Гроза на заре

За два дня до отъезда из долины Луары они проводили время дома: лежали на постели и рассматривали карту острова Наксос. Фрэнсис, устроившись у изголовья кровати, уже сонно клевал носом — голова то и дело дергалась в тщетных попытках не провалиться в сон и удержаться еще немного ради работы. Грегори, войдя в комнату после мытья посуды, тихо приблизился, сел на край постели и долго смотрел на мужчину с мягкой улыбкой. Он осторожно взял карту из его рук, застегнул несколько пуговиц на груди ночной рубашки и уложил его на подушки, накрывая одеялом. — Еще не ложишься? — сонно пробормотал Фрэнсис, когда Грегори уже почти вышел из спальни. — Надо прибраться. — Волнуешься? — Что ты имеешь в виду? — Сужу по своему опыту, — зевнул он, закидывая руки за голову. — Когда очень нервничаю и жду какого-то дня, все время занимаю себя уборкой. Помогает. — Я бы соврал, если бы сказал, что не волнуюсь, — ответил юноша, возвращаясь к нему и садясь на свою половину, сразу же запуская пальцы в его волосы. — У меня здесь остаются друзья. Я даже взял с Дидье клятву, что мое двадцать первое день рождения мы отметим в большом кругу семьи. Сказал, что и у меня к тому моменту будет семья. Тогда я не верил… а вот как жизнь повернулась. — Дидье, твой друг… он знает о тебе? — Фрэнсис распахнул глаза и настороженно посмотрел на него. — Давно уже. Ты бы его видел: весь такой мужественный, долго пытался убедить меня, что я просто извращенец. Но за последний год он смягчился и старается подходить с пониманием. Я вижу, как ему это тяжело дается. Но вижу и другое — он хочет быть понимающим и хочет, чтобы у меня все было хорошо. Он сделал много плохого, но я не могу назвать его плохим человеком. Он очень неумело показывает заботу и любовь, но как умеет. Что есть — то есть. Я знаком с ним с одиннадцати лет, и он всегда старался меня поддержать, делал для меня намного больше, чем мой отец. Я называю его своим папой — грубым, немного неотесанным, но все его поступки говорят о том, что ему не все равно. — Значит, в декабре следующего года ты должен приехать обратно в Париж на несколько дней и отпраздновать совершеннолетие в кругу семьи. Что ж… я тебя отпускаю. — Нет, не я. Мы с тобой приедем. Ты же моя семья, а значит, должен быть рядом. И только попробуй начать отнекиваться — мое день рождения все-таки, — он с усердием взъерошил его волосы, от чего Фрэнсис тихо рассмеялся, подтягиваясь и усаживаясь рядом. — И кто будет еще за рождественским столом, кроме Дидье и Исидоры? — Его жена, Надин, первый сын — Самир. Надин сейчас снова беременна, и почему-то мне кажется, что и к следующему году будет третий на подходе. — И его жена не будет против, что мы вот так с тобой вдвоем? — Она очень понимающая женщина, с таким добрым сердцем. Она никогда и никого не судила — я клянусь тебе. Ни разу я не слышал, чтобы она осуждала нас за поступки во время войны, или осуждала Дидье за его прошлое, а оно, уж поверь, далеко не самое благородное. Пусть она мусульманка, но даже ради Дидье, неверующего, она поставила любовь выше религии. Не думаю, что твое появление рядом со мной в их доме вызовет у нее бурю негодования. — Ага. И Рождество будет праздновать мусульманка. — Она уже согрешила, выйдя замуж за Дидье. Не думаю, что елка посреди комнаты станет для нее чем-то, с чем она не сможет морально справиться. — Хочешь елку? Это обязательно? У нас все время на Рождество елка стояла без украшений, и она мне никогда не нравилась. — Конечно! Я никогда не праздновал Рождество, и у нас никогда не было ни елок, ни подарков. — Прям никогда? — тихо переспросил Фрэнсис, с жалостью посмотрев на него. — Нет, — смутился Грегори. — Дидье поэтому пообещал, что мое совершеннолетие мы отметим как полагается. Будет у нас елка — зеленая-зеленая, пышная. На ней будут висеть игрушки и гирлянды. Мы украсим дом, приедем с тобой в Париж чуть заранее, чтобы купить подарки для детишек и для Исидоры, Дидье и Надин, будем упаковывать их. Потом придем в Сочельник — красивые, в белых рубашках, ухоженные. Разложим подарки. Самиру к тому моменту будет полтора годика — наверное, он уже будет много ползать и, может быть, начнет ходить. Мы будем сидеть за столом, есть запеченную курицу, разговаривать обо всем, что взбредет в голову. Я уверен, ты найдешь с Дидье общий язык. Он человек улицы, служил в армии, всегда с уважением относился к тем, кто прошел фронт, знает, что значит просто служить, а тут — война… Мы все будем сидеть до полуночи, а потом начнем раскрывать подарки. — И тебе подарок на день рождения подарим, да? — Так это уже и есть подарок — то, что мы все собрались за столом. Я в таком предвкушении. Конечно, хотелось бы уже в этом году, но нам с тобой нужно обустроить дом на Наксосе, будет много хлопот с бумагами. К концу сорок шестого мы как раз все закончим и сможем спокойно выдохнуть. Разве это не счастье? — Тогда договорились, — Фрэнсис поцеловал его в щеку. — В следующее Рождество мы приедем и отпразднуем твое совершеннолетие. За окнами свистел пронизывающий осенний ветер, раскачивая голые ветви, и последние листья срывались на землю. Неожиданно комнату озарил резкий свет фар. Они настороженно переглянулись и, вскочив, подошли к окну в гостиной. Грегори всматривался в темноту, и взгляд его стал напряженным. — Это твой отец? — тихо спросил Фрэнсис, глядя на силуэт, приближающийся к дому. — Да. — Почему он приехал? — Без понятия. Они отступили от окна и уставились на дверь. Грегори стоял хмурый, с сжатыми кулаками, готовый броситься вперед, если отец явился ради очередной расправы. Фрэнсиса тревожило его состояние; он стоял поодаль, чувствуя, как напряжение Грегори передается и ему, и не отводил взгляда от двери. Тьерри вошел, захлопнул за собой дверь и, сжимая трость, уверенно шагнул в гостиную. Его взгляд скользнул по комнате, которая за эти месяцы обрела тепло и уют. Мужчина посмотрел на сына холодно, но, встретив взглядом Фрэнсиса, мгновенно переменился — лицо исказилось злостью. Он сделал шаг вперед, но Грегори мгновенно встал между ними. — Сначала скажи, что происходит. — Ты хоть понимаешь, кого приютил? Человека, который месяцами вытягивал сведения о нас. В Париже всплыли гестаповские документы — они не могли оказаться на территории Франции. Меня заверяли, что дело закрыто. Ты пригрел крысу прямо у себя дома. Слова отца ударили так резко, что Грегори будто провалился внутрь себя; дыхание его сорвалось, взгляд застыл. Все тело бросило в холодный пот; пальцы онемели, дыхание соскользнуло с ритма и не подчинялось. Тьерри решил, что сын оцепенел от услышанного, и самодовольно кивнул, вновь оборачиваясь к Фрэнсису. Он сделал шаг навстречу и вынул из кармана пальто смятый листок, швырнув ему в лицо. — Ты ничего не сможешь сделать мне и моему сыну здесь, во Франции. Располагайся поудобнее, продолжай следить за нами, но учти: стоит тебе пересечь Ла-Манш с тем, что ты успел собрать, — я найду тебя. А ты, — посмотрел он сыну в глаза, — смотри, чтобы он оставался в стране. Пока он под контролем французских властей, у нас есть преимущество. Не волнуйся, лорд Талли. Передай привет Уинстону Кларку, пусть ваша разведка знает, что я вижу, чем вы заняты. Тьерри вышел, захлопнув за собой дверь так сильно, что некоторые свечи, стоявшие у входа, затряслись от возникшего сквозняка. Грегори оставался неподвижен, пока Фрэнсис, запустив руку в волосы, читал строки, которых никогда не писал. Он ходил из стороны в сторону, руки его дрожали от волнения, и видеть побелевшее лицо юноши причиняло боли не меньше, чем бумага перед ним. — Грег, я не помню, чтобы писал это. Я не работаю на разведку с конца лета сорок четвертого, я правда… — Он снова уставился в листок, сильнее сжимая волосы. — Может, я был слишком пьян в тот день, перед вашим приездом. Я ведь был настроен враждебно… Но я не помню, правда не помню, чтобы это писал. Прости меня… — Я знаю, что ты не писал это, — тихо перебил Грегори и, собравшись с духом, выдохнул, сбрасывая с себя последние остатки молчания. — Его написал я. От твоего имени. Я отправил его генералу Кларку с просьбой о помощи. Фрэнсис уставился на него растерянно; губы его чуть разомкнулись от потрясения. Слова Грегори не укладывались в голове и доходили до сознания мучительно медленно. — Генерал Кларк опытный разведчик. Он бы не поверил такому письму. Не прислал бы документов… — Но он прислал. Тогда, в Париже… помнишь посыльного? Он подошел к нам, передал бумаги. Это был гестаповский компромат, который Селин отправила во время войны. Лукас Бертран и вся наша подпольная организация работала на ваш штаб. Мы хотели получить документы тихо и придумали письмо от человека, который был слишком близок к Кларку. Я полгода изучал газетные вырезки: о генерале, о твоей семье, о твоих повадках, о всех историях и передрягах, в которые ты попадал. Нашел и ту, где ты писал опровержение о неподобающем поведении, — именно по ней я отрабатывал твой почерк и подпись. Потом нашел твой адрес, написал с отцом письмо для приезда с якобы помощью, а на деле мы планировали отмывать деньги через Британию — еще один повод для международного разбирательства. Остальное я уже узнал от тебя лично. Грегори смотрел, как меняется его лицо, как исчезает тепло, уступая место холодной ярости. И когда в глазах Фрэнсиса появилось то выражение, которое Грегори видел лишь однажды — на пороге поместья, в день их первой встречи, — он внутренне отпрянул, ощутив страх. В этом взгляде было все: недоверие, презрение и та тьма, что поднималась в Фрэнсисе, когда он терял контроль. Грегори тяжело выдохнул, сделал шаг, пытаясь сократить расстояние, но мужчина резко отступил; губы его сжались в узкую линию, лоб прорезала складка. — Скажи, что это неправда. — Это правда, Фрэнк. Я это сделал. Но я дорожу тобой. Я не мог иначе поступить в тот момент… — Как ты узнал наш адрес? Явно не через знакомых. Кларк скрыл его тщательно в архивах. Неужели колесил все эти месяцы по графству? Я не верю, что это ты… — Я нашел одного из твоих сослуживцев из первого взвода. Через него и узнал адрес твоего поместья. Послушай, Фрэнк… — Грегори хотел подойти, но эти слова заставили Фрэнсиса резко отшатнуться. — Подожди. Стой. Все мои солдаты по службе в Африке… они мертвы. — Как мертвы?.. В середине июня я пришел к нему под видом разведчика и убедил его написать тебе письмо в поместье, которое потом сам отвез. Эмиль Боннель, твой капрал. — Грегори… Фрэнсис тяжело сглотнул, провел дрожащей рукой по лбу, а взгляд его наполнился уже не только тьмой и презрением, но и неподдельным ужасом, который пронзил и самого юношу. — Он повесился в конце июня. Ты был последним, кто его видел… Что ты… Что ты наделал? Грегори был повержен словами и не смог произнести что-либо в свое оправдание. Фрэнсис быстро обошел его, больно задевая плечом. Он не хотел сорваться на него и понимал, что не выдержит больше ни секунды рядом: ушел в спальню, в спешке раскрыл чемодан и начал запихивать туда свои вещи. Грегори вбежал в комнату, подошел ближе к нему и осторожно коснулся плеча. — Не трогай меня. — Он резко откинул его руку, продолжая метать вещи в чемодан и срываясь на тяжелое, рваное дыхание. — Я виноват во всем, что сделал. Я не знаю, как объясниться, чтобы ты меня понял правильно, но, Фрэнк, я правда чувствую к тебе то же, что и ты чувствуешь ко мне. Я изначально думал, что все закончится быстро, но сам не смог справиться с собой. Я бы не стал знакомить тебя со своими друзьями, не стал бы привозить тебя сюда, если бы ничего к тебе не чувствовал. Ох, Фрэнк… — сорвалось у него, и он снова потянулся к его плечу. — Прошу, выслушай меня. Давай уедем. Давай оставим все позади и уедем вместе. Фрэнсис вновь резко откинул его руку, захлопнул чемодан и, развернувшись, взглянул на него исподлобья. — Я же тебе ясно дал понять: не прикасайся ко мне, — процедил он сквозь зубы. — Ты пришел в мой дом, чтобы притащить меня в Париж? Все, что было между нами — здесь, в Англии, — все слова, все, что ты говорил… это было притворство? Просто способ завоевать мое доверие? Изначально ведь был такой план, да? Ответь! Ты все это делал только ради этих проклятых бумажек?! Ковырялся в газетных вырезках, подвел человека под петлю и теперь говоришь мне что-то о своих дрянных чувствах?! Скажи мне: изначально то, что происходило между нами, все это было лишь для того, чтобы найти адрес штаба, подделать письмо и привезти меня в Париж?! Отвечай! — Я не притворялся! Я правда полюбил тебя… — Да или нет, — перебил Фрэнсис. — Скажи мне хотя бы одну правду. Грегори стиснул зубы. Он сжал пальцы на майке у груди и тихо, почти неслышно произнес: — Да. Изначально план был таков. Фрэнсис медленно отступил; его взгляд не отрывался от юноши. Тьма и ярость, нарастающие с каждой секундой, подходили к своей кульминационной точки кипения. — Ты использовал меня, — произнес Фрэнсис, голос его дрожал от гнева, который он едва удерживал. — С самого начала. Использовал меня, мою семью, моих друзей… Кто тебе позволил делать такую мерзость? Говорить мне о морали, а делать самое низкое, что можно по отношению к тому, кого ты якобы полюбил. Грегори шагнул к нему, пытаясь дотянуться, но Фрэнсис вновь резко отступил, подняв руку. — Не трогай меня. — Я не хотел… — Не хотел? Ты вошел в мою жизнь с ложью. В мой дом. Смотрел мне в глаза, ночами лежал рядом — и все это время думал о том, как ловко ты смог уломать меня, ведь это у тебя получилось так просто! Всю жизнь, Грегори! Всю жизнь меня обманывали, и я с этим мирился. Но ты, ты… ты был единственным, кто не лгал мне… Ты… Как ты посмел… — Я ошибся. Но все изменилось, я… — Когда?! Когда все изменилось? Когда ты решил, что можешь притворяться, а потом воспользоваться мной? Когда понял, что я тебе уже не средство, а обуза, которую ты вдруг пожалел? — Никогда! Я клянусь, Фрэнк, все, что между нами было и есть, — было искренним. — Я ненавижу ложь. Ненавижу предательство. И ты знал это. Ты знал и все равно сделал. — Потому что боялся потерять тебя. Боялся, что правда разрушит… — Она уже разрушила. Грегори бросился к нему, хватая за руки: — Прошу тебя, не уходи. Мы уедем, как планировали. Мы начнем все с начала. Я умоляю тебя. Прошу, доверься мне, послушай меня, и мы убежим от всего этого вместе. Все, что я сделал тогда, я не хотел. Я боялся, что ты уйдешь, что снова замкнешься… Фрэнсис дернулся, пытаясь вырваться, но Грегори не отпускал, цепляясь за него. — Отпусти меня немедленно, — бормотал гневно мужчина, начиная несильно стучать по его груди. — Фрэнк, прошу, давай поговорим спокойно. Давай просто ляжем спать, а завтра все обсудим. Проклинай меня сколько угодно, но нам нужно спокойно поговорить. — Я сказал: отпусти меня немедленно! — Удары становились сильнее. Он поднял взгляд на лицо юноши, который упрямо пытался удержать его рядом. — Пожалуйста, Фрэнк. Дай мне возможность рассказать все с самого начала. Дай мне возможность оправдаться. Позволь мне рассказать все с самого начала… — Отпусти! — сорвался Фрэнсис, резко замахиваясь и ударяя его кулаком по лицу. Грегори отшатнулся, схватившись за щеку. Мужчина ударил его снова, так сильно, что юноша повалился на пол, сжимая лицо. — Фрэнк, давай поговорим… Прошу тебя! Хочешь — я встану на колени? Только выслушай… Фрэнсис резко опустился рядом и вновь ударил его по лицу. Грегори убрал руки со своих побитых скул, вглядываясь в потемневший, мертвый взгляд мужчины, поняв, что тот его больше не слышит. Юноша потянулся к его лицу, но Фрэнсис внезапно схватил его за шею, прижимая голову к полу и стискивая пальцы на кадыке. Он давил сильнее, не давая ему вдохнуть. Грегори, хватаясь за его запястья, пытался отстранить его от себя. Фрэнсис видел, как глаза юноши наливаются кровью, как тому становится все труднее дышать. Отпустил руки и вновь ударил Грегори по лицу. Юноша смотрел на разгневанное лицо напротив — лицо, полное боли, отчаяния, предательства, пока Фрэнсис продолжал бить его по челюсти, по груди, до тех пор, пока не схватил за ворот майки и не закричал: — Ты лгал мне! Приходил в постель, зная, что используешь. Смотрел в глаза, говорил, что любишь. А сам просто тянул меня туда, где хотел видеть. Я поверил! Черт возьми, я думал, что вырвался из ада. Я доверился тебе. Я… я ненавижу себя! За то, что поверил и пустил тебя в свою жизнь, — удар пришелся в разбитый нос. — Идиот. Глупец. Фрэнсис оттолкнул его обратно на пол и почти в плаче продолжил: — Мое имя. Ты использовал мое имя. Ты хоть понимаешь, что оно значит? Это все, что у меня было! Все, что я выстроил на крови, на смерти, на телах друзей! Я строил свою карьеру, свое звание на грани жизни и смерти, каждый шаг через боль и страх, а ты сделал из него поддельную подпись на бумажке. На чертовой бумажке! Как ты посмел? Какого черта ты посмел вообще касаться меня?! Какого черта ты додумался приходить к инвалиду домой и ломать его жизнь?! Ты использовал человека, который был единственной точкой опоры в те дни! И подвел его к смерти! Да как ты после этого смеешь называть себя человеком?! Ты убийца. Лжец. Предатель. Все, что я ненавижу в людях — все, из-за чего мои друзья лежат в земле — все это сейчас стоит передо мной и смотрит на меня твоими глазами! Грегори хотел ответить, но Фрэнсис вновь не позволил ему этого сделать. Он нагнулся над ним, касаясь дрожащими пальцами его побитой щеки, и шептал: — Почему ты не рассказал сразу? Почему не попросил помощи? — Я не мог, — прохрипел Грегори. — Я видел, как ты живешь. Как стараешься забыть прошлое, уйти от войны. Я не хотел тянуть тебя обратно… — Не хотел?! — Слезы перестали стекать по щекам, взгляд наполнился прежней яростью. — А ты подумал, что именно это и сделал? Тащил меня чужими руками, втягивал в свою личную войну. Ты не имел даже смелости спросить. Грегори протянул руки в попытке удержать Фрэнсиса, хотел прикоснуться к его лицу, умолять о прощении, но мужчина вновь сорвался, и очередной удар пришелся ему в лицо. Грегори не сопротивлялся. — За мое имя! — Удар по виску. — За мою веру в тебя! За каждую ночь, когда я думал, что ты… — голос Фрэнсиса сорвался. Он бил снова и снова — по плечам, по груди, по лицу. — За то, что я позволил себе мечтать! За то… что убил его… И за меня. Ты убил меня раньше, чем я ударил тебя. Еще одна смерть пусть будет на твоих руках! Фрэнсис тяжело дышал, пот струился по вискам, грудь ходила ходуном. Он поднялся на ноги, схватил чемодан и, не сказав больше ни слова, шагнул к двери. Грегори остался на полу. Он смотрел снизу вверх, искал в нем хоть искру прежнего человека. Мужчина медленно повернул голову. Его взгляд упал на Грегори — побитого, сломанного и все еще не сопротивляющегося. Молчание между ними было тяжелым, и в этом молчании его охватила волна отвращения к себе. Осознание того, что он избил человека, которого любил всем сердцем, обожгло его. В груди поднималась тяжесть, почти тошнота, и все равно не мог отвести глаз от Грегори — не мог простить себе, что вновь стал человеком жестоким, озлобленным, грязным от собственного гнева. Но в самой тьме, вспыхнуло другое чувство — гордость. Не за кровь, а за то, что он смог постоять за себя и свои чувства. Не позволил использовать себя до конца и не смирился с ложью, не стал жить дальше так, будто ничего не было. Эти два чувства смешались до неразличимости. Он ненавидел себя, и все же чувствовал себя сильным. Фрэнсис дернул дверную ручку и на выходе еще раз обернулся. Грегори сидел у стены, опустив голову. Один, с растекшейся по майке кровью и взглядом, в котором не осталось ни слез, ни сил. Мужчина резко отвернулся и вышел из дома, захлопнув за собой дверь. Дул пронизывающий холодный ветер, небо нависло низко, плотно затянутое серыми облаками. Фрэнсис шел по пустынной тропе, глядя себе под ноги, и каждый шаг отдавался болью от принятого решения. Ярость отступала, но чувство предательства не отпускало. Он обернулся в последний раз, взглянув на дом, укрытый тьмой ночного неба. Мужчина оглядел холм, на котором они проводили каждый теплый вечер, всматриваясь в звездное небо. Мысль о том, что во все эти моменты Грегори знал о своем поступке, но продолжал улыбаться, делал вид, что все на своих местах, — заставила его отвернуться и продолжить идти по тропе. Путь до Турени прошел в безмолвии и раздумьях — о той наивной слабости, с которой он поддался чувствам и позволил себе поверить в лучшую жизнь. Все, что он взрастил в себе, теперь не имело смысла: чувства, что еще недавно казались живыми, превратились в мертвый груз. К утру он дошел до города. У остановки, на скамье под навесом, он сидел, докуривая последнюю сигарету из пачки. Лицо было спокойно, без явных следов отчаяния, но в сердце пронеслось мимолетное сожаление за то, что поднял руку. В памяти всплыло избитое лицо юноши, и в груди с новой силой вспыхнула тошнота. Но следом всплыли и его слова. Ложь, предательство, которое тот называл заботой. Когда пришел первый автобус, он вошел, уселся у окна и долго не мог сомкнуть глаз. За стеклом проплывали долины, знакомые поля, леса, которые когда-то стали ему домом благодаря одному взгляду, одной жизни, что он открыл для себя. В его сердце жила уверенность: он поступил правильно. Он сказал, что должен был сказать. Ушел, когда нужно было уйти. Он не дал себя сломать. И даже когда всплывала мысль вернуться, встретить рассвет на холме, позволить Грегори подойти, сказать все без эмоций, дать объясниться, начать заново, — внутренняя боль и упрямство останавливали его. Он позволил себе злиться, ругать себя и винить Грегори в эгоизме. Но стоило ему попытаться унизить его даже мысленно, как он тут же останавливался. Фрэнсис не мог образу Грегори — тому, кого он знал и любил — быть опозоренным бранью даже в памяти. Днем он вернулся в Париж и, неся за собой тяжелый чемодан, сразу занялся подготовкой к отъезду. Первым делом он приобрел билет на поезд до порта Кале, а затем на паром до Дувра. Затем он направился в Банк Ротшильдов, где находился счет, открытый еще его отцом для деловых связей с французами. Фрэнсиса приняли почти сразу. Сидя за лакированным дубовым столом, напротив строго одетого служащего, он вывел свое имя, дату, имя получательницы, а затем — сумму, которую Кроуфорд Талли, по всем документам, был ему должен после передачи части доли в единоличное владение. Подпись легла четко, и корреспондент, сверив детали, поставил печать, подтвердив подлинность. Последним местом, куда он направился, был дом Лоренцо Дюрана. В саду стояла тишина, деревья чернели на фоне мрачного неба, и только в окнах горел теплый свет, свидетельствуя о присутствии человека внутри. Пройдя вдоль изгороди, Фрэнсис постучал в дверь, устало опуская чемодан к ногам. Исидора не спешила открывать, сперва выглянула в окно, и, заметив его, поспешила ко входу. Увидев Фрэнсиса, она удивилась и молча раскрыла дверь. Его мрачное лицо немного смягчилось, когда он встретил ее взгляд — и особенно, когда к нему тут же подбежала собака, весело виляя хвостом и обнюхивая его пальто. — Добрый день, — произнес он. — Надеюсь, не помешал. — Добрый день, Фрэнк. Ты один? Что-то произошло? — Да. Крупное недоразумение. Я уезжаю из Франции, — спокойно сказал он, протягивая ей чек. — Как и обещал, часть денег для помощи в интернате. Мне не нужно знать, на что они пойдут. Не надо отчитываться за каждый фунт. Я просто пришел попрощаться. — Мне жаль, что так вышло. Прости и меня, я должна была остановить это все, — тихо выдохнула Исидора, слегка съежившись от холодного порыва ветра. — Когда ты уезжаешь? — Сегодня вечером. В восемь у меня паром, и я должен успеть на поезд. Прошу об одной последней услуге, — он замолчал, опуская взгляд. — Не пытайтесь связаться со мной. И уговорите его не делать этого. Любое письмо я сожгу. Без исключений. Она хотела возразить, слова уже были на языке, но понимала, что не имела права просить его о милости, о снисхождении и жалости по отношению к юноше. Все, что можно было сказать, уже было сказано. Фрэнсис на мгновение замер, затем подарил ей последнюю, сдержанную улыбку, потрепал собаку по голове, развернулся, поднял чемодан и вышел с крыльца. Он уходил, не оглядываясь. Все, что связывало его с Францией, он оставил позади. Через час Фрэнсис уже сидел в поезде; несмотря на тревожное, почти презрительное ощущение чужого взгляда, он все равно заснул от усталости и изнеможения. Он чувствовал, что за ним наблюдают, но не было сил оборачиваться назад. Ему стало все равно. Но не он один был в пути. Грегори, едва взошло солнце, мчался по дороге в Париж. Пальцы стучали по рулю, обгоняя редкие машины. Тело неприятно ныло после побоев, но физическая боль отступила на второй план, придавленная тревожным предчувствием. Он не верил, что все может закончиться без разговора и объяснений. Он был уверен, что должен успеть, что сумеет убедить Фрэнсиса уехать вместе с ним, доказать, как сильно он к нему привязан, как глубоко чувствует его боль и обиду, и что готов сделать все, чтобы исправить ошибку, вымолить прощение, вернуть то, что они потеряли. Перед глазами вставали образы — теплый город, море, оливковые поля, песок, свет, тихая жизнь вдали от враждебного мира. Лишь ближе к вечеру он добрался до Парижа. Не сбавляя скорости, он направился к дому Лоренцо, надеясь, что Исидора окажется дома, что скажет, был ли Фрэнсис здесь. Он вбежал внутрь без стука, словно гонимый, с шумом распахнув дверь и устремился в гостиную, но у камина неожиданно сидел Доминик Готье. — Что вы здесь делаете? Где Исидора? — Полчаса назад покинула дом в спешке. На Дидье напали, он сейчас в больнице. Исидора уехала к его супруге. — Что? Причем здесь вообще он?.. — Не только ты один работал на Лукаса, а об этом Тьерри не знает. А вот о Дидье знает достаточно. Счел, что тот как-то связан с передачей гестаповских документов. — Откуда он прознал об этом всем?! Откуда у него это проклятое письмо! — закричал Грегори, резко сокращая расстояние и хватая Доминика за плечи. Мужчина с сочувствием оглядел лицо юноши и не сопротивлялся. — Я заключил с разведкой сделку. Больше ничего не скажу. — Да что вы, черт возьми, задумали?! — Все и правда пошло немного не по плану. За Тьерри установлена слежка, он сейчас направляется в порт Кале на паром до Англии. Туда же направляется и Фрэнсис Талли. — Как он узнал, что Фрэнк уезжает?! — По оговоренному плану я сообщил ему об этом. В Англии уже сделают то, что возьмет на себя их разведка. — На каком пароме он собирается уезжать? — Грегори… — На каком?! Доминик оглядел его оценивающе, и в глазах промелькнула короткая искра, сопровождаемая почти незаметной ухмылкой. — В восемь часов паром выходит из Кале. — Проклятье, — прошептал Грегори, и, отступая, вновь прокрутил в голове вчерашний разговор с отцом. Понимание пришло мгновенно. Он развернулся и, не сказав больше ни слова, вылетел из дома. Машина издавала протяжный рев, стрелка бензобака падала, а в груди Грегори нарастало предчувствие чего-то непоправимого. Он, как никто другой, знал, на что способен его отец. Как самые обычные свидетели исчезали, как убийства оставались нераскрытыми, и кровь омывала улики, смывая следы, которые никто не успевал найти. Грегори лавировал между машинами, которых становилось все больше по мере приближения к прибрежному городу. Он не спал сутки, но не чувствовал усталости, только последние силы толкали его вперед. Подъехав к порту, он выскочил из машины, даже не заглушив двигатель, а ключи остались в замке зажигания. Он мчался, распихивая людей, преследуемый только одним — успеть. На ходу он бросал стоящим в очереди людям: — Супруга в Лондоне рожает, пропустите! Толпа ворчала, кто-то кричал вслед, но он уже был у кассы, запыхавшийся, избитый, с безумным взглядом. Руки дрожали, когда он вручил деньги, получая билет на паром, который отходил через двадцать минут. Грегори снова сорвался с места, следуя за указателями к нужному трапу. Он всучил билет контролеру и, ступив на металлическую лестницу, почувствовал, как ноги дрожат. Юноша не решался идти открыто, поэтому двигался осторожно, прижимаясь к стенам, пока не выбрался на палубу. Она была пуста — ветер бил резкими порывами, вырывая дыхание и сбивая мысли. Грегори прижался к стене, перевел дух и осторожно выглянул из-за укрытия. Фрэнсис стоял на корме, облокотившись на перила. Он курил, взгляд был опущен, плечи сгорблены и напряжены. Пальцы судорожно сжимали отросшие волосы; все его тело дрожало. Грегори тихо застонал, виновато коснувшись своей разбитой щеки, будто пытаясь вытеснить воспоминание о боли. Движимый порывом, он уже собирался подойти, но, всмотревшись в фигуру у перил, понял, что сейчас не имеет на это права. Любое слово, любое прикосновение могло бы разрушить все до конца. Юноша сделал шаг назад, опустился на металлическую поверхность, прислонившись к стене. Человек, который был так близко, никогда не казался столь недосягаемым. Грегори сидел на холодном полу, прижимаясь спиной к стене, и ветер, бьющий с залива, продувал его насквозь. Он не сводил глаз с Фрэнсиса. Тот все еще стоял у перил, медленно затягиваясь, и дым, подхваченный ветром, растворялся в вечернем воздухе. Плечи его все еще подрагивали, руки, сжимавшие перила так же поддавались судорогам, и каждый его жест резал Грегори изнутри. Он видел, как тот с усилием выдыхал, как опускал голову, как боролся сам с собой, но юноша не мог ничего сделать, чтобы облегчить ему эту боль. Они были рядом. Совсем рядом. Но расстояние между ними было больше, чем может вместить корабль, больше, чем пролив, который разделял Францию и Англию. Все, что ему оставалось — остаться тенью на краю палубы, той, что растворится в вечернем воздухе, когда паром покинет порт, и не оставит за собой ничего, кроме пустоты и горечи несказанных слов. Он закрыл глаза и прошептал еле слышно себе под нос: — Прости, Фрэнк. Прости меня, пожалуйста… Паром шел около двух часов, и уже поздним вечером они оказались в Дувре. Грегори следовал за ним, держась на расстоянии, чтобы остаться незамеченным. Цель была одна — убедиться, что он вернется домой целым. Там, в поместье, скрытом за полями и лесами, ему было бы безопаснее, чем в любом другом месте на земле. Они сели в последний поезд до Лондона. Грегори занял место в самом дальнем углу вагона, изредка выглядывая из-за сидений, наблюдая за мужчиной. Когда Фрэнсис оборачивался, ощущая на себе чужой взгляд, юноша быстро прятался, сжимаясь в тени, а сердце поднималось к горлу от стыда. Он был удивлен, когда Фрэнсис не вышел на нужной остановке. Тревога снова расползлась в груди, обострив все чувства. Грегори внутренне был против поездки в Лондон: ночной город, одиночество, неизвестность. Никто не знал, где сейчас был Фрэнсис, о чем думал, что замыслил. На вокзале Виктория они вышли почти одновременно. Улицы были пустынны, лишь изредка слышались гудки проезжающих машин. Грегори шел позади, не спуская глаз со спины Фрэнсиса. Тот нес чемодан, плечи были согнуты, шаг — шаткий, едва уверенный. Он не имел цели, лишь бродил, желая раствориться в узких улицах Лондона, в камне мостовых, в сером небе над головой. Грегори слышал шаги позади и напрягался, осматриваясь, настороженно ловя каждый звук. Раздался первый выстрел. Фрэнсис рухнул на землю, инстинктивно прикрывая голову руками. Сердце резко дернулось, воздух вырвался из легких, и тело скрутило болью. Он пытался подняться, но в грудь словно вонзилось железо. Тело обмякло, ноги подкосились, пальцы судорожно сжались, цепляясь за камень мостовой. Он услышал только шаги и второй выстрел. Тень нависла над ним, и рука с оружием дрогнула, готовясь добить. Но завершить задуманное незнакомцу не позволил юноша. Он врезался в нападавшего с такой силой, что тот рухнул наземь, а вместе с ним — накопившаяся в Грегори ярость. Он бил его с отчаянной жестокостью. Пальцы онемели от удара; кровь хлестала на руки, на лицо, на грудь, но он уже не видел ничего, кроме одного образа — Фрэнсиса, лежащего в крови, без движения, под уличным светом. Он бил, пока тело не обмякло под ним, а его самого не пронзил животный ужас. — Грег… — раздался за спиной хриплый голос, и юноша обернулся. — Фрэнк! Фрэнсис лежал, прижимая дрожащими пальцами окровавленную грудь. Он пытался вдохнуть, но воздух прерывался на половине пути, вырываясь слабым, надтреснутым хрипом. Его плечи сотрясались в судорогах. Грегори упал на колени рядом. Фрэнсис поднял глаза. В них застыл страх. Мир вокруг исчезал. Глаза мужчины, всегда спокойные и сдержанные от лишнего проявления чувств, сейчас были широко раскрыты. Все, что он мог сделать — цепляться за Грегори, за его плечи. Он тянулся дрожащими руками к его лицу, тяжело кашляя, пока кровь начала вытекать изо рта, стекая по губам к шее. Грегори сжал его лицо ладонями, цепляясь за него так же отчаянно, как умирающий на асфальте человек. Он ощущал теплую, липкую кровь, что стекала по его пальцам, видел, как губы Фрэнсиса судорожно двигаются, как грудь рвется на вдох и не может вдохнуть. — Господи!.. Нет, Фрэнк, рано умирать. Давай, держись… Помогите! Кто-нибудь!.. Фрэнк, ты меня слышишь?! Дыши медленно, тише… — Грегори почти плакал, голос дрожал, рвался и ломался. Он снял куртку, прижимая ее к ране, сдавливая с отчаянной силой. Юноша дрожал всем телом, не в силах удержать эмоций, и слезы стояли в глазах, но не проливались, застыв комком в горле, обжигая изнутри. Он смотрел в лицо Фрэнсиса, чувствуя, как по нему стекает кровь, видя, как побледнели губы, как тяжело поднимается грудь, и в этих судорожных вдохах было столько боли, столько страха, что сердце Грегори сжималось в позабытом для него чувстве. Их взгляды цеплялись друг за друга. Фрэнсис искал в нем спасение, а Грегори — возможность остановить время, смерть, которую видел в глазах. Мир сузился до его дыхания. Все исчезло — остались только они вдвоем, на грани между жизнью и смертью, и каждый из них боялся первым опустить глаза. — Держись, слышишь?! Я сейчас! Я рядом! Юноша вскочил, увидел телефонную будку и сорвался с места. Пальцы дрожали, едва удерживая диск, когда он набирал номер. Гудок, треск, и голос диспетчера. — Олдерни-стрит, пятьдесят семь! Нападение, огнестрельное в грудь! Мужчина! Двадцать пять лет! — Повторите адрес, сэр. — Олдерни-стрит, пятьдесят семь! Быстрее! — Полиция и медики уже в пути. Грегори вылетел из-за угла, сердце, грохоча, готово было разорвать грудную клетку, выбиться наружу. Его дыхание сбилось, и в ушах стоял гул крови, но едва он успел подбежать ближе, как замер, будто врос в землю, не в силах сделать ни шага вперед. Перед ним, на каменных плитах тротуара, в дрожащем свете уличного фонаря, лежал Фрэнсис — грудь его судорожно поднималась и опадала. Тело, борясь за каждый вдох, из последних сил вырывалось из ледяных объятий смерти. Его лицо, иссеченное бледностью, казалось высеченным из мрамора, неподвижным и холодным, а глаза, широко раскрытые, сливались с ночной тенью, вглядываясь в пустоту над собой, словно уже готовые встретить то, что приходит за каждым человеком. Над ним стоял Тьерри, как статуя, застывшая в безупречном равновесии, и в этом спокойствии, в этой пугающей неподвижности был весь ужас момента. Он не делал резких движений, не наклонялся, не спешил убраться прочь, лишь смотрел сверху вниз, на беспомощного врага, чья жизнь уже не имеет цены. Его руки были спрятаны в карманах длинного пальто, а выражение лица — безразличное, даже лениво-отстраненное — отдавалось в воздухе ледяным презрением, настолько страшным в своей обыденности, что у Грегори перехватило дыхание. Юноша сделал неуверенный шаг, но все внутри будто закричало, заставляя замереть вновь. Время стало вязким, звук исчез, остался только этот образ — Фрэнсис, умирающий в одиночестве, и его отец, смотрящий, как тот уходит. В этом зрелище было что-то невыносимо жестокое, что-то столь же древнее и неизбежное, как сама смерть. — Отойди от него, — он подступил к отцу, грубо оттолкнув его от раненого. — Что ты здесь делаешь? — удивился Тьерри. — Я забрал у него все, что тебе нужно. Все якобы компроматы, о которых ты так боялся. Вес у меня, — Грегори блефовал, дрожащий от гнева. — Здесь были прохожие, вызвали полицию. Нам надо уходить. — Пока он жив… — Он уже одной ногой в могиле! — Грегори схватил его за грудки, а лицо перекосилось от ярости. — Уходим. Все, что было у него, теперь у меня. Тьерри смотрел на сына долго, оценивая, и усмехнулся: — Самый опасный из них при смерти. Осталась та проститутка, ее подруги и Дидье. Прихлопнем на всякий случай и его жену с ребенком. Пойдем. Нам надо торопиться. Он пошел прочь, растворяясь в ночи, и не обернулся. Грегори остался один. Он опустился на колени рядом с Фрэнсисом и схватил дрожащую, обессиленную, холодную руку, прижимая ее к своим губам. — Прости, прости меня, Фрэнк. Я так виноват… Он смотрел в лицо Фрэнсиса, и сквозь слезы видел только меркнущий взгляд, в котором смешались боль и прощание. Грегори поднялся и исчез в переулке, растворяясь в темноте — навстречу завывающим сиренам, что уже резали воздух вдалеке. Юноша понимал, что его отец все больше стирает границы дозволенного — не чувствуя страха, не испытывая сомнений, уверенный в своем превосходстве и знании того, как обойти всех, не оставив ни малейшего следа от собственных преступлений. Поэтому Грегори решил, что по возвращении домой он должен будет увезти его как можно дальше от Парижа, запереть и не выпускать до самого ареста. Все, что могло выйти из-под контроля, уже вышло, и теперь опасность угрожала напрямую последним людям, которые у него остались. Фрэнсис остался лежать на холодных камнях, один, среди ночной тишины, глядя в черное, беззвездное небо, которое, казалось, навсегда поглотило свет. Его пальцы слегка дрогнули, и в судорожном вдохе проскользнул последний рывок жизни. Веки опустились медленно, не желая закрываться — как если бы он пытался задержаться здесь еще на миг, увидеть зарю, покрытую нежными лучами солнца и теплым дуновением ветра. Все вокруг стихло. Кровь продолжала течь, впитываясь в трещины мостовой, и эта безмолвная река стала последней песней, последним откликом жизни, уходящей в забвение.