на тренировку. Ветер был теплым, но порывистым; холмы окрашивали вид из окна своей плавностью, а поющие птицы напоминали, насколько безмятежной может быть жизнь. На десять миль оградой стен и башен Оазис плодородный окружен, Садами и ручьями он украшен, В нем фимиам цветы струят сквозь сон, И древний лес, роскошен и печален, Блистает там воздушностью прогалин. Их сентябрь тек размеренно, без спешки и лишних тревог. Они становились хозяевами своей жизни; готовили вместе, убирали дом по очереди, кололи дрова, гуляли по полям, стирали одежду, читали, любили — и эта неспешная круговерть почти неизменных дней приносила им удовольствие и ту простую радость, о которой они прежде и не смели мечтать. Однажды ранним утром Фрэнсис проснулся один. Выйдя из дома, он остановился на пороге, удивленно глядя на Грегори, который кормил черного жеребца яблоками и мягко гладил животное по носу. Завидев Фрэнсиса, юноша широко улыбнулся и крепче сжал узды. — Мне любезно предоставили коня до полудня. Ты же раньше ездил верхом. Я подумал, может, ты захочешь вспомнить. Фрэнсис подошел ближе, обошел жеребца, внимательно осматривая копыта, напряженные мышцы шеи и спокойный блеск глаз. Он провел ладонью по боку животного, ухватился за ремни и легко взобрался в седло. Грегори отступил назад и, раскинув руки, смотрел на него с восторгом, не скрывая ни теплого восхищения, ни любви. Первые лучи солнца мягко скользили по лицу Фрэнсиса, по его рукам, освещая линии скул и легкую улыбку. В этот миг сердце Грегори наполнилось тихим, глубоким счастьем. — Теперь ясно, почему ты аристократ. В седле так удерживаются только люди твоего круга, — проговорил он, подходя ближе и задержав взгляд на пальцах Фрэнсиса, уверенно сжимающих поводья. — Он должен быть быстрым, — спокойно ответил Фрэнсис и похлопал жеребца по шее. Развернув животное к полю, он легким движением ног дал знак и, дернув узды, направил его вперед. Жеребец рванул сильным галопом, и вскоре их фигура слилась с открытым пространством, растворяясь в утреннем свете. Грегори остался у дома, опустился на землю и долго смотрел вслед всаднику, уносившемуся по залитому солнцем полю. Мечта юноши была предельно простой — остаться в этом мгновении как можно дольше, сохранить в памяти каждый штрих, каждую черту. Он хотел наслаждаться образом Фрэнсиса — сдержанного, собранного, сильного, погруженного в свои мысли, но открытого миру в редкие мгновения расслабления. Чем глубже Грегори погружался в это ощущение, тем острее понимал, как желание быть рядом перестает быть просто привязанностью и превращается в потребность. Он хотел быть единственным. Тем, кому позволено дотрагиваться до него; тем, кто слышит его голос в тишине; тем, кто знает его уязвимость и умеет разглядеть то, что он скрывает от других. И с каждым утром это желание становилось сильнее, превращаясь в ту часть чувств, которую он уже не мог скрывать ни от себя, ни от того, кто стал для него центром нового мира. Но между кедров, полных тишиной, Расщелина по склону ниспадала. О, никогда под бледною луной Так пышен не был тот уют лесной, Где женщина о демоне рыдала. Грегори, занимаясь повседневной жизнью, всерьез взялся за свою рукопись. Он делился с Фрэнсисом идеей вымышленной истории о богах, жаждущих вечной власти над людьми. Он охотно помогал, иногда исправляя французские грамматические ошибки, которые юноша допускал в спешке. Мужчина смотрел на него — на то, как он с горящими глазами выводил строки, как задумчиво глядел в окно, покусывая карандаш, как запрокидывал голову с тихим стоном отчаяния, когда слова не приходили. Он с восторгом отметил, насколько похожи их почерки, и это, для человека, верящего в знаки и скрытые смыслы, оставило теплый след в груди. Глядя на его профиль, на чуть надутые от напряженного раздумья щеки, на сосредоточенность работы, Фрэнсис ощущал, как в нем зреет желание отдать всего себя. Отдать без остатка, чтобы ни одна печальная мысль не коснулась его, чтобы ничто больше не тревожило, не омрачало его взгляд. Отголоски прошлого возвращались только по ночам, когда сон у одного из них становился тревожным. Перед сном Фрэнсис начал оставлять на тумбочке стакан воды, платки, капли для носа, а иногда заранее разворачивал салфетку, чтобы не искать ее на ощупь в темноте. Грегори периодически пытался делать вид, что забывает об этом — будто забывание могло стереть саму проблему, будто отказ от ритуала означал, что болезнь исчезла. Но ночь никогда не обманывалась. Фрэнсис просыпался от хриплого, рваного дыхания юноши. Грегори то сжимал кулаки на простыне, то хмурился во сне, и на висках у него проступала липкая испарина. Иногда дыхание перекрывалось так резко, что он даже не пробуждался — и именно эта беззащитная бессознательность пугала Фрэнсиса сильнее всего, делая его собственный сон поверхностным и тревожным. Первые несколько ночей он подскакивал, не понимая, что делать. Но когда ужас уступил место болезненной привычке, он уже молча усаживался на постели, подтягивал Грегори к себе, укладывал его на грудь так, чтобы чувствовать каждое движение, и закапывал капли, осторожно массируя переносицу подушечкой большого пальца. Юноша, не просыпаясь, шептал одно и то же: — Я не могу дышать… Боже… я не могу дышать… Когда дыхание становилось глубже и воздух снова проходил через нос, Фрэнсис подносил стакан к его губам, придерживая пальцами затылок, чтобы тот не захлебнулся. Грегори, наполовину в забытье, делал несколько маленьких, дрожащих, осторожных глотков, потом снова опускал голову ему на грудь, и звук дыхания на мгновение становился мягче. Фрэнсис вытирал влажное лицо платком, отодвигал от висков прилипшие пряди, проводил ладонью по затылку и говорил то, что юноша бы никогда не услышал, будь он в сознании: — Breathe slowly… I’m right here, my love. Он повторял это столько раз, сколько требовалось, пока плечи не переставали дрожать, а руки Грегори, судорожно вцепившиеся в ночную рубашку мужчины, не ослабевали — и юноша вновь не проваливался в глубокий, но все еще уязвимый сон. Сам Фрэнсис был не менее раним ночами. Его судороги возвращались неожиданно, резким толчком, от которого он даже не успевал вдохнуть. Иногда они были такими сильными, что Грегори просыпался сразу и хватал его за плечи, не зная, как вытащить его из этой мучительной судороги. В такие минуты он торопливо звал его по имени, пробовал встряхнуть. Когда Фрэнсис наконец открывал глаза, он встречал испуганный, почти отчаянный взгляд юноши. Тогда голос предавал и его самого: он задыхался, цеплялся за спину Грегори, не сдерживал слез, а он прижимал его крепче, поглаживал плечи, смотрел в окно и тихо шептал у виска: — Ne te tourmente pas, Frank.[1] Фрэнсис расслаблялся, когда рыдания угасали, оставляя легкое покалывание под ребрами, когда пальцы, сжимавшие кожу Грегори на спине, наконец расслаблялись. Лишь тогда тело сдавалось усталости и позволяло ему впасть в новый, более тихий сон. По утрам они оба делали вид, что ночь прошла спокойно. Никто не говорил о том, что пришлось пережить; никто не хотел открывать дверь прошлому, стоявшему рядом и все еще не желавшему отпускать ни одного из них. Им хватало короткого взгляда во время завтрака — того самого, в котором было и молчаливое обещание, и договоренность, и уверенность, что ночью каждый снова проснется и сделает все, чтобы их маленький дом устоял перед бурей, что все еще кружила вокруг. Пленительное место! Из него, В кипеньи беспрерывного волненья, Земля, как бы не в силах своего Сдержать неумолимого мученья, Роняла вниз обломки, точно звенья Тяжелой цепи: между этих скал, Где камень с камнем бешено плясал, Рождалося внезапное теченье, Поток священный воды быстро мчал. Вечерами они сидели у печи, когда воздух становился холодным и пронизывающим до самых костей. Грегори, вытянув ноги к огню, разваливался в углу дивана с раскрытой книгой. Фрэнсис лежал поперек, устроив голову у него на коленях, бегло пробегая глазами по строчкам в свете пылающих углей. Треск дров растворял мрачную тишину, обволакивая их покоем. — А твой отец не будет переживать, что тебя так долго нет? — тихо спросил Грегори, отложив книгу в сторону. — Я сказал ему, что не знаю, когда вернусь. Да и у нас не такие отношения, чтобы обсуждать планы и передвижения. — Я понял это, когда ты ударил его, — заметил юноша, чуть склонив голову. — Мне до сих пор стыдно. — Фрэнсис медленно закрыл книгу, положил ее на грудь и прикрыл лицо руками, устало выдохнув. — Я не должен был так делать. Когда я злюсь, у меня темнеет в глазах, я не контролирую себя вовсе. — Интересно, в кого ты унаследовал такой буйный характер? — с легкой улыбкой спросил Грегори. — Ну, как ты, наверное, заметил, когда меня ничто не злит, я вполне спокоен. Но в юности все было иначе. Я был неуправляемым подростком, который не терпел формальностей и за пределами светского общества устраивал отцу одни неприятности. Гулянки, выпивка, нелегальные скачки, ставки. Как ты понимаешь, таким я точно пошел не в мать. — Кроуфорд и гулянки? — Грегори рассмеялся, провел пальцами по его отросшим волосам, убрал их с лица и заглянул в глаза. — Ни за что не поверю, что этот сдержанный дядечка был бунтарем без причины, как ты. — Придется поверить. Он плевал на правила светского общества и проводил свою юность в дешевых пабах бедных районов. Там он и встретил мою мать. Отец был разгульным, не задумывался о будущем, а когда узнал о беременности после их долгого романа — что-то в нем надломилось. Он явно не был готов к этому, но, чтобы я родился законно, последовал поспешный брак. Фрэнсис замолчал, смотря на пламя, потом продолжил с той же ровной, почти усталой интонацией: — Бабушка ее терпеть не могла. Она якобы не знала манер, была громкой, простой, не умела вести себя на людях. Когда родилась Изабелла — все пошло под откос. Отец начал прислушиваться к бабушке, пошли грязные слухи об изменах матери; скандал, позор, потеря репутации. — Как думаешь, они любили друг друга? — Думаю, да. Какое-то время это точно были чувства. Тем более, после моего рождения они уехали в медовый месяц — спустя год, правда, оставив меня на попечении бабушки и дедушки. — Ты расстроен, что тебя не взяли с собой? — Все же дети в один год все понимают, — усмехнулся Фрэнсис. — Они путешествовали по островам Греции и в итоге задержались на Наксосе. Мы с Изабеллой в детстве мечтали тоже туда поехать — посмотреть, почему именно этот остров стал для них особенным. Но детство прошло, юность тоже ушла. Осталась взрослая жизнь и попытки заново стать счастливыми. — Мне кажется, у тебя получается. Настолько, что твоей любви хватает на всех нас — и еще на дом, и на все остальное. Что бы я без тебя делал, — прошептал Грегори, наклоняясь и нежно целуя его в губы. — Продолжал бы гулять по своим закрытым клубам и думал бы, что страсть — единственная форма любви, полагаю. — Не жужжи, — с усмешкой ткнул пальцем ему в ямочку на щеке, затем выпрямился и снова посмотрел на пламя. — Знаешь, мы давно не играли в шахматы. Не хочешь? — О нет, ты снова меня обыграешь, как в прошлый раз. — Боишься проиграть? — Я не люблю проигрывать, поэтому сажусь за партию только тогда, когда уверен в победе. Грегори на секунду задумался, усмехнулся и уверенно кивнул: — Может, я за эти месяцы уже и растерял все навыки. Давай попробуем. Фрэнсис, глядя в его умоляющие глаза, не смог отказать и согласился на одну партию. Они разложили доску посреди дивана и начали игру. Сквозь тяжелые раздумья и осторожные ходы Фрэнсис выиграл первую партию и, довольный собой, не отказался от второй. В итоге они сыграли пять партий. Грегори сдержанно улыбался, наблюдая, как Фрэнсис, сияя от победы, подробно объясняет ошибки, о которых он и сам прекрасно знал. Юноша смотрел, как тот увлеченно раскладывает фигуры, указывает на просчеты, ведет ладонью по доске с детской радостью в глазах. — Я еще хотел спросить, в поместье, — перехватил его кисть Грегори, разглядывая детский браслетик и серебряный перстень. — Интересный набор украшений для аристократа. — Скорее как память. Браслет — от дочки моего сослуживца, а перстень от Анны. Он недорогой, обычный серебряный перстень. — Ты же не веришь в Бога. Что за перстень с архангелом Михаилом, а? Ну давай, отвечай. Быстро! — Дай мне ответить… — Ну давай, что, не можешь? Так и знал. — Просто символизм, — кое-как успел вставить несколько слов Фрэнсис между потоком издевательских вопросов. — Михаил — небесный страж, побеждающий змея, олицетворяющий зло. Тогда я еще верил, что зло в мире можно победить, потому и учился на юриста. — Но подожди. Если мы сейчас здесь с тобой, вдвоем, — томно начал юноша, нависая над доской и притягивая его ближе, — получается, что все же добро победило? Демоны внутри побеждены нашей с тобой любовью. О-о-о, любовь моя… — протянул он и резко толкнул его в грудь. Фрэнсис завалился на спину и уже был готов принять юношу в объятия, но, заметив, что фигуры попадали на пол, тут же поднялся на ноги. — Сейчас, секундочку. Надо, чтобы все аккуратно было. Недовольный и поверженный педантичностью мужчины, Грегори растянулся на диване и выжидающе смотрел, как тот аккуратно складывает фигуры и убирает доску. — Вон там еще метла стоит, — насмешливо бросил он, кивнув в угол комнаты. — Не дождешься, — усмехнулся Фрэнсис, усаживаясь на него и тут же целуя. — Эту неделю подметаешь ты. Они так и остались рядом, сплетаясь в медленных поцелуях. Слова окончательно потеряли смысл, растворяясь в прикосновениях. И на пять миль, изгибами излучин, Поток бежал, пронзив лесной туман, И вдруг, как бы усилием замучен, Сквозь мглу пещер, где мрак от влаги звучен, В безжизненный впадал он океан. И из пещер, где человек не мерял Ни призрачный объем, ни глубину, Рождались крики: вняв им, Кубла верил, Что возвещают праотцы войну. С наступлением октября погода изменилась: вечерами и по утрам становилось холодно, но днем солнце грело землю, воздух и даже воду в ручьях и озерах. В один из самых теплых дней, что выдался в начале месяца, Грегори отвел Фрэнсиса к ручью на прогулку. Деревья вдоль берегов по-прежнему благоухали свежестью. Поблизости не было ни души — только редкие птицы пролетали высоко над ними, нарушая безмолвие. Фрэнсис, ступая босыми ногами по воде, отметил, что она успела прогреться. Он закатал штаны до колен, вошел глубже, сунул руки в карманы и обернулся к Грегори; тот, уже раздетый, мчался мимо. Ручей был неглубок, вода доходила юноше до торса, и Грегори с хохотом нырнул с головой, выныривая в брызгах. — Отлично, — начал загибать пальцы Фрэнсис, — воспаление легких, простуда, гайморит. Чем я тебя лечить буду? Твоя аллергия отпускать тебя не собирается, а если еще и легочное заболевание подцепишь — мы пропали. — Я парень закаленный, между прочим. А вот ты, — он провел ладонью по воде, брызнув в Фрэнсиса, отчего тот машинально отвернулся, — стесняешься, небось, купаться нагишом. — Мне тебя стесняться надо? — уловил вызов Фрэнсис, быстро стягивая рубашку и штаны, аккуратно складывая одежду на берегу. Он вошел в воду до возможной глубины, становясь напротив, и смотрел на него с подозрением — в зрачках юноши плясал игривый блеск. — Только попробуй сделать шаг. Фрэнсис медленно отступил, но Грегори двинулся за ним, и тогда он бросился вдоль течения, скользя по воде. Юноша со смехом и открытым удовольствием нагонял его. — Я же не сделаю тебе больно! — крикнул он вслед. — Ты меры не знаешь, мальчишка, — проворчал Фрэнсис, упираясь ему руками в грудь, когда тот все-таки догнал его. — Вот уедем мы путешествовать, например, в Грецию. Как ты тогда будешь в море купаться? — Это ты уже за меня решил, куда мы поедем? — раздраженно бросил Фрэнсис, отстраняя его и упирая ладонь в его щеку. — Ты не хочешь? Подумай о моем предложении. На билеты нам хватит, а там уже как повезет. — Я подумаю. А сейчас тебе нужно отойти. Но Грегори оказался настойчивее. В порыве желания он прижался к нему и поцеловал. Высоко над ними в сияющем небе пролетели две птицы, свободно скользя по воздуху, и Фрэнсис, глядя вслед, вновь находил в этом образ Грегори. Куда бы он ни посмотрел, на чем бы ни задержал дыхание — все напоминало ему о нем. Вода и небо были его глазами. Деревья и земля — крепость его рук. Дуновение ветра — его дыхание. Лучи солнца — тепло его тела. А звездное небо, открывающееся ночью, было для него чувством, что шло из сердца. И тень чертогов наслажденья ‎Плыла по глади влажных сфер, ‎И стройный гул вставал от пенья, ‎И странно-слитен был размер ‎В напеве влаги и пещер. ‎Какое странное виденье — ‎Дворец любви и наслажденья ‎Меж вечных льдов и влажных сфер. Когда каждый день находил свое место в устоявшемся порядке, когда жизнь перестала требовать усилий и текла ровно, без рывков, осень постепенно уступала место холодам. В один из таких ясных, прохладных дней Грегори, перебирая исписанные листы рукописи, наткнулся на пометки, которые оставлял Фрэнсис. Грегори сел у окна и отодвинул занавеску, наблюдая, как мужчина колет последние поленья, готовя запас к зиме. Юноша опустил взгляд на листы и невольно улыбнулся. Среди исправленных запятых и поправленных окончаний мелькали короткие замечания о структуре текста: «эту деталь лучше перенести позже», «интригу вводить постепенно», «герою недостает тени прошлого — упомянуть в начале», «моральный акцент сместить в финал». Дальше шли пометки иного рода, не технические, а личные: «некоторые поступки должны оставаться необъясненными», «не оправдывать жестокость, но и не сглаживать ее», «мораль — не в наставлениях, а в выборе, который уже не исправить». Пальцы Грегори чуть дрогнули, когда он перевернул страницу и наткнулся на пометку, выделенную уверенным, привычно четким почерком Фрэнсиса. Она стояла отдельно, под абзацем, где герой рукописи делал роковой выбор — скрывал правду, убеждая себя, что делает это ради тех, кого любит. «Нет ничего ужаснее лжи. Не бывает лжи во благо. Она остается ложью, какой бы целью ни прикрывалась. Постарайся не прикрываться искренними чувствами. Нет ничего общего между враньем и любовью». Юноша задержал взгляд на строке, чувствуя, как незаметно сжимается горло. Текст будто медленно втягивал его внутрь, заставляя рассматривать собственную тайну под новым углом. Дыхание стало неровным — слишком частым, резким; в груди появилось холодное, выматывающее сжатие, и он снова убеждал себя, что обман был спасением, что правда причинила бы куда больший вред. Теперь же все, что казалось оправданием, таяло под тяжестью этих трех коротких строк. Фрэнсис не верил в ложь во благо, не допускал ее и мириться с ней не намеревался. Грегори медленно опустил листы, но внутри все продолжало сжиматься. С этого момента он уже не мог думать о прежнем мире так же спокойно. Все, что он скрывал, все, что давно не давало ему покоя, поднялось в нем резкой, темной волной, и от нее не было спасения. Он отвернулся от окна, пытаясь не смотреть на фигуру Фрэнсиса во дворе, потому что мысль о том, что однажды тот прочтет не вымышленную ложь, а его собственную, внезапно показалась невыносимой. И страх, который он считал побежденным, вернулся. Стройно-звучные напевы ‎Раз услышал я во сне, ‎Абиссинской нежной девы, ‎Певшей в ясной тишине, ‎Под созвучья гуслей сонных, ‎Многопевных, многозвонных, Ливших зов струны к струне. Первое, что насторожило Фрэнсиса, — это необъяснимая, еле сдерживаемая ярость юноши. Его движения стали грубыми, все, до чего он дотрагивался, будто рушилось; разговаривал он меньше, а привычная для него ирония исчезла. Даже в поцелуях была потеряна прежняя нежность — осталась яростная, необузданная сила, которая изводила самого Фрэнсиса. Он не знал источника этих перемен и потому не понимал, как с ними справляться. Сначала он давал ему то, что тот требовал. Но в какой-то момент терпение окончательно лопнуло. Усталый Фрэнсис лежал на простыне, пытаясь погрузиться в сон, но Грегори все настойчивее будил его: покрывал шею резкими поцелуями, водил руками по телу, цеплялся за кожу грубо, непривычно для себя. — Давай спать, Грег, — пробормотал он, перехватывая его кисть. — Я не хочу. Но юноша не останавливался, продолжал настойчиво искать поцелуя, и когда вместо прикосновения мужчина почувствовал резкий укус в шею, он резко открыл глаза и уже громче проговорил: — Я сказал, что не хочу. Грегори и дальше игнорировал его слова; его руки уже тянулись к резинке пижамных штанов, намереваясь стянуть их вниз. Фрэнсис быстрым движением перевернулся, прижал его к кровати и схватил за запястья. Он хмуро всматривался в его помутненные глаза, прислушивался к отрывистому дыханию и сдержанно, но возмущенно произнес: — Боги, что с тобой происходит? Зачем ты так? Если тебя что-то тревожит — мы можем поговорить. Грегори резко вырвался из-под него, жестом дал понять, чтобы тот не шел за ним, и, хлопнув дверью, вышел из дома. Мужчина рухнул на простыни, прикрывая лицо рукой. В голове крутились тревожные мысли — возможно, он сделал что-то не так, что заставило юношу изменить свое отношение. Он долго размышлял, с чего начать диалог, как подступиться, не спугнув, не ранив, но и не оставив юношу наедине с тем, что омрачало его. — Садись, — уверенно сказал Фрэнсис следующим вечером, подталкивая его к постели. Грегори послушно сел, скрестил ноги и облокотился спиной о холодную стену. Фрэнсис устроился напротив, слегка наклонился и, вглядываясь в его глаза, сказал почти шепотом: — Что-то случилось. Я же вижу. Поговори со мной. Может, я смогу помочь. — Все в порядке, — ответил Грегори, пытаясь встать, но мужчина не дал ему этого сделать, мягко усадил обратно и придвинулся ближе. — Ты мне доверяешь? Грегори резко кивнул, опуская взгляд. — Тогда давай поговорим. Даже если это кажется тебе мелочью, она может разрастись в тебе тяжелым грузом, и ты не сможешь от него избавиться. Расслабься, — он положил ладони на его напряженные плечи, чувствуя, как в теле зреет невыраженная тревога. Грегори подчинился, медленно расслабляя плечи, и под взглядом, полном терпения и добра, не смог удерживать хмурость. Он перехватил его руки, крепко сжав пальцы, и тихо произнес: — Я думаю о нас. Постоянно, Фрэнк. — Тебя что-то беспокоит? Я что-то не так делаю? Скажи мне, я постараюсь измениться. — Нет, Фрэнк, — Грегори слабо засмеялся, пряча лицо в его плечо. — Дело не в тебе. Я не могу справиться с собой, со своими чувствами. Я, может, и прямолинейный, но и сам иногда не умею открыто говорить о том, что внутри. Так же, как и ты. Фрэнсис гладил его по спине, слушая приглушенный, почти болезненный голос рядом. Он склонился к его уху, и тепло его дыхания коснулось кожи юноши. — О чувствах всегда говорить труднее всего. Даже если ты уверен в себе, признание может даваться с трудом. Ты из-за этого переживаешь? Что не можешь высказать всего? Юноша не хотел тревожить его, не хотел ворошить то, что старательно утаивал, и потому решил остановиться на вопросе чувств — единственном, о чем он мог говорить откровенно, не открывая лишнего. — Было бы прекрасно, если бы ты мог понять меня без слов. Смог бы почувствовать, почему я делаю то или иное действие, что чувствую к тебе. Я хочу, чтобы ты без слов знал, насколько сильно я… Фрэнсис улыбнулся, повернул его лицо к себе и коснулся губами щеки. — Давай попробуем без слов, — тихо сказал он и, перехватив ладонь Грегори, приложил ее к груди. Свою ладонь он положил на грудь юноши, туда, где глухо и неровно билось сердце. Грегори резко подался вперед в попытке поцеловать, но Фрэнсис мягко отстранил его, покачал головой, не стирая улыбки. — Подожди немного. Обуздай свое чувство страсти. Они оба подняли глаза, их взгляды встретились без возможности уклониться. Фрэнсис смотрел в желании запомнить каждую черту, каждую тень в его глазах. Их пальцы не двигались, только ощущали биение — трепещущее, словно сердца стучали в одном ритме, стараясь догнать друг друга, пробиться сквозь ребра, кожу и ткань, чтобы сказать то, чего невозможно было произнести. Грегори чувствовал, как взгляд Фрэнсиса проникает в него, изучает, разбирает по частям, ищет в нем все, что тот не мог сказать вслух. И сам, не в силах устоять, всматривался в него, в темноту глаз, которая не пугала, а влекла своим спокойствием, силой и безмолвием. Грегори, под долгим разглядыванием и тяжестью молчаливого признания, под изучением собственных чувств, что обнажались под взглядом Фрэнсиса, больше не смог сдерживаться. Он притянул мужчину к себе, коснувшись губами — сначала осторожно, затем крепче, с тем рвением, что зрел в сердце, освобождая их обоих от невозможности говорить о том, что в них росло месяцами. Фрэнсис тихо рассмеялся, обнял его за плечи и с готовностью ответил на поцелуй в нежном согласии. О, когда б я вспомнил взоры ‎Девы, певшей мне во сне ‎О Горе святой Аборы, ‎Дух мой вспыхнул бы в огне, ‎Все возможно было б мне. ‎В полнозвучные размеры ‎Заключить тогда б я мог ‎Эти льдистые пещеры, ‎Этот солнечный чертог. Со следующей недели, последней в октябре, Грегори стал говорить о том, что хотел бы покинуть Францию навсегда, ведь для него самого эта страна была тем, что утягивало назад, в прошлое, как и для Фрэнсиса — Англия. — Мы можем попробовать начать все с чистого листа, если тебя так тревожат эти долины, — бормотал устало мужчина, поглаживая лицо юноши, покоящееся на его груди. — И как нам это сделать? — Мы можем уехать. Собрать чемоданы, купить билеты и просто исчезнуть, уехать туда, где никто не знает ни обо мне, ни о тебе. — И ты готов отдать свое прошлое, чтобы… уехать со мной? — Да. У меня остались деньги, можем найти место, где дешевле жилье, обустроиться там, потом уже… Грегори потянулся к нему, резко схватив лицо Фрэнсиса, заставляя посмотреть себе в глаза. Мужчина сначала испугался такого порыва, но в свете мерцающих свечей, уловив слезы в его глазах, встревожился, ухватившись за запястья и ослабляя его хватку. — Что случилось? — Ты правда хочешь провести жизнь со мной, даже если бы это означало отказ от титулов? — Знаешь… Я не хочу повторять судьбу лорда Дугласа — продавать за спокойную жизнь того, кого любишь, как он продал своего Уайльда. Юноша тихо рассмеялся сквозь слезы, прижимаясь к нему, и пока его плечи дрожали от тихого плача, Фрэнсис гладил его по спине и уже представлял ту жизнь, которая могла ждать их вдали от прошлого — жизнь в другой стране, где каждому из них наконец станет спокойно. Оставшийся октябрь Грегори посвятил поискам. Они быстро остановились на Греции, на Наксосе: после освобождения от оккупации страна лежала в руинах, цены на дома были низкими, а рынок — почти неподвижным. Юноша каждую неделю ездил в Париж, встречаясь с человеком, занимавшимся поиском подходящей недвижимости, и однажды привез целую папку — несколько тонких документов с описаниями участков, чертежами, схемами расположения и краткими замечаниями о том, есть ли рядом вода, электричество, дорога, можно ли держать хозяйство и насколько далеко море. Крупные города они отбросили сразу: оба чувствовали, что смогут жить только там, где есть тишина. Поэтому перебирали деревни, маленькие рыбацкие поселки, домики возле побережья, и одна улица, один хрупкий беленый дом понравился им обоим. Они быстро сошлись на варианте в деревне и в начале ноября получили подробное письмо: «Уважаемые месье Талли и месье Саварр, Благодарю Вас за проявленный интерес к дому в деревне Мутсуна, о котором мы говорили ранее. Позволю себе изложить для Вас подробное описание объекта, чтобы Вы могли окончательно убедиться в его пригодности для Ваших намерений. Дом расположен на восточном побережье острова Наксос, в тихой части деревни, где жизнь идет размеренно и спокойно. Здание двухэтажное, беленое, в традиционном кикладском стиле, с каменным основанием и небольшим вымощенным двором. Внутри — жилая комната, кухонная ниша, две спальни и доступ к плоской крыше. Стены прочные, перекрытия в хорошем состоянии, окна потребуют лишь небольшого ухода. Водоснабжение осуществляется через общий кран у двора; электричество подведено, хотя перебои в подаче света все еще случаются — это неизбежное последствие войны, которое постепенно устраняется. Район безопасный, соседи немногочисленные, а до моря всего несколько минут неспешной ходьбы. Участок небольшой, но ухоженный: бугенвиллия и тамариск дают приятную тень, а за задней стеной дома открывается тропа, ведущая к побережью. Дом не нуждается в капитальном ремонте и может быть заселен сразу, за исключением нескольких незначительных работ, которые можно выполнить позднее. Стоимость объекта, как уже сообщалось, составляет 1 200 000 новых драхм, что эквивалентно примерно 6 500 французских франков по текущему курсу. Владелец готов завершить сделку без промедления, поскольку проживает теперь на континенте и не имеет возможности содержать дом. Если описание соответствует Вашим ожиданиям, и Вы по-прежнему желаете приобрести данный объект, прошу уведомить меня письменно. В этом случае я подготовлю полный пакет документов, а также запрошу выписку по земельному участку. После подготовки бумаг нам останется лишь оформить договор. Владелец готов прибыть в Париж для подписания в ближайшие недели, и, если месье Талли и месье Саварр сочтут удобным, сделку можно заключить именно там. Я буду признателен за Ваш ответ в любое удобное время и остаюсь в Вашем распоряжении для любых уточнений. С глубочайшим уважением и искренним желанием быть Вам полезным, Иоаннис Хадзикириакос представитель агентства «Хадзикириакос & Ко», объекты: Наксос, Парос, Аморгос офис — Париж». Они не задумывались долго: если что-то требовало ремонта, то вполне могли сделать это собственными руками. Сумма была ничтожной для средств Фрэнсиса, поэтому ничто уже не удерживало их от того, чтобы написать письмо с согласием на приобретение недвижимости в деревне Мутсуна, на побережье Эгейского моря, на острове Наксос. В середине ноября они получили ответное письмо от агента недвижимости, и все, что оставалось им, — собрать вещи, подписать документы, выписать чек на нужную сумму для покупки дома и купить билеты на корабль в Грецию, в один конец. Их все бы ясно увидали Над зыбью, полной звонов, дали, И крик пронесся б, как гроза: — Сюда, скорей сюда, глядите, О, как горят его глаза! Пред песнопевцем взор склоните, И, этой грезы слыша звон, Сомкнемся тесным хороводом, Затем что он воскормлен медом И млеком Рая напоен! Сэмюэл Тейлор Кольридж. Кубла Хан: или Видение во сне. 1798. [1] Не мучай себя, Фрэнк (фр.)