Гроза на заре

Непогода, о которой предупреждала Исидора в самом начале его пути, не заставила себя долго ждать. Она нависла над деревней к вечеру, теплым порывистым ветром оповестив о приближении бури, способной равнодушно обрушиться на землю и смести все на своем пути. Воздух загустел, будто сам Бог затаил дыхание. Фрэнсис не чувствовал ветра, не замечал, как хлестал он в витражи, не слышал его свиста, разрывающего пространство. Он не видел, как небо за окнами окрасилось в сталь, как вокруг церкви воцарилась тьма, и как единственным источником света остались свечи, чье пламя дрожало от сквозняка. Фрэнсис сидел на скамье, в первом ряду по левую сторону от алтаря, и не отводил взгляда от багровых пятен, впитавшихся в деревянные половицы. Они были всюду. Кровь, пролитая в этом святом месте, — она въелась в стены, в древесину скамей, в изрезанную поверхность пола и в распятие, все еще хранившее темные следы. Останки того судного дня запечатлелись навсегда. Мужчина дышал тяжело, все еще чувствуя, как тело дрожит после истерики, которая вымотала его до боли в костях. Слез больше не было, они иссякли вместе с силами, оставив только вину. Он медленно опустился на колени, провел рукой по грубым, потрескавшимся доскам, утыканным щепками, и накрыл ладонью самое темное, самое широкое пятно, ощущая, как под пальцами проступает шершавость засохшей крови. Тело его трясло, и срывающийся стон вырвался сквозь сжатые губы. Он зажмурился и с трудом поднялся на ноги. Фрэнсис оглядел помещение в последний раз. И все же сердце отказывалось уходить. Здесь он был. Здесь еще витал его дух. Его взгляд — мягкий, полный той доброты, которой так не хватало миру, — касался его плеча, следил за ним из темноты. Фрэнсис чувствовал его, всем телом ощущал присутствие — не призрачное, не воображаемое, а живое, будто Грегори был рядом, молча глядя на него, как в последний день их встречи. Он задавал себе один и тот же вопрос: знал ли Грегори, чем закончится этот путь? Знал ли, что его собственный отец способен на такое? Но сколько бы он ни пытался найти ответы, они ускользали, оставляя лишь горькое понимание: Грегори не предвидел исхода, и все, что случилось, стало трагическим стечением обстоятельств, в котором чудовище раскрыло свое лицо. А Грегори не сопротивлялся, не ударил в ответ, возможно, потому что до последнего видел в Тьерри не убийцу, а отца. Фрэнсис вспомнил, как когда-то в порыве ярости ударил Кроуфорда. Вспомнил, как Грегори тогда смотрел на него — с изумлением и страхом, потому что сам бы не решился. Он вспомнил, как Грегори рассказывал о двух убийствах, совершенных в его жизни, — с каким стыдом и внутренним надрывом признавался, как боялся стать таким, как отец. Юноша не гордился содеянным, он страдал. Из всех, кто боролся за правду, только Грегори делал это по совести — не ради мести и не ради награды, а потому что иначе не мог. Вся его юность строилась на справедливости и на борьбе с людьми, не знающими ценности жизни. Мужчина медленно направился к выходу. Он оглянулся еще раз и покинул храм. Небо окончательно рухнуло на землю, пролив на нее тяжелые капли дождя. Ливень был не просто сильным, он смывал с него последние остатки сил, размывал границы между телом и душой, между настоящим и прошлым. Фрэнсис шагал по узкой тропе, уже превратившейся в грязный поток, не чувствуя, как вода насквозь пропитывала одежду, струилась по спине, по лицу, стекала в глаза. Нечто внутри него звало вперед, тянуло туда, где почва была вскопана вновь, где чужая жизнь осталась под ее слоем. Он опустился на колени, приложил голову к сырой, вздутой почве, будто мог почувствовать тепло, услышать хоть что-то сквозь покров, навсегда скрывший от него того, чье присутствие он ощущал до боли. — Привет. Как… как ты там? Он не надеялся услышать голос, который до сих пор помнил — голос, прежде умевший усмирить его ярость, усмехнуться в нужный момент, сказать нечто простое, иногда глупое, но ставшее ему родным. Фрэнсис лежал на траве, слушая, как капли ударяются о землю, как мир, казалось, плакал вместе с ним. Ветер трепал деревья, срывал зеленые листья с веток и уносил их вдаль. Он сжал в ладони горсть земли и, подняв голову, сквозь хлеставший дождь посмотрел вверх — в темноту, в небо, где не было ни звезды, ни света. — Тебя больше не обижают? Ответа не последовало. Лишь гулкий звук дождя разливался меланхоличной симфонией по холмам. Ему следовало идти, иначе он остался бы здесь, навсегда. Фрэнсис покинул это место с вопросами, возникавшими один за другим. Было ли слушание? Понес ли Тьерри Саварр наказание? Или все, за что боролся Грегори, все, что он сделал ради правды и спасения, — исчезло? У машины он закурил. Руки дрожали, не выпуская сигарету; он делал глубокие затяжки. В последний раз он посмотрел на территорию церкви. Теперь Грегори остался в святой земле, где его больше никто не потревожит. Пусть Фрэнсис не верил в божественный замысел, не искал прощения у Бога, не ждал спасения — важно было то, что верил Грегори. И эта вера привела его сюда, в пристанище, где он издал свой последний выдох. Где был закопан в холодной земле, совсем одинешенький. Путь до Парижа не был спешным. Фрэнсис больше не видел смысла торопиться. Все уже произошло. Остались последние вопросы, которые он обязан был задать, и финальный шаг — возвращение в Лондон. История, как он считал, завершилась. Пусть она и осталась недосказанной, оставив в сердце горечь и терзания, продолжения у нее быть не могло. Добравшись до Парижа, он вновь направился в знакомый район Монтрей. Дом Лоренцо Дюрана встретил его тихим теплом, и когда Исидора, ожидавшая его, отворила дверь, в ее взгляде не было удивления — лишь безмолвное принятие. Молча она пропустила его внутрь, без расспросов предложив сухую одежду. Фрэнсис переоделся, тяжело опустился у камина и уставшим взглядом следил за игрой огня, в то время как Исидора уже ждала его в кресле. Тишина между ними была тяжелой, наполненной звуками дождя за окном и редким потрескиванием поленьев. Он долго собирался с мыслями, прежде чем заговорить. Когда он наконец нарушил молчание, голос его был хриплым, выжатым. — Тьерри Саварр. Его судили за убийство? Девушка, не отводя взгляда от огня, кивнула и устало выдохнула — эта нескончаемая борьба продолжалась даже после освобождения, в мирное время. — Его судили по делу о коллаборационизме около полугода назад. — Она на мгновение замолчала, пальцами поправляя складки пледа. — А вот по поводу Грегори первое слушание назначено на первое октября. Фрэнсис нахмурился, напряженно всматриваясь в тлеющие угли. — Суд присяжных? — Да, — кивнула она, делая небольшую паузу. — Мы не знали точно, жив ли ты или нет, но все равно писали тебе письма — и о произошедшем, и о том, что ты нам нужен как свидетель потерпевшей стороны. Все, кто знал Грегори, готовы выступить перед судом; даже спасенные девушки больше не скрываются и готовы говорить публично. Адвокат говорит, что ты нам нужен как тот, кто видел его последним. — Вы даже наняли адвоката? Думаете, прокурор не справится? — Мы намерены добиваться смертного приговора. Осталось убедить в этом присяжных; для этого нам нужен адвокат, который будет допрашивать всех нас и свидетелей со стороны Тьерри. — Думаете, Грегори хотел для Тьерри именно казни? Мне кажется, что нет… — Нет, он хотел просто того, чтобы его посадили, что и произошло. А мы, все мы хотим, чтобы он был мертв. Фрэнк… ты готов предстать перед судом в качестве свидетеля? — Да, — без раздумий ответил мужчина, — и готов потратить на подготовку столько времени, сколько потребуется. — Слава Богу, — выдохнула девушка. — Мэтр Делакур практически живет у Дидье: он приходит рано утром и уходит поздно вечером, выстраивая каждый вопрос, темы, которые можно затрагивать, и те, которых касаться нельзя. Он говорил, что с тобой… могут быть проблемы, наверное, вам потребуется намного больше времени, чем нам, чтобы твой допрос не повлиял на решение присяжных. Сможешь завтра прийти на встречу? Молли, растянувшись у ее ног, заворочалась и тихо заскулила во сне. Фрэнсис провел рукой по носу собаки, потом вновь посмотрел на пламя. — Да, конечно. Назови адрес и время — я буду там и сделаю все, что в моих силах. Исидора быстро закивала, поднимаясь с кресла. Жестом она попросила его подождать, сама скрылась за дверью и лишь спустя пару минут вернулась, неся в руках картонную коробку. Подходя ближе, она осторожно протянула ее Фрэнсису. Мужчина, поднявшись с кресла, вопросительно взглянул на нее и принял неожиданное подношение. — Так сложилось, — тихо начала девушка, — что нам с тобой остается лишь молча наблюдать, как люди, которые были нам дороги, уходят не по своей воле. Из-за прихоти, злости, глупости других. Я смирилась с этим. Но у нас с тобой остались следы от тех, кого мы любили. У меня — этот дом. Он хранит его шаги, его голос и тепло. А у тебя, Фрэнк, осталось вот это. Она кивнула на коробку, и голос ее стал мягче: — Не думаю, что кому-то, кроме тебя, это нужно. Там его вещи. Дидье даже не может на них смотреть. Это твое по праву, и только ты знаешь, что с этим делать. Фрэнсис прижал коробку к груди, взглянул на часы, на тиканье которых не обращал внимания весь вечер, и выдохнул: — Уже поздно. Я пойду. Он сделал кроткий поклон, не дожидаясь слов в ответ, обошел ее и тихо покинул дом, оставив ее одну — в наполненном воспоминаниями месте, ставшем для них тихой гаванью. Машина увезла его прочь из района Монтрей — под звук дождя и ночного шороха улиц — в квартиру, где он наконец позволил себе лечь на постель, сжимая в объятиях коробку с вещами. Его взгляд скользил по потолку, потом на приоткрытый балкон, где ветер играл занавесками, и, наконец, на соседнюю, аккуратно заправленную постель. Она уже не казалась пустой. Там, перед его глазами, лежал молодой человек, повернутый к нему спиной, обнимая подушку и, как всегда, разбросав вокруг себя вещи. Его нос был заложен, он храпел тихо, неровно, и это хриплое дыхание продолжало витать в воздухе. Фрэнсис судорожно выдохнул, обняв себя руками, и продолжал смотреть на соседнюю кровать, все еще видя перед собой образ юноши. Он подвинулся чуть ближе к краю, неуверенно протянул руку, поджал губы и тихо произнес: — Грег… — голос его дрогнул, и он тут же прикрыл рот ладонью. Он чувствовал, что весь прошедший год его жизнь не была настолько тягостной лишь потому, что внутри сохранялась уверенность: в любой момент он сможет вернуться, сможет поговорить с ним. Теплые, самые искренние чувства не покидали его, как он ни старался. Он пытался забыть его, но в последние месяцы перед отъездом уже не мог отрицать, как сильно его любил. Все это теряло смысл; того момента, которого ждал, просто не могло быть. Юноша умер в тот же вечер, когда Фрэнсис открыл глаза после операции. Он держался изо всех сил, чтобы не моргнуть, потому что знал: образ исчезнет сразу, как только глаза сомкнутся, растворится в свете уличных фонарей и не вернется. Фрэнсис медленно присел на край постели и тут же поднялся, глядя на простыни, где, казалось, еще оставался отпечаток живого присутствия. Он медленно обошел кровать неуверенной походкой и заглянул в лицо юноше, смиренно покоящемуся на подушке. Веки его подрагивали от беспокойного сна, но легкая улыбка не сходила с губ. Он аккуратно присел на край кровати и дрожащими пальцами потянулся к его светлым волосам на лбу. Но стоило лишь ощутить тепло на кончиках пальцев, как образ тут же испарился, оставив после себя идеально заправленную постель. Фрэнсис быстрыми, рваными движениями растрепал простыни и наволочку, создавая хаос из смятых вещей, а затем медленно лег на подушку, уткнувшись в нее носом. Он хотел почувствовать его запах. Хотел снова ощутить его рядом. Мужчина, не в силах сдерживаться до конца, разрыдался, сжимая подушку в руках. Его хриплый, сдавленный стон поглощало одеяло, впитывая в себя его горечь и сожаления о несделанном. Он не унимался, продолжая плакать, пока за окном медленно шел дождь. На следующее утро Фрэнсис стоял на пороге дома в Сен-Клу, несколько раз перепроверяя адрес. Участок был ухоженным, все еще благоухал летними цветами и зеленью деревьев. На траве у дома, на расстеленном пледе, сидела молодая женщина, укачивая одного ребенка на руках, а второй, чуть постарше, сидел рядом и стучал кубиками друг о друга. Рядом с ними была уже знакомая собака Молли — она мирно спала, вытянув лапы. Ошибки быть не могло, и он отворил калитку. Собака сразу вскочила на ноги и побежала к нему. Женщина уже хотела подняться, чтобы встретить гостя, но Фрэнсис, проходя вдоль тропы и стараясь не споткнуться о собаку, крутившейся вокруг его ног, вежливо сказал: — Доброе утро, мадам. Не поднимайтесь, я к вам подойду. Из дома выбежал коренастый мужчина, вытирая руки полотенцем. Первое, что бросалось в глаза, — обожженная сторона лица, уже стянувшаяся белесыми шрамами, слепота на один глаз и вымученная попытка придать себе дружелюбную улыбку, хотя поврежденная часть лица плохо подчинялась этому намерению. Он быстро подошел ближе, затянул полотенце на поясе и протянул руку. — Доброе утро. Месье Талли, полагаю? — Доброе. Да, он самый, — ответил Фрэнсис, пожимая руку и делая шаг назад. — Дидье Бертран, а это моя супруга Надин и двое наших сыновей. Старший — Самир, младший — Тибо. Он бывает слишком громким, часто болеет, так что прошу простить, если… — Не стоит беспокоиться, месье Бертран. Фрэнсис сделал несколько шагов к Надин и, сцепив руки за спиной, коротко поклонился. — Мадам Бертран, рад с вами познакомиться. Фрэнсис Талли. — Чувствуйте себя как дома, месье. Дидье, примешь гостя? — Да, конечно, — суетливо переступил с ноги на ногу мужчина и указал рукой в дом. Фрэнсис переступил порог. В доме сразу чувствовалось тепло — не столько от очага, сколько от присутствия людей. Прихожая была узкой, но ухоженной: деревянный пол, натертый до мягкого матового блеска; вдоль стены располагалась низкая скамья с аккуратно сложенными детскими куртками и шарфами. На гвоздях висели шляпы и пальто, а рядом, в простой глиняной вазе, стояли сухие ветки с вплетенными лентами и бусинами. В воздухе смешивались запахи свежего хлеба, специй и едва уловимая сладость меда. Дидье прошел первым и жестом пригласил следовать за собой. Фрэнсис шел за ним, отмечая, как пространство постепенно раскрывается. Из прихожей они вышли в небольшую светлую гостиную. Окно выходило во двор, и утренний свет ложился на стены мягкими прямоугольниками. На полу лежал потертый ковер с восточным узором — не новый, но явно любимый. У стены стоял диван с накинутым пледом, напротив — камин, обогревавший дом. На полках над ним располагались фотографии: Дидье в молодости, Надин с детьми, семейные снимки, а между ними — маленькие глиняные тарелочки с марокканскими узорами. Из гостиной они прошли дальше, и пространство без резкой границы перетекло в кухню, словно дом не делил жизнь на комнаты, а позволял ей течь свободно. Здесь было особенно уютно. Большой деревянный стол занимал центр; на нем стояла миска с фруктами, хлеб, накрытый полотенцем, и уже расставленные чашки — Фрэнсиса ждали заранее. Кухня была светлой и живой: на стенах висели пучки трав, над окном колыхалась легкая занавеска. — Месье Талли, что пожелаете? — засуетился Дидье, ставя чайник на плиту. — Чай? Кофе? Из еды пока могу предложить хлеб и сыр, чуть позже будет готов кускус. — Благодарю, не откажусь от чая. — Располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Вы у нас надолго. Фрэнсис чувствовал себя неловко, нервно потирал колени, а когда перед ним поставили чашку с чаем, и вовсе наклонился так резко, что едва не ударился лбом о стол. Дидье тем временем быстро нарезал сыр и хлеб, поставил тарелку перед ним и сел напротив, задумчиво разглядывая мужчину. Безупречная осанка, ухоженный вид, выверенные манеры — Фрэнсис совсем не походил на того человека, каким Дидье представлял его рядом с Грегори. — Месье Талли… — Можно просто Фрэнк, месье Бертран. — Просто Дидье, — почесал затылок мужчина, пододвигаясь к столу. — Знаете… я много думал о том, что Грег провел с вами последние месяцы жизни. Он не успел рассказать о вас, вообще мало говорил о том, что происходило в его личной жизни. Но все это время меня терзал один вопрос… Грегори, он… улыбался? Ну, когда был рядом с вами? Он был счастлив? Фрэнсис хотел ответить сразу же, но запнулся, неуверенный в однозначном ответе. Были и улыбки, и смех, и объятия, но что творилось внутри юноши, он так и не смог понять. — Я не знаю… Но он улыбался. — Мне он тоже улыбался, а потом все это закончилось вот так, — Дидье сделал паузу, уставившись в окно и поглядывая на Надин с детьми. — Мне рассказали, что он хотел уехать с вами в другую страну. Значит, он был счастлив. Спасибо. Это… для меня многое значит. — Он рассказывал и о вас. — Правда? — резко повернулся к нему Дидье. — В основном он говорил о подтяжках и о необъяснимой грубости. — Ну, подтяжки еще остались при мне, — горько усмехнулся мужчина. — Он говорил о вас как о единственном человеке, которому он доверяет. Я все это время думал, что вы его родственник. Называл вас своим папой… — Нет, мы не родственники по крови. Только по обстоятельствам и жизненному пути. — В наше время это дороже любой связи по крови. — И то верно. Разговор вновь оборвался. Фрэнсис, чтобы не выглядеть невежливым, съел несколько кусочков сыра, ломтик хлеба и допил чай. — Мэтр Делакур, он… — Сейчас разговаривает с Исидорой на втором этаже. Мы выделили для дела отдельную комнату. Как она выйдет, можете идти к нему. Вам, наверное, будет труднее всего выступать перед судом. — Думаю, нам всем будет трудно. — Я не мог насильно заставить Надин участвовать в этом. Не хотел, чтобы она вновь вспоминала все это. А я… что с меня, я ко всему свыкся. Смерти в те годы шли одна за другой, и даже не было времени попрощаться. — Я понимаю. — Вы же фронтовик? — Да. — Это дело… оно совершенно отличается от того, что доводилось мне видеть. Знаете, раньше смерть приходила и уходила быстро, не было времени оплакивать, и к этому привыкаешь. А здесь уже почти целый год мы будто… не можем его отпустить, пока дело не будет закрыто решением суда. Мы словно каждое утро воскрешаем его, а перед сном вновь хороним. — Вам все равно тяжелее, вы знали его дольше, чем я, и пережили больше. — И тем не менее именно с вами он намеревался сбежать из страны, никому об этом не сказав. Эти слова не принесли Фрэнсису облегчения. Он понуро уставился в пустую чашку из-под чая. Какое-то время они сидели молча, пока Дидье не вскочил с места, заметив, что Самир пытается уползти по траве, а Надин укачивает плачущего Тибо. — Прошу простить меня, я нужен жене. — Конечно, не обращай на меня внимания. Оставшись в одиночестве, Фрэнсис долго смотрел в окно, наблюдая за семьей на поляне. Дидье, подхватив Самира на руки, уселся рядом с женой и вполголоса о чем-то переговаривался с ней, параллельно расставляя кубики на пледе. Надин все так же укачивала ребенка, иногда обращая полный нежности взгляд на мужа и то и дело поправляя его непослушный воротник. Из наблюдений его вывело покашливание Исидоры за спиной. Фрэнсис мгновенно поднялся, поздоровался, и девушка провела его на второй этаж, оставив наедине с адвокатом. Мэтр Делакур сидел за столом, заваленным стопками бумаг. Выглядел он уже с утра уставшим, но глаза горели, пока он быстро выписывал строки на листах. Завидев Фрэнсиса на пороге, Делакур поспешно встал из-за стола, поправил галстук и протянул руку. — Доброе утро. Я адвокат Этьен Делакур, представляю потерпевшую сторону. Рад видеть вас в здравии. — Фрэнсис Талли. Буду рад помочь, чем смогу. — Вы сделаете даже больше, чем просто поможете. Прошу, присаживайтесь. Этьен и Фрэнсис заняли места, и мэтр не стал тянуть. — Прежде всего мне нужно понять характер ваших отношений с Грегори Саварром. Речь идет о близкой личной связи? — Да, — выдавил он на выдохе. Делакур кивнул, не меняясь в лице. — Тогда сразу обозначу границу. В суде это упоминаться не будет. Подобная тема мгновенно будет использована защитой — не в вашу пользу и не в пользу погибшего. Мы выстроим вашу роль иначе. Как человека, с которым у Грегори были доверительные, но внешне нейтральные отношения. Ветерана, которому он пытался помочь оправиться от прошлого. — По сути, так и было. — Тем лучше. Тогда нам не придется ничего выдумывать, лишь убрать излишнюю конкретику. — На перекрестном допросе защита может попытаться углубиться в личное. — Может, — спокойно подтвердил Делакур. — Вы хорошо ориентируетесь в процессе? — До войны учился на юриста. Два года. Потом началась война. — Тогда мы с вами быстро найдем общий язык. Представьте, что дело идет в Англии. Там меньше эмоций и больше дисциплины. Это нам на руку. Целый день, с перерывами на кофе и обед, они работали вдвоем над темами, которые будут обсуждаться в суде: что категорически нельзя говорить и что обязательно стоит упоминать. Мэтр Делакур выслушал историю Фрэнсиса, в том числе покушение на убийство, оставшееся засекреченным в Англии, — разумеется, поднимать это на процессе над Тьерри было нельзя. Все должно было опираться на материалы предыдущего суда и дело о его коллаборационизме. На протяжении всего сентября Фрэнсис приходил почти каждый день в дом Бертранов и, пока шли разговоры с остальными свидетелями, понемногу помогал Надин, когда Дидье не оказывалось рядом. Иногда — с готовкой, иногда — держал на руках Тибо или играл с Самиром; к концу месяца он уже умел пеленать и правильно укачивать детей. Каждый молча поддерживал другого, даже если помощь не была напрямую нужна. Вместе готовили, убирались, перебрасывались короткими фразами, лишь бы немного разрядить нарастающее напряжение. За неделю до слушания мэтр Делакур собрал всех в гостиной и в последний раз прошелся по ролям каждого, вновь обозначил табу и сделал акценты на ключевых моментах показаний. Он повторял, чтобы никто не боялся: он будет рядом, будет направлять и поддерживать. Также он предупредил, что сторона защиты будет стараться представить их ненадежными свидетелями за счет своего прошлого или происхождения, и им нельзя поддаваться — по крайней мере, стараться изо всех сил. Поэтому Делакур сказал каждому отвечать на вопросы коротко, насколько это возможно. Если что-то пойдет не так, он сможет задать уточняющий вопрос и вернуть разговор к тому, к чему они готовились весь этот месяц. После этого собрания Фрэнсис сообщил, что перед началом заседания ему необходимо вернуться в Англию, а к первому октября он приедет в Париж и будет у Дворца правосудия в назначенное время. На следующий день, не задерживаясь дольше, Фрэнсис покинул Париж и вернулся в Лондон. Весь путь до дома был наполнен странным ощущением присутствия. Он вновь вспомнил тот день, когда в ноябре прошлого года возвращался домой, и как тогда ощущал на себе пристальный взгляд. Он не хотел возвращаться домой, боясь потерять ощущение взгляда на себе. Это был тот самый взгляд, полный любви и нежности, который он ловил каждый день в долине Луары. Расставание с ним казалось обречением на вечную муку. Фрэнсис вышел на станции Виктория в Лондоне и поздним вечером брел по улицам, заходя в бары и выпивая дешевый алкоголь, стараясь забыться и слиться с воспоминаниями, чтобы вновь ощутить его присутствие — теперь еще более осязаемое. Когда перед глазами стало плыть, когда походка утратила твердость, он все отчетливее чувствовал на себе этот взгляд. Мужчина улыбался горькой улыбкой, сдерживая слезы и волоча за собой ноги. Он не хотел оборачиваться, чувствуя необходимость этого ощущения, которое намеревалось испариться. А ведь ему так нужно было вновь почувствовать его рядом — настолько, что он не осмеливался сделать даже одного лишнего движения. Ноги привели его на Олдерни-стрит, где произошло покушение. Он медленно подошел к месту, где прощался с жизнью, вглядывался в искалеченное лицо юноши. Шаги за спиной приближались — сердце заколотилось быстрее, но, обернувшись, он увидел лишь прохожего, который сдержанно улыбнулся, проходя мимо и поправляя шляпу на голове. Когда улица вновь опустела, ощущение взгляда испарилось вместе с ним. — Грегори? — тихо позвал Фрэнсис, втянув воздух через нос. Нижняя губа дрожала, взгляд метался по расплывчатой улице в попытке найти высокий силуэт. — Ты меня слышишь? — не унимался Фрэнсис, медленно ложась на холодный асфальт. Перед его глазами раскинулось черное небо, усыпанное редкими звездами. Фрэнсис поворачивал голову в стороны, пытаясь разглядеть юношу. Он касался тяжело вздымающейся груди и сквозь редкие всхлипы бормотал: — Прости меня. Прости, пожалуйста. Он прикрыл лицо руками и тихо заплакал, не в силах унять дрожь, подступающую от отсутствия родного взгляда. — Поговори со мной… Улица оставалась пустой и безмолвной, не выдавая признаков жизни. Не в силах больше терпеть груз одиночества, Фрэнсис с трудом поднялся на ноги, подошел к телефонной будке, нашел в кармане несколько монет и набрал свой домашний номер. Обеспокоенный Джон приехал через полтора часа, усадил измученного молодого господина в машину и отвез его в родное поместье, где уже ждал отец. Дома он не выходил на разговор с Кроуфордом, заперевшись в своей комнате. Последующие два дня из-за пьянства и отвращения к самому себе его тело отказывалось принимать пищу; его постоянно тошнило, и он не мог справиться с тем, как организм будто пытался отторгнуть его самого. Фрэнсис не мог для себя принять, что единственное место, где теперь находился Грегори, — это безымянная могила в деревушке. Поэтому он не собирался отступать от своего намерения выступить в суде. Теперь оставалось завершить все до конца — поставить точку в истории, защитить имя человека, которого он не сумел уберечь. Перед зеркалом он проводил ладонью по коротко подстриженным волосам, скользнул пальцами по свежевыбритому лицу. Завязывая галстук и застегивая жилет, он все чаще мысленно возвращался к лицу Грегори — к его движениям, голосу, к тем глазам, в которых всегда был свет. Фрэнсис сжал пальцами край раковины, глубоко выдохнул и отвел взгляд в сторону, пытаясь взять нахлынувшие чувства под контроль. Он накинул пиджак, уверенно застегнул пуговицы, вышел из ванной и по пути заглянул в кабинет Кроуфорда. — Добрый день, отец, — сдержанно произнес он, перешагивая порог. Кроуфорд поднял взгляд от бумаг, тут же снял очки, внимательно всматриваясь в представший перед ним облик. Его удивил вновь обретенный аккуратный, собранный вид Фрэнсиса. — Добрый день, сын, — откликнулся он негромко. — Ты куда-то направляешься? — В Париж. Меня вызвали свидетелем по делу об убийстве Грегори Саварра. — Он мертв? — голос Кроуфорда изменился. Он поднялся с места, медленно обошел стол и, сунув руки в карманы, остановился рядом, облокотившись на край. — Вот почему Тьерри не отвечал на мои письма. — Он не отвечал не из-за траура, — ответил Фрэнсис. — А потому что сам убил его. Я выступаю на стороне Грегори. Кроуфорд молчал. Его глаза опустились к полу, он выдохнул коротко, не спрашивая лишнего. — Мне жаль, — тихо произнес он. — Надеюсь, когда вернешься, расскажешь, что произошло. Я все равно ничего не знаю о твоей жизни последние месяцы и не понимаю, что с тобой происходило. Он замолчал, затем снова сел за стол, провел рукой по листам перед собой. — Заседание открытое? — Да, — кивнул Фрэнсис. — Извини, мне нужно ехать. Опоздаю на поезд. — Конечно, — Кроуфорд махнул рукой, вновь опускаясь в бумаги. Но когда Фрэнсис уже почти вышел, он вдруг сказал, не глядя на него: — Если тебе понадобится помощь, любая, ты можешь обратиться ко мне. Я понимаю, что тебе тяжело, и пусть я не знаю, как помочь, но хотя бы что-то, пусть самую малость, думаю, я смогу сделать, — он кашлянул, не дождавшись ответа, вновь уставился в бумаги. Фрэнсис едва заметно хмыкнул на слова отца и покинул кабинет. Уже вечером он был в Париже и вновь остановился в той самой однокомнатной квартире. Всю ночь он не мог сомкнуть глаз, в голове один за другим прокручивались возможные вопросы, которые могли прозвучать в суде. Он отвечал на них мысленно, взвешивал слова, старался представить, как сдержать эмоции, которые, взяв верх, могли разрушить все. Это был первый раз, когда ему нужно было совладать с собой не ради статуса, не из-за воспитания, не по причине происхождения, а потому что на этот раз от его сдержанности зависело, будет ли Тьерри Саварр сидеть свой срок до конца жизни, без возможности вновь ощутить свободу или будет стоять у расстрельной стены. В половине десятого утра он стоял у Дворца правосудия, напротив высокого здания, на фоне которого суетились люди — кто выходил, кто спешно заходил внутрь, кто обсуждал что-то у лестницы. Фрэнсис нервничал, чувствуя, как руки подрагивают в карманах плаща. Сердце билось тяжело, мешая сосредоточиться. Он влился в поток людей, поднялся по громоздкой лестнице, миновал колонны и вошел в здание. Узнав у служащего номер зала, Фрэнсис уверенно направился к нужному крылу. Проталкиваясь сквозь журналистов и любопытствующих, он вошел внутрь, нашел взглядом Исидору и Дидье. Оба сидели в специально отведенном месте напротив стола судьи, рядом с мэтром Делакуром. Фрэнсис прошел вглубь зала, коротко поздоровался с адвокатом, Исидорой и Дидье, после чего сел в первый ряд позади них. Надин с родителями на это заседание не явилась — они придут, когда наступит очередь свидетелей потерпевшей стороны. Мужчина машинально поправил галстук, несколько раз оглянулся, изучая лица в зале, и вдруг заметил отца. Кроуфорд сидел в самом дальнем ряду, держа шляпу на груди. Увидев, что сын заметил его, он едва улыбнулся и чуть кивнул. Присутствие отца смутило Фрэнсиса; все, на что он был способен это так же кротко поздороваться и отвернуться. Ровно в десять обвиняемого провели в зал и усадили перед судьей; обе стороны заняли свои места. Судья произнес несколько вступительных слов и стукнул молотком — открытое заседание началось. Первым поднялся председатель. — Суд ассизов департамента объявляется открытым. Он сделал короткую паузу, перелистнул папку и продолжил, не поднимая взгляда. — Председательствующий судья — месье Кассегрен. Ассесоры — месье Карно и месье Лансере. В составе присяжных заседателей присутствуют… — председатель перечислял имена без интонаций. Шорох бумаги прокатился по залу; кто-то из присяжных неловко поправил манжету, кто-то медленно выпрямился, приводя себя в порядок, одни отвечали коротким «здесь», другие ограничивались кивком, не поднимая головы. Несколько человек избегали смотреть в сторону скамьи подсудимых, сосредоточенно разглядывая поверхность стола перед собой. Вся эта сдержанная, разрозненная пластика складывалась в ощущение плотной тишины, нарушаемой лишь скрипом стульев и сухим шуршанием протокольных листов. Детали дела еще оставались неизвестными, факты не были озвучены, и все происходящее существовало пока лишь в форме ожидания. Председатель Кассегрен поднял взгляд, обвел асессоров, сидевших по обе стороны от него. — Имеются ли у сторон отводы к составу суда? Ответа не последовало; адвокаты молчали, прокурор сидел неподвижно, подсудимый смотрел перед собой, не меняя выражения лица. — Отводов не заявлено, — зафиксировал председатель и коротко кивнул секретарю. Он сделал еще одну пометку; формальности были соблюдены, состав утвержден, и процесс перешел ту грань, за которой уже не было возврата. Председатель вновь поднял взгляд от бумаг. — Подсудимый, встаньте. Тьерри медленно поднялся со скамьи; движения его оставались сдержанными, почти ленивыми, словно происходящее касалось его лишь формально. — Назовите вашу фамилию и имя. — Тьерри Саварр. — Дата и место рождения? — 24 октября 1895 года, город Тур. — Ваша профессия? — Предприниматель, — произнес он с усталой насмешкой. — Место жительства? — Париж, район Пасси. Председатель кивнул, делая последнюю отметку. — Суд переходит к оглашению обвинительного заключения. В зале окончательно стихли последние шорохи, секретарь приготовился вести протокол. — Подсудимый, — продолжил председатель тем же ровным тоном, — вам предъявляется обвинение в совершении преступления, предусмотренного статьями 295 и последующими Уголовного кодекса Франции. Следствием установлено, что восемнадцатого ноября одна тысяча девятьсот сорок пятого года, в вечернее время, в помещении монастыря Ле-Бек-Елуэн, департамент Эр, вы, Тьерри Саварр, умышленно убили своего сына, Грегори Саварра, тысяча девятьсот двадцать пятого года рождения. Согласно материалам дела, вы нанесли потерпевшему множественные удары твердым предметом, после чего продолжили насильственные действия, повлекшие за собой тяжелые телесные повреждения, несовместимые с жизнью, и наступление смерти на месте происшествия. Следствием также установлено, что характер нанесенных повреждений свидетельствует о крайней жестокости и продолжительности насилия, а действия обвиняемого не были прерваны даже после утраты потерпевшим способности к сопротивлению. Указанные деяния квалифицируются как умышленное убийство, совершенное при отягчающих обстоятельствах, а именно — в отношении прямого родственника. Обвинение считает, что преступление было совершено сознательно и целенаправленно. Председатель закрыл папку. — Таким образом, суду надлежит установить степень вины подсудимого Тьерри Саварра и вынести решение в соответствии с законом. Подсудимый, вам понятно предъявленное обвинение? — Понятно, — зевнул Тьерри. — Признаете ли вы себя виновным в инкриминируемом вам деянии? — Нет. Я не признаю себя виновным. Я защищался. — Суд принимает к сведению, что подсудимый не признает себя виновным и ссылается на самооборону. Эти обстоятельства будут рассмотрены в ходе разбирательства. Дидье, услышав слова Тьерри, вспыхнул от злости, но сидевший рядом Делакур спокойно похлопал его по плечу и прошептал ему на ухо: — Не мешайте ему. Он уже начал себя хоронить. Фрэнсис, услышав эти слова, тяжело выдохнул через нос и не сводил взгляда со спокойного выражения лица Тьерри. Он был таким же и в поместье: ничего не изменилось, не хватало лишь еды на столе и выпивки для полноты картины тех вечерних ужинов. Выглядел подсудимый хорошо, будто и вовсе не провел эти полгода в тюрьме: еще сильнее пополневший, с ухоженной отросшей бородой и аккуратной стрижкой, без следов усталости, изнеможения или недосыпа. Председатель сделал пометку в деле, затем поднял взгляд. — Суд приступает к допросу подсудимого. Подсудимый, оставайтесь на месте и отвечайте на вопросы суда. Тьерри слегка выпрямился на скамье, опираясь руками о край сиденья. Его адвокат, Жан Лефевр, сидел рядом. — Восемнадцатого ноября одна тысяча девятьсот сорок пятого года вы находились вместе с вашим сыном, Грегори Саварром. Подтверждаете ли вы это? — Да. — По чьей инициативе состоялась эта поездка? — По его. Он предложил выехать за город. — Куда именно вы направлялись? — В деревню Ле-Бек-Елуэн. — С какой целью? Тьерри слегка пожал плечами. — Он сказал, что хочет поговорить. — В котором часу вы прибыли на место? — Поздно вечером. Уже стемнело. — Были ли с вами посторонние лица? — Нет. — Вы находились с потерпевшим наедине? — Да. Присяжные слушали, не делая записей: одни сидели, сцепив руки, другие смотрели прямо перед собой. Только журналисты и слушатели делали короткие пометки. — Опишите, что произошло после того, как вы вошли в здание церкви. — Сначала он говорил. Обвинял меня. Повышал голос. — В чем именно он вас обвинял? — В вещах, которые не имеют отношения к этому делу, — ответил Тьерри сдержанно. — Проявлял ли потерпевший, по вашим словам, физическую агрессию? Вы сказали, что восприняли действия потерпевшего как угрозу. Поясните суду, в чем именно эта угроза выражалась. — Он подошел ко мне слишком резко. Толкнул и схватил меня за руки. — Уточните, — произнес председатель. — Он применил к вам физическую силу? — Да, — сказал Тьерри увереннее. — Он толкнул меня в грудь, и я потерял равновесие. — Потерпевший удерживал вас? — Он вцепился мне в запястья, — продолжил Тьерри. — Сжимал настолько сильно, что не мог вырваться сразу. — Опишите физическое состояние потерпевшего. — Он был крепким. Выше меня. Молодой, сильный. Занимался спортом. У него было явное физическое превосходство. Несколько присяжных невольно подняли головы. — Вы опасались за свою жизнь? — задал следующий вопрос председатель. — Да. В тот момент я был уверен, что он готов напасть. — Он высказывал угрозы? — Он кричал, — ответил Тьерри. — Был в ярости. Говорил, что я не выйду оттуда живым. — Вы утверждаете, что потерпевший первым начал физическое воздействие? — Именно. — Вы пытались покинуть помещение? Тьерри замялся, но тут же ответил: — У меня не было такой возможности. Он преграждал мне путь. — В этот момент вы использовали трость? — Да. Я схватил ее, чтобы оттолкнуть его. — С какой целью? — уточнил председатель. — Чтобы защититься. — Вы осознавали силу удара? — Нет. Все произошло слишком быстро. Я действовал инстинктивно. Председатель сделал пометку и на секунду замолчал. Он перелистнул несколько страниц, провел пальцем по строке и лишь затем поднял взгляд. — Подсудимый, — произнес он спокойно. — Сколько ударов вы нанесли потерпевшему? — Два. Максимум три. Председатель поднял взгляд. В глазах слушателей и присяжных появилось недоумение. — Вы уверены? — Абсолютно. Я не бил его. Я отталкивал. — Тем не менее судебно-медицинская экспертиза зафиксировала множественные переломы костей лица, черепа и верхних конечностей. Как вы это объясняете? Тьерри чуть наклонился вперед, чтобы его услышали лучше. — Он постоянно падал и бился головой о скамьи. В какой-то момент просто перестал подниматься. — Вы утверждаете, что потерпевший получил эти повреждения при падении? — уточнил председатель. — Да. Он был в ярости, не контролировал себя. Он рвался ко мне, а я отступал. — Вы говорили ранее, что он упал и не поднимался, — напомнил председатель. — Он поднимался, — тут же ответил Тьерри. — Пытался. Он был очень силен. Необычайно силен. — Он хватал вас за руки? — Да. Он вцепился в меня мертвой хваткой. Я чувствовал, как он сжимает пальцы. У него были сильные руки. — Следы этих захватов зафиксированы на вашем теле? — Нет. Он был в перчатках. Несколько присяжных переглянулись. — В перчатках? — переспросил председатель. — Да. Кожаных, — добавил Тьерри. — Он снял их позже. Председатель медленно записал эту деталь. — Вы утверждаете, что потерпевший продолжал нападать на вас после того, как получил первые удары? — Да. Он был одержим, не останавливался. — Он наносил вам удары? — Он пытался, а я уклонялся. — Каким образом вы оказались над ним, когда он лежал на полу? Тьерри слегка развел руками. — Он упал мне под ноги, и я потерял равновесие вместе с ним. — И в этот момент вы продолжили наносить удары? — Я размахивал тростью, и не видел, куда она попадала. — Даже когда он уже не двигался? — Он двигался, — твердо возразил Тьерри. — Он стонал, пытался подняться. Я не мог знать, жив он или нет. Председатель задержал на нем взгляд дольше обычного. — Подсудимый, вы утверждаете, что действовали исключительно в целях защиты? — Да, — ответил Тьерри без колебаний. — Я боролся за свою жизнь. — Суд принимает к сведению ваши показания, — сказал председатель и сделал пометку. — Вопросов больше нет. В зале повисло напряжение, в котором чувствовалась не сочувственная тишина, а настороженность: Тьерри говорил слишком уверенно. Дидье резко выдохнул и сжал кулаки, но Делакур снова положил ладонь ему на плечо и почти беззвучно произнес: — Месье Бертран, доверьтесь мне и прокурору. Председатель суда передал несколько бумаг секретарю и посмотрел в сторону представителей потерпевшей стороны. — Господин прокурор, имеются ли у вас вопросы к подсудимому? — Да, — басистым голосом ответил он, так что в конце зала подняли головы даже те, кто до этого дремал. Старик Жерар Пате с взглядом, полным решимости, поправил очки, перелистнул бумаги, прошел к столу подсудимого и долго молчал, перечитывая строки и едва заметно ухмыляясь, что вызвало у Тьерри легкий, почти незаметный нервный смешок. — Подсудимый, — произнес прокурор Пате спокойно. — Вы утверждаете, что действовали, защищая себя от физического нападения со стороны вашего сына. Верно? — Да, — ответил Тьерри. — Вы также утверждаете, что потерпевший толкал вас, хватал за руки и обладал явным физическим превосходством. — Именно так. — Суду представлены протоколы осмотра места преступления, — продолжил он. — Они были составлены жандармерией департамента Эр в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое ноября одна тысяча девятьсот сорок пятого года. Согласно этим протоколам, — прокурор слегка постучал пальцем по бумаге, — на теле подсудимого не зафиксировано ни ссадин, ни кровоподтеков, ни следов борьбы. Вы это подтверждаете? — Да. Он был в перчатках. — В перчатках, — с напускной важностью повторил прокурор. — Суду известно, что потерпевший был обнаружен без перчаток. Они не найдены ни в зале, ни при нем. Вы можете объяснить это? — Он мог снять их позже. — Позже, — протянул прокурор и сделал пометку. — Хорошо. Вы утверждаете, что нанесли два, максимум три удара тростью с целью оттолкнуть потерпевшего. — Да. — Тогда прошу вас объяснить суду, — голос прокурора оставался ровным, — каким образом двумя или тремя ударами можно причинить перелом скуловой кости, множественные переломы костей лица, перелом ключицы, переломы фаланг пальцев обеих рук, а также обширные травмы черепа. Все перечисленные повреждения зафиксированы судебно-медицинской экспертизой. Адвокат защиты Лефевр резко поднялся. — Господин председатель, — вмешался он. — Прокурор задает вопрос, предполагающий выводы эксперта. Это давление на подсудимого. Председатель поднял руку. — Господин прокурор, переформулируйте вопрос. — Разумеется. Подсудимый, вы по-прежнему настаиваете, что указанные повреждения могли быть получены в результате падений и ограниченного применения силы? — Да. Он падал, и не один раз. — Падал, — повторил прокурор. — Согласно протоколу осмотра места происшествия, следов крови на скамьях и стенах, соответствующих множественным падениям, не обнаружено. Основное скопление крови зафиксировано на полу в одном месте. Как вы это объясняете? — Он упал именно там. — И не поднимался? — уточнил прокурор. — Он пытался, — тут же возразил Тьерри. Прокурор едва заметно усмехнулся. — Подсудимый, несколько минут назад вы утверждали, что потерпевший упал несколько раз и больше не представлял угрозы. Сейчас вы говорите, что он продолжал подниматься. Какая из этих версий верна? Адвокат защиты снова вскочил. — Протестую! Подсудимый находится в состоянии стресса, прокурор искажает его показания! Председатель холодно посмотрел в сторону защиты. — Протест отклонен. Подсудимый обязан отвечать на вопрос. — Все происходило быстро, — сказал Тьерри, нахмурившись. — Я мог неточно выразиться. — Понимаю, — закивал прокурор. — Тогда уточним. Судебная экспертиза указывает, что значительная часть ударов была нанесена, когда потерпевший находился в положении лежа. Вы это подтверждаете? — Я не видел, в каком он был положении, — ответил Тьерри. — Я размахивал тростью. — Даже после того, как он перестал кричать? — тихо спросил прокурор. Тьерри не ответил сразу. — Я боялся… Прокурор закрыл папку. — Господин председатель, — произнес он, — у меня пока нет больше вопросов. После того как прокурор Пате занял свое место, председатель поднял взгляд в сторону Тьерри. — Мэтр, желаете ли вы задать вопросы вашему подзащитному? Ответ прозвучал согласием. Адвокат Тьерри поднялся сразу, не оставляя в зале ни секунды тишины, в которой сказанное могло бы осесть. Он говорил недолго и почти не повышал голоса, задавая вопросы быстро, с подчеркнутой сдержанностью, возвращая разговор к тем же словам, которые уже прозвучали, но в более мягкой, выгодной для подсудимого форме. Лефевр уточнял возраст Тьерри, его состояние здоровья, напоминал о перенесенных болезнях, о слабости, о боли в суставах, мешавшей ему двигаться быстро. Несколько раз возвращался к разнице в физической силе между отцом и сыном, подчеркивая молодость и крепкое телосложение Грегори, его вспыльчивость в тот вечер, резкость движений, повышенный голос. Он осторожно подводил к мысли, что Тьерри оказался загнан в угол, что страх возник из внезапного осознания собственной уязвимости. Каждый вопрос защиты был не столько вопросом, сколько попыткой сгладить уже прозвучавшие противоречия: если подсудимый говорил о падениях, адвокат переводил это в «хаотичность происходящего»; если звучали слова о множественных ударах — в «потерю ориентации» и «неосознанные движения». Он несколько раз возвращался к тому, что Тьерри не пытался скрыть случившееся, что действовал не с расчетом, а в состоянии сильного душевного потрясения. Это была не атака и не защита в полном смысле слова, а скорее попытка срочно зашить расползающуюся ткань показаний, придать им вид человеческой реакции, а не хладнокровного насилия. Адвокат закончил быстро, будто опасаясь, что любое лишнее слово лишь усугубит положение, и сел, не глядя ни на присяжных, ни на сторону потерпевших. После окончания допроса председатель перевел взгляд в сторону потерпевших. Дидье, Исидора и Фрэнсис машинально выпрямились, уставившись на мэтра Делакура. — Сторона потерпевших, имеются ли у вас вопросы к подсудимому? Делакур поднялся не сразу. Он поправил галстук, поднял с колен папку и лишь затем сделал шаг вперед. — Да, господин председатель, — спокойно сказал он. — У меня есть несколько вопросов. Он остановился на расстоянии, не подходя вплотную к скамье подсудимых. Его движения были размеренными, неторопливыми; с него не сводили взгляда, даже несколько журналистов приподнялись с мест, ожидая слов. Эта размеренность внезапно прервалась быстрым, четким темпом вопросов, от которого даже Тьерри растерялся, отвечая поспешно, подстраиваясь под ритм мэтра. — Подсудимый, вы говорите, что защищались. Я не буду спорить с этим сейчас. Скажите суду: вы боялись своего сына раньше? — Нет. — Никогда? — Никогда. — Он когда-либо поднимал на вас руку до этого вечера? — Не могу вспомнить… — Угрожал вам физической расправой? — Нет. — Тогда, — в этот момент Делакур медленно выдохнул и продолжил говорить уже спокойнее, — объясните суду, почему человек, которого вы никогда не боялись, вдруг стал для вас смертельной угрозой. Адвокат защиты резко поднялся: — Господин председатель, это оценочный вопрос! — Отклоняется, — отозвался председатель. — Подсудимый может ответить. — Он был не в себе, — сказал Тьерри. — Я не узнавал его. — Тогда еще один вопрос. Когда ваш сын упал и перестал удерживать вас за руки, вы могли уйти? — Я не думал об этом, — нахмурился Тьерри. — Но физически могли? — тихо уточнил Делакур. — Возможно. — Благодарю. И последний вопрос, господин председатель, с вашего разрешения. Председатель кивнул. Делакур посмотрел Тьерри прямо в глаза. — Подсудимый, вы били человека, который лежал на полу. Это — защита или это — власть? Адвокат защиты вновь вскочил с места: — Протестую! Это не вопрос! Председатель резко поднял руку. — Вопрос снимается. Мэтр Делакур, формулируйте. — Скажите суду: в тот момент, когда ваш сын лежал на полу и больше не удерживал вас, вы чувствовали страх или вы чувствовали ярость? Тьерри молчал. — Подсудимый, — напомнил председатель. — Ответьте. — …Я не знаю, — наконец сказал он. Делакур закрыл папку. — У меня больше нет вопросов, господин председатель. Когда легкий шепот в зале утих и все заняли свои места, председатель поднялся и монотонно заговорил: — Суд объявляет перерыв. Заседание будет продолжено завтра в десять часов утра. Подсудимый будет вновь доставлен в зал суда. Присяжным заседателям надлежит воздерживаться от обсуждения дела до окончания разбирательства. Люди стали медленно расходиться. Делакур быстро переговаривался со своими клиентами, давая понять, что сегодняшний день многое прояснил, по крайней мере то, что показания подсудимого перестали складываться в цельную версию. Фрэнсис на выходе из зала суда пересекся с отцом; он хотел было спросить, зачем тот приехал, но Кроуфорд не дал ему сказать ни слова: — Иди к своим друзьям, ты им нужен, Фрэнк. Увидимся завтра. Мужчина надел шляпу и медленно пошел к выходу из Дворца правосудия. Его силуэт на фоне остальных казался крошечным и одиноким. Фрэнсис давно не смотрел на него так пристально и изучающе и видел уже не понурого мужчину, а постаревшего, осунувшегося человека, который не привык говорить. Второй день слушаний начался без вступлений. Подсудимого вновь ввели в зал, присяжные заняли свои места, и председатель, убедившись в явке сторон, коротко объявил о продолжении разбирательства. С этого момента суд перестал возвращаться к словам Тьерри и занялся тем, что осталось после произошедшего. Первыми вызвали монахинь. Они говорили тихо, с трудом подбирая выражения, и ни одна из них не смотрела в сторону скамьи подсудимых. Их показания были короткими и почти одинаковыми по содержанию: открытые двери храма, резкий крик, тело на полу, кровь, которой было слишком много для падения и слишком мало для сомнений. Они не давали оценок, лишь описывали увиденное, и эта сдержанность делала их слова особенно весомыми. Делакур не задавал вопросов вовсе, прокурор уточнял только порядок событий, защита пыталась перевести разговор к состоянию потрясения, но каждая из женщин снова и снова возвращалась к одному — к неподвижности тела и к тому, что происходившее в храме не имело ничего общего с внезапной дракой, устроенной Грегори Саварром. Затем выступил отец Натаниэль. Его голос дрожал сильнее, чем у монахинь, от необходимости говорить о том, что он предпочел бы навсегда забыть. Он описал место, состояние тела, кровь на полу и трость, отброшенную в сторону как ненужную вещь. Прокурор позволил ему говорить почти без остановок, а в конце задал всего один вопрос — о положении тела и о том, был ли виден след борьбы в пространстве храма. Ответ был коротким и окончательным: ничего не было разбросано, ничего не указывало на схватку. Защита попыталась возразить, но председатель пресек это одним жестом: свидетель говорил о том, что видел собственными глазами. После этого в зал вошли жандармы. Их показания были сухими: время прибытия, состояние подсудимого, отсутствие следов сопротивления на его теле, характер повреждений у погибшего. Один из них зачитывал выдержки из протокола осмотра места преступления, и каждое предложение вступало в прямое противоречие с тем, что прозвучало накануне. Прокурор Пате методично сопоставлял сказанное Тьерри с тем, что зафиксировала полиция; защита пыталась уцепиться за неточности формулировок, но присяжные слушали уже не адвокатов, а бумагу, и бумага была беспощадна. Когда в зал вызвали судебного врача, тон процесса изменился окончательно. Он не говорил долго и не стремился быть убедительным: его задача заключалась в разъяснении. Он говорил о травмах, о направлении ударов, о том, какие из них могли быть нанесены стоящему человеку, а какие — только лежащему. Он объяснял, в какой момент потерпевший утратил способность сопротивляться и в какой — способность осознавать происходящее. Защита пыталась говорить о падениях и случайностях, но врач спокойно отверг эти версии, указывая на характер повреждений, на их расположение и на силу, которая требовалась для их нанесения. Прокурор задавал вопросы редко, давая экспертизе говорить самой за себя. Делакур не вмешивался до самого конца и лишь тогда, когда врач закончил, уточнил один-единственный момент — продолжалось ли насилие после того, как смерть стала неизбежной. Ответ был кратким и не оставлял пространства для толкований. Когда судебный врач покинул зал, версия самообороны утратила почву под собой и больше не поддерживалась фактами. Даже защита больше не пыталась озвучивать ее напрямую, ограничиваясь общими формулами о страхе и потрясении. Председатель сделал пометку и объявил о продолжении дела на следующий день. В четверг третьего декабря начался блок допросов, к которым они шли почти два месяца. Делакур чувствовал себя уверенно; своей собранностью и живой энергией он поддерживал каждого из присутствующих. Он заглядывал в глаза каждому, улыбался и кивал, показывая, что будет с ними до конца, даже если что-то пойдет не по плану, что он вступится за них и не даст в обиду. Мэтр Делакур предполагал, что, если не последует выпадов со стороны защиты, на эти допросы уйдет весь день — с десяти утра до пяти вечера. Это был их кульминационный день, и нервничали все. Дидье и Исидора оставались на скамье потерпевших рядом с Делакуром, а со стороны свидетелей собралось немало людей. Они не были близкими друзьями, но каждый пришел со своей историей, на которую так или иначе повлиял Грегори. Самир сидел рядом с Надин; Хадиджа тоже присутствовала, дети были оставлены на попечение няни. Дрожащими, но собранными, явились Лилиан и Жаклин, отец Натаниэль, преподаватель французской литературы из лицея Людовика Великого, и, наконец, сам Фрэнсис. Зал наполнился людьми. Стук молотка и объявление о том, что можно начинать вызывать свидетелей со стороны потерпевших, вернули процессу порядок. Первой была Надин. Она уверенно поднялась, поправила ремешок на брюках и спокойно двинулась к трибуне. Дидье мимолетно бросил ей тихое «прости» и наклонился над столом, прикрыв рот рукой. Женщина заняла место перед трибуной и, тяжело сглотнув, оглядела всех присутствующих в зале. — Свидетель, обязуетесь ли вы говорить суду правду, ничего не скрывая и ничего не искажая? — Да, — ответила Надин. — Обязуюсь. Делакур поднялся, медленно проведя рукой по коротко подстриженным волосам, и посмотрел ей в глаза. — Мадам, — начал он спокойно, — во время оккупации вы проживали в Париже? — Да. — Где именно? — В Барбесе. У моей семьи была пекарня. — Вы были знакомы с Грегори Саварром? — Да. — При каких обстоятельствах вы с ним познакомились? — Он приходил к нам ночью, чтобы оставаться незамеченным; приходил по необходимости. — Он приходил один? — Нет. — С кем? Надин на мгновение опустила взгляд. — С девушками. — В каком они были состоянии? — Они были истощены, избиты, одна из них не могла ходить, сильно хромая. — Вам было известно, откуда они? — Да. — Откуда? — Из нелегального борделя Тьерри Саварра, — ответила Надин. Адвокат Лефевр резко поднялся. — Господин председатель, — вмешался он. — Эти вопросы касаются дел, уже рассмотренных судом в рамках процесса о коллаборационизме. Подсудимый по ним осужден. Возвращение к этим обстоятельствам недопустимо. — Протест отклоняется. Свидетель дает показания о действиях потерпевшего и известных ей фактах. Продолжайте, мэтр Делакур. Делакур коротко кивнул. — Мадам, — продолжил он, — что делал Грегори, когда приводил этих девушек к вам? — Он спускал их в подвал. Там мы организовали небольшое убежище, чтобы их можно было спрятать. Я и мои родители отвечали за их питание и физическое состояние, но Грегори все равно проверял, есть ли у них вода и могут ли они есть. — Он оставался надолго? — Нет. Он всегда спешил уйти. — Он требовал от вас или от них что-либо взамен? — Нет. — Деньги? — Нет. — Услуги? — Нет. — Вы когда-либо видели, чтобы он повышал на них голос? — Никогда. — Проявлял грубость? — Нет. — Проявлял агрессию? — Нет. Делакур сделал паузу. — Как он с ними разговаривал? — Немногословно. Но каждый раз я слышала, как он спрашивал, больно ли им. Адвокат защиты снова поднялся. — Господин председатель, свидетель дает оценочные суждения. Она не может знать намерений или внутреннего состояния третьего лица. — Свидетель описывает наблюдаемое поведение, — ответил председатель. — Протест отклоняется. — Мадам, — продолжил Делакур, — вы сказали, что он приходил регулярно. В течение какого времени это продолжалось? — Сначала пристанище для спасенных было в канализации на соседней улице, затем, в начале мая, стал использоваться ход в канализацию под нашей пекарней. Получается, около четырех месяцев, вплоть до освобождения Парижа. — Это были одни и те же девушки? — Нет. Он не возвращался за теми, кого уже вывез. Он приводил других. Их было немного, к концу августа в подвале находилось четверо. — Вам было известно, чем для них заканчивалось пребывание в борделе, если Грегори не вывозил их? Надин на секунду замялась. — Да. — Вы можете сказать суду — чем? — Их бы убили, — сказала она тихо. — По приказу Тьерри Саварра их должны были вывозить за пределы Парижа и закапывать, а Грегори привозил их в Барбес, где наша семья помогала им укрыться. По залу прошелся тихий шепот. Адвокат защиты снова вскочил: — Протестую! Эти слова выходят за рамки предмета настоящего разбирательства! Председатель посмотрел на него холодно. — Суд рассматривает мотивы, контекст и обстоятельства, связанные с личностью потерпевшего и подсудимого. Свидетель отвечает на поставленный вопрос. Протест отклоняется. Делакур продолжил, не повышая голоса. — Мадам, — сказал он, — вы видели страх у Грегори Саварра? — Да. — В чем он проявлялся? — Он всегда оглядывался, когда приходил, и никогда не задерживался дольше необходимого. — Он боялся за себя? — Нет. — За кого? — За них, — ответила Надин. — И за тех, кто помогал. Делакур слегка наклонил голову. — Последний вопрос, — он сделал паузу. — Видели ли вы, чтобы Грегори Саварр проявлял склонность к нападению первым? Надин подняла взгляд. — Нет. Он старался не показывать нам даже страх, чтобы мы не боялись. Делакур закрыл папку. — Благодарю вас, мадам. У меня больше нет вопросов. Председатель перевел взгляд с Надин на стороны. — Господин прокурор, имеются ли у вас вопросы к свидетелю? — Нет, господин председатель. — Сторона защиты? — Да, — уверенно ответил адвокат Лефевр. Он поднялся, прошел к трибуне свидетеля и на мгновение задержал взгляд на Делакуре, затем — на Дидье. Адвокат остановился напротив Надин. — Вы эмигрантка из Марокко? — Да, — нахмурилась Надин. — Мусульманка? Делакур поднялся сразу. — Господин председатель. Прошу уточнить, какое отношение религиозная принадлежность свидетеля имеет к предмету настоящего разбирательства. Председатель посмотрел на защиту. — Мэтр, формулируйте вопрос по существу. — Это касается надежности свидетеля, — ответил адвокат защиты. — Надежность свидетеля оценивается судом по фактам, — холодно сказал Делакур. — Не по вероисповеданию. Председатель кивнул. — Вопрос принят, но прошу без оценок. Свидетель может ответить. — Да, — повторила Надин. Адвокат Лефевр едва заметно улыбнулся. — Вы являетесь гражданкой Франции? — Я замужем за гражданином Франции. — То есть гражданства у вас нет? — Я проживаю во Франции законно, — сказала Надин. Делакур снова поднялся. — Прошу суд зафиксировать: свидетель является супругой гражданина Франции, ее правовой статус не оспаривается и не является предметом данного дела. — Зафиксировано, — отозвался председатель. — Продолжайте. Адвокат защиты сделал шаг в сторону. — Во время оккупации вы укрывали у себя лиц, находившихся вне закона? — Мы укрывали женщин, — ответила Надин. — Незаконно, — уточнил он. — Протестую, — сразу сказал Делакур. — Вопрос содержит правовую квалификацию действий свидетеля. Свидетель не обвиняется и не является подсудимой. — Вопрос снимается, — сказал председатель. — Переформулируйте. Адвокат сжал губы. — Вам было известно, что подобные действия могли повлечь серьезные последствия? — Да. — И вы все равно их совершали? — Да. — По чьей просьбе? — По собственной инициативе, — ответила Надин. — Я сама предложила помощь. В зале прошел тихий шорох. — Свидетель, — сказал адвокат Лефевр, — вы утверждаете, что действовали самостоятельно, однако ранее упоминали Грегори Саварра. Прошу пояснить. Делакур поднялся сразу. — Протестую, господин председатель. Вопрос сформулирован таким образом, что искажает последовательность событий и навязывает свидетелю вывод, которого она не делала. Председатель кивнул. — Свидетель, поясните в пределах фактов. — Я предложила помощь Дидье Бертрану, моему мужу. До осовбождения мы были хорошими знакомыми, — сказала она спокойно. — Я знала, что он помогает людям. Он сказал мне, что будет человек, который станет привозить девушек. Этим человеком был Грегори Саварр. Дидье не просил меня помогать. Я согласилась еще до того, как узнала, кто именно будет их привозить. Адвокат защиты открыл рот, но председатель опередил его: — Ответ зафиксирован. Продолжайте допрос. — Свидетель, — сказал адвокат защиты, — скажите суду: вы лично знали Тьерри Саварра? — Нет, лично мы не общались. — Но вы знали, кто он? — Да. — И каково было ваше к нему отношение? — Я старалась не думать о нем, — Надин нахмурилась, поджимая губы. — Он не был частью моей жизни. — Тем не менее вы знали, что именно он стоял за теми местами, откуда привозили девушек? — Да. — Следовательно, — продолжил он, — вы испытывали к нему неприязнь. — Я испытывала страх за тех, кого мы прятали. Адвокат кивнул, принимая ответ, и сделал шаг в сторону. — Свидетель, — сказал он, — в районе Барбес в сорок втором году активно обсуждался один инцидент. Речь шла о нападении на вас со стороны неизвестных мужчин. Вы знаете, о чем я говорю? Дидье уже был готов вскочить с места, позабыв обо всех правилах ведения суда, но Делакур плавно усадил его обратно, поднимаясь на ноги. — Протестую, господин председатель. Защита ссылается на неподтвержденные слухи, не зафиксированные ни в одном уголовном производстве. Это недопустимо. Адвокат защиты повернулся к суду. — Речь идет не о факте преступления, а о состоянии свидетеля и ее возможной предвзятости, — сказал он. — Я проверяю источник ее отношения к подсудимому. Председатель смотрел на него несколько секунд, затем произнес: — Мэтр, вы можете задать вопрос только в том случае, если он содержит утверждения о фактах, установленных судом. Переформулируйте. — Свидетель, вы подвергались насилию со стороны мужчин в период оккупации? Надин, собравшись с мыслями, подняла на него взгляд и сказала: — Да, как и многие женщины тогда. — Это насилие было связано с подсудимым Тьерри Саварром? — Нет. — И все же, — продолжил адвокат, — вы утверждаете, что испытываете к нему не ненависть, а страх. Суду следует понимать, что ваш личный опыт мог повлиять на ваше восприятие мужчин и, следовательно, на ваши показания. — Господин председатель, — сказал Делакур жестко. — Защита пытается навязать свидетелю психологический вывод, не основанный ни на экспертизе, ни на фактах дела. Это недопустимая дискредитация через половую принадлежность и травму. Председатель стукнул карандашом по столу. — Замечание принято. Мэтр, следующий вопрос. Адвокат защиты посмотрел на Надин. — Вы ненавидите мужчин, мадам? — Нет, — ответила Надин. — Я ненавижу насилие. — И подсудимого? — Я считаю его опасным человеком не потому, что он мужчина, а потому что из-за его действий пострадало много людей. Делакур вновь поднялся на ноги, поправляя галстук. — Прошу суд зафиксировать: свидетель отрицает любую предвзятость по признаку пола и связывает свое отношение к подсудимому исключительно с его действиями. Адвокат защиты помолчал, затем снова поднял взгляд на Надин. — Свидетель, вы ранее подтвердили, что исповедуете ислам. — Да. — При этом вы живете с мужчиной, не являющимся мусульманином. Вы отказываетесь отвечать на вопросы, ссылаясь на границы допустимого. Однако, насколько суду известно, в вашей религии существуют строгие предписания относительно брака, поведения женщины и подчинения мужчине. После этих слов мэтр Делакур поднялся на ноги. — Протестую, господин председатель. Защита интерпретирует религиозные нормы и приписывает их свидетелю. — Я проверяю достоверность, — возразил адвокат. — Свидетель ссылается на свою религию, но сама же нарушает ее предписания. Суд вправе задаться вопросом, почему ей следует верить под присягой. Председатель медленно поднял голову. — Мэтр, — сказал он холодно, — вы ставите под сомнение присягу свидетеля на основании ее вероисповедания и личной жизни? — Я ставлю под сомнение внутреннюю последовательность ее показаний, — ответил адвокат. Делакур не садился и сделал шаг вперед. — Господин председатель, французский суд не оценивает истинность показаний по соответствию религиозным нормам. Свидетель давала светскую присягу, и ее личная жизнь не является критерием правдивости. Председатель не сразу ответил. Он несколько секунд смотрел на адвоката защиты. — Суд напоминает, что Французская Республика является светским государством. Религия свидетеля, ее брак и степень соблюдения религиозных предписаний не имеют отношения к оценке ее показаний. — Господин председатель, я лишь… — Мэтр, — перебил его председатель, — вы приближаетесь к недопустимой дискриминации свидетеля по признаку вероисповедания. Суд этого не допустит. Председатель повернулся к Надин. — Свидетель, вы не обязаны отвечать на вопросы, касающиеся вашей религии или личной жизни, если они не относятся к фактам дела. — Я здесь, чтобы говорить о человеке, которого больше нет рядом с нами, — сказала Надин. — Не о том, во что верю и не о религиозных нормах, которым я следую. Делакур сразу подхватил: — Прошу суд зафиксировать: свидетель подтверждает, что ее показания основаны исключительно на наблюдаемых фактах и личном опыте, а не на убеждениях или вероисповедании. — Зафиксировано, — сказал председатель. — Мэтр, это последнее предупреждение. Если у вас есть вопросы по существу дела — задавайте. В противном случае перекрестный допрос будет прекращен. — У меня… больше нет вопросов. — Перекрестный допрос завершен, — объявил председатель. — Прошу пригласить следующего свидетеля. Надин коротко кивнула и быстрым шагом вышла из-за трибуны. Проходя мимо Дидье и заметив, как он понуро спрятал лицо в ладонях, она лишь коротко провела рукой по его плечу и села сразу за ним. После ухода Надин председатель вызвал следующих свидетелей — Самира Эль-Магриби и Хадиджу Эль-Магриби. Они выступали по отдельности, но их показания во многом перекликались, дополняя друг друга и выстраивая единое, спокойное повествование без противоречий и попыток что-либо приукрасить. Самир подтвердил, что во время оккупации пекарня в Барбесе действительно использовалась как укрытие для женщин, которых привозили ночью, и что этим занимался узкий круг людей, действовавших с крайней осторожностью. Он всякий раз подчеркивал, что его участие ограничивалось практической стороной — доступом в подвал, едой, возможностью переждать опасный период. Хадиджа говорила тише, но не менее уверенно. Она подтвердила, что видела Грегори Саварра неоднократно, всегда в одних и тех же обстоятельствах — ночью, в спешке, без разговоров, с сосредоточенным и напряженным выражением лица. Она подчеркнула, что он никогда не задерживался дольше необходимого. Отдельно уточнялось, знали ли они Грегори Саварра и в какой связи находились. Здесь ответы были ясными и совпадающими: они знали его как человека, привозившего девушек, действовавшего молча, осторожно и без проявлений насилия. Ни Самир, ни Хадиджа не утверждали, что видели его вне этих обстоятельств, и не брались судить о нем шире, чем позволял их собственный опыт. Эта сдержанность делала их показания особенно убедительными. Когда перекрестный допрос был завершен, председатель назвал имя Лилиан, и в зале стало заметно тише. Она поднялась со скамьи не сразу, собираясь с силами, и пошла к трибуне, опираясь на трость. Хромота была явной и тяжелой. Левый глаз закрывала плотная повязка; кожа вокруг нее была стянутой и блестела под светом ламп, как у старой, плохо зажившей раны. Она держалась прямо, но в ее походке чувствовалась привычка жить с болью. Прокурор дал ей время устроиться за трибуной. Формальности были соблюдены быстро: имя, возраст, место проживания, напоминание об ответственности за ложные показания. Лилиан рассказала, что в борделе существовал четкий распорядок: ночь принадлежала тем, кто приходил, утро — тем, кто убирал последствия. Именно под утро, когда все стихало, появлялся Грегори Саварр. Он приносил еду и воду, помогал умыться тем, кто не мог сделать это сам, проверял, кто еще способен стоять на ногах. Только потом он начинал спрашивать. Лилиан не придавала этим вопросам значения: он интересовался тем, кто приходил ночью, о чем говорили, были ли среди посетителей незнакомые лица, звучали ли имена, приказы, угрозы. Тогда ей казалось, что это лишь часть контроля, заведенного в том месте, и она не знала, что эти вопросы имели другую цель. О том, что произошло в ту ночь, когда ее избили почти до смерти, Лилиан говорила коротко и без подробностей. После этого избиения она перестала видеть на один глаз и долго не могла ходить без боли. Именно тогда, когда стало ясно, что она больше не представляет интереса, Грегори вывез ее. Она не знала, куда ее везут, и не спрашивала — ей было достаточно того, что утро наконец не закончилось возвращением в те стены. Адвокат потерпевших аккуратно выстроил допрос вокруг этих фактов, не позволяя ему превратиться в перечисление страданий. Он зафиксировал последовательность: утренние приходы, вопросы, избиение, вывоз. На вопрос о Тьерри Саварре Лилиан ответила прямо: лично она его не знала и никогда не видела. Имя подсудимого существовало для нее лишь как часть чужих разговоров и решений, принятых выше. Перекрестный допрос защиты оказался неожиданно сдержанным. Адвокат Тьерри Саварра почти не поднимал головы, делая пометки в блокноте. Он уточнял даты, время суток, порядок событий, но избегал вопросов о боли, страхе и травмах. Он не оспаривал роль Грегори напрямую и не пытался поставить под сомнение рассказ Лилиан. Со стороны это выглядело сдержанностью, но внимательный взгляд замечал другое: защита собирала материал. Делакур понял это сразу. Он видел, как адвокат защиты фиксирует каждую деталь, связанную с вопросами, которые Грегори задавал по утрам, с его регулярными приходами, с тем, что он знал и что мог узнать. Это был не допрос ради Лилиан. Это была подготовка к следующему свидетелю. Когда Лилиан вернулась на свое место, в зале не возникло движения. Делакур перевел взгляд на сторону защиты и окончательно убедился: здесь никто не ошибся и ничего не упустил. Удар собирались нанести позже. Жаклин подошла к трибуне. Внешне она выглядела лучше Лилиан — без повязок, без трости, без очевидных следов увечий, — и именно это создавало обманчивое впечатление. На ней не было видимых шрамов, но напряжение в плечах и сжатые пальцы выдавали цену, которую она заплатила за это спокойствие. Прокурор начал с формальностей, затем перешел к обстоятельствам, не вдаваясь в детали. Жаклин подтвердила, что находилась в том же месте, в те же годы, при тех же условиях. Ее рассказ не отличался от предыдущего — ночи, ожидание, страх, отсутствие выбора. Но в одном месте он стал иным. Она подтвердила, что Тьерри Саварр приходил к ней лично. Это было зафиксировано в другом деле — о коллаборационизме, — и теперь было приобщено к этому процессу с необратимой точностью. Делакур вел допрос иначе, чем с предыдущими свидетелями. Он говорил тише, давал Жаклин время отвечать, не торопил и не подталкивал. Он зафиксировал, что Жаклин знала, кто приходил к ней, и что она узнала имя Тьерри Саварра не постфактум, не из газет и не от третьих лиц, а в тот самый период, когда ее жизнь зависела от чужих решений. Особый акцент Делакур сделал на другом. Он напомнил суду, что после войны отношение к женщинам, пережившим подобное насилие, было далеко от сочувствия. Многие из них скрывали имена, уезжали, меняли документы, отказывались от показаний, боясь не преступников, а общества. И на этом фоне решение Жаклин — как и решение Лилиан — выйти в открытый суд, назвать себя настоящим именем, говорить перед присяжными и журналистами, не скрывая лица, приобретало особый вес. Это выходило за рамки обычного свидетельства. Жаклин это подтвердила. Она сказала, что долго сомневалась, но решила, что молчание больше не защищает — оно лишь продолжает то же самое насилие, только в другой форме. Когда допрос со стороны обвинения и потерпевших был завершен, в зале на несколько секунд воцарилась тишина. Делакур сел, не отводя взгляда от свидетельницы, давая ей понять, что она не одна в этом пространстве. И именно в этот момент адвокат Лефевр позволил себе едва заметную улыбку. Он не поднялся сразу, но выражение его лица изменилось; в нем читалось напряженное удовлетворение. Он знал, что имя Тьерри Саварра, прозвучавшее из уст Жаклин, открывает для него другую линию — опасную, тонкую, но потенциально разрушительную. Председатель перевел взгляд на сторону защиты. — Сторона защиты, у вас есть вопросы к свидетелю? — Да, — ответил адвокат Тьерри Саварра и сразу поднялся. Он подошел к трибуне слишком близко, не останавливаясь на привычной дистанции, и заговорил почти без вступления. — Вы утверждаете, что подсудимый Тьерри Саварр приходил к вам лично? — Да, — ответила Жаклин. — Сколько раз? — Я не считала. — Один? Два? Десять? — повысил он голос. — Вы способны назвать точное число? — Нет, но я помню, что это было не единожды. — Интересно. А вы помните, что именно он делал? — Он… — Жаклин запнулась. — Он приходил, как и остальные. — Как и остальные?! — адвокат почти выкрикнул. — То есть ничего особенного? Не бил? Не калечил? Не оставил вам ни одного шрама? В зале суда прошелся громкий шепот. Делакур резко поднялся: — Протестую, господин председатель! Вопрос сформулирован оскорбительно и направлен на унижение свидетеля. — Мэтр, — сказал председатель, — следите за формулировками. — Я уточняю факты, — огрызнулся адвокат защиты и тут же продолжил, не дожидаясь разрешения. — Посмотрите на себя, мадам. У вас нет повязок, нет трости, нет увечий. По сравнению с предыдущей свидетельницей вы выглядите… вполне здоровой. Глаза ее наполнились слезами. Жаклин искала взглядом среди слушателей хотя бы понимание, но те лишь хмуро смотрели на нее: кто-то перешептывался, кто-то кивал. Она обернулась к Исидоре, которая, как и Дидье, выглядела разъяренной и готовой вскочить с места. На ногах стоял лишь один мэтр Делакур, понимая, что смысла садиться в этом допросе больше нет. — Это значит, — продолжал адвокат защиты, все повышая голос, — что вы не подвергались тому же обращению. Или, возможно, — он наклонился вперед, — вы находились там не против своей воли? — Нет! — вырвалось у нее. — Это неправда!.. — Тогда объясните суду, — перебил он, — почему у вас нет следов? Почему вы не хромаете? Почему у вас оба глаза на месте? Она опустила голову, плечи задрожали, и через секунду стало ясно, что она плачет. — Отвечайте, — резко сказал адвокат. — Суд ждет. — Немедленно прекратите! — громко сказал Делакур. — Господин председатель, это недопустимо. Защита напрямую утверждает добровольность сексуального рабства, что противоречит материалам дела о коллаборационизме, приобщенным к настоящему процессу! Шум в зале поднялся еще больше. Председатель ударил молотком. — Тишина в зале. Он посмотрел на адвоката защиты. — Мэтр, вы только что допустили утверждение, которое суд не устанавливал и которое прямо опровергается приобщенными материалами. Продолжение в таком тоне будет расценено как давление на свидетеля. Адвокат Лефевр попытался возразить: — Я лишь проверяю достоверность… — Нет, — перебил председатель. — Вы навязываете интерпретацию. Адвокат защиты стоял, сжав губы, в глазах его мелькнуло раздражение. — У меня есть вопрос по существу, — сказал он наконец. — Вы утверждаете, что подсудимый приходил к вам. Но вы не можете доказать, что именно он причинил вам вред. — Я сказала, что он был там и… — И все? — перебил адвокат. — Просто был? — Мэтр, вы исчерпали рамки допустимого. — перебил Лефевра председатель. — У вас есть еще вопросы по существу? — Свидетель, — сказал адвокат уже тише, и от этого голос звучал опаснее, — вы так и не ответили на главный вопрос. Жаклин медленно подняла голову. Глаза ее были красными от слез, дыхание сбивалось. — Вы утверждаете, что подсудимый Тьерри Саварр приходил к вам, — продолжил он. — Суд вас услышал. Теперь ответьте: что именно он делал? — Я… — Нет, — перебил он. — Не «я». Не общие слова. Конкретно. Он вас трогал? Приказывал? Может, он платил или просто находился в комнате? — Господин председатель, — напряженно сказал Делакур, — форма вопросов носит явно агрессивный характер и оказывает давление на свидетеля, находящегося в уязвимом состоянии. Председатель помолчал, глядя то на Жаклин, то на защиту. — Мэтр, — произнес он наконец, — вопрос относится к обстоятельствам дела. Свидетель может ответить. Прошу лишь воздерживаться от перебиваний. Адвокат защиты кивнул удовлетворенно. — Итак, мадам, — сказал он. — Что конкретно делал подсудимый? Жаклин судорожно вдохнула. Слова выходили с трудом. — Он… приходил, — сказала она тихо. — Делал то же, что и другие. — Значит, ничего особенного? Делал то же, что и Грегори Саварр? Насилия никакого не было? — Оно было! — Тогда опишите его, — резко сказал он. — Или вы не можете? Жаклин закрыла лицо руками. Плечи ее вновь задрожали. — Я не могу… — выдавила она. — Я не могу это повторить. Адвокат защиты чуть наклонил голову, словно ждал именно этого. — Господин председатель, — сказал он спокойно, — прошу зафиксировать: свидетель не в состоянии указать, что именно делал подсудимый, несмотря на прямой вопрос. В зале прошел глухой шорох. Делакур снова поднялся, голос его дрожал от сдерживаемого гнева. — Господин председатель, защита сознательно добивается процессуальной ловушки, вынуждая свидетеля либо воспроизводить на словах сексуальное насилие, либо выглядеть уклоняющейся. Председатель посмотрел на адвоката защиты, затем на Жаклин. — Свидетель, — сказал он медленно, — вы вправе отказаться от ответа, если считаете вопрос чрезмерно травмирующим. Суд это учтет. Это ваше право. Несколько секунд Жаклин молчала. Адвокат защиты не вмешивался. Он лишь смотрел и на его лице мелькнула та самая сдерживаемая ухмылка. Жаклин увидела ее. Она поняла, что ее молчание уже превращают в строчку протокола, что это станет «не смогла ответить», «не подтвердила», «не указала» — и что тем самым она подводит не только себя. Она медленно убрала руки с лица и, посмотрев на мэтра Делакура, перевела взгляд на председателя. — Нет, — сказала она хрипло. — Я не отказываюсь. — Вы уверены? — Да. Я скажу. — Прошу зафиксировать, — тихо сказал Делакур, — что свидетель продолжает показания по собственной инициативе. — Зафиксировано, — сказал председатель. — Свидетель, продолжайте. Жаклин глубоко вдохнула и, сжав в ладонях ткань брюк, заговорила: — Я уже давала показания об этом. Если вам нужно услышать это еще раз, я скажу. Тьерри Саварр приходил, чтобы силой взять то, что, как он считал, принадлежит ему по праву. Он хватал за волосы, душил, заламывал руки, связывал кисти веревкой. Адвокат защиты сделал шаг вперед. — Господин председатель, — сказал Лефевр, не глядя на Жаклин, — у меня уточняющий вопрос. Свидетель, — произнес он холодно, — как вы можете быть уверены, что человек, которого вы сейчас называете Тьерри Саварром, не был Грегори Саварром? Знаете, клиентов было много: немцы, французы, лица менялись, все путалось, и это вполне могло спутаться. В зале раздался громкий ропот. — Да что с нее взять, — выкрикнул кто-то с задних рядов. — Шлюха она, вот и все! Тихий смех прокатился по рядам, подхватываемый один за другим, словно зараза. — Обрить ее налысо, — бросил другой голос. — Тогда вспомнит, кто с ней был. Жаклин вздрогнула и инстинктивно подалась назад, сжимая пальцами края трибуны. — Тишина в зале! — резко произнес председатель, ударив молотком. — Немедленно! Смех оборвался. Кто-то попытался что-то сказать, но его тут же перекрыли шаги. — Приставы, — продолжил председатель холодно, — установите, кто выкрикнул. Вывести нарушителей. Немедленно. Два жандарма уже пробирались между рядами. В зале поднялось движение: кто-то отвел взгляд, кто-то поспешно опустился на место, делая вид, что ничего не слышал. Делакур поднялся с места, бросив взгляд на адвоката защиты, и, громко кашлянув, заговорил: — Господин председатель, прошу зафиксировать: в адрес свидетеля прозвучали публичные оскорбления и призывы к унижению. Это наглядно иллюстрирует давление, под которым находятся потерпевшие в этом процессе. — Зафиксировано. Суд напоминает: любое повторение подобного поведения повлечет немедленное удаление и привлечение к ответственности за нарушение порядка суда. — Он перевел взгляд на Жаклин. — Свидетель, вы можете сделать паузу. Суд понимает обстоятельства. Жаклин медленно покачала головой и дрожащим голосом сказала: — Нет, я готова продолжать. Адвокат защиты, получив разрешение председателя, продолжил свою линию: — Вы находились в нелегальном публичном доме в условиях плохого освещения, постоянного страха и физического истощения. К вам приходили разные мужчины. Вы сами говорите: «он делал то же, что и все». Так на каком основании вы утверждаете, что не путаете отца и сына? Или вовсе — с каким-нибудь немецким офицером? — Ну да, — выкрикнул мужской голос. — Немцы там каждый вечер бывали. — Из-за таких, как она, — подхватил другой, — Франция и была в оккупации. Жаклин дернулась, будто ее ударили. Губы ее задрожали, и ни одного слова она так и не смогла вымолвить, лишь смотрела на взбудораженных, озлобленных людей и не находила ни одного взгляда, в котором было бы сострадание. — Тишина в зале! — резко произнес председатель, ударив молотком. — Немедленно! Шум не стих сразу, а перешел в глухое шевеление, шепот, тяжелые вздохи. Приставы двинулись к задним рядам. В этот момент Делакур поднялся. Он медленно ослабил узел галстука, словно ему не хватало воздуха, затем выпрямился и посмотрел на зал и на присяжных. — Господин председатель, — начал он спокойно, но так, что голос его разнесся по всему залу, — я прошу слова. Председатель кивнул. — Первое. Защита только что допустила недопустимую подмену фигуры подсудимого, предложив суду гипотезу о некоем «немецком офицере» без каких-либо фактических оснований. Это не уточняющий вопрос — это инсинуация, направленная на дискредитацию свидетеля. Второе. Попытка поставить под сомнение идентификацию подсудимого путем обесценивания условий, в которых находилась свидетель, является прямым переворачиванием ответственности. Не свидетель должна оправдываться за пережитое насилие, а суд — оценивать действия подсудимого. Третье. Фраза, прозвучавшая сейчас в зале, о том, что «из-за таких Франция была в оккупации», — это публичное обвинение жертвы в преступлениях оккупантов. И если подобное звучит здесь, в зале суда, — это лишь подтверждает, под каким давлением находятся свидетели в этом процессе. Мэтр Делакур повернулся к председателю. — Четвертое. Грегори Саварр, сын подсудимого, был признан участником Сопротивления. Эти женщины — потерпевшими от сексуального рабства, организованного при содействии коллаборационистов. Связывать их с оккупацией — значит сознательно искажать исторические и юридические факты. И пятое, — сказал Делакур уже тише, — защита не вправе превращать перекрестный допрос в публичное уничтожение репутации свидетеля. Суд ассизов — не место для этого. — Суд принимает замечания мэтра Делакура. Вопрос о «немецком офицере» снимается. Любые дальнейшие выкрики из зала повлекут немедленное удаление. — Он посмотрел на Жаклин. — Свидетель, вы можете не отвечать на последний вопрос. Жаклин подняла голову. Глаза ее все еще блестели от слез. — Я не путаю, — сказала она. — Я утверждаю, что тот, кто приходил в комнату ко мне, был Тьерри Саварр. И я подтверждаю ранее сказанное мной и предыдущими свидетелями: Грегори Саварр был тем, кто кормил нас, омывал, обрабатывал раны и, когда была возможность, вывозил из того места. Я не отказываюсь от этих слов и буду стоять за них до конца. Жаклин все еще нервно оглядывала зал суда встретилась взглядом с мэтром Делакуром, который едва заметно кивнул, подтверждая сказанное. — Вопросов больше нет, господин председатель, — сказал адвокат Лефевр, возвращаясь на место. Председатель сделал короткую пометку и поднял взгляд. — Суд переходит к исследованию письменных материалов. В деле имеется протокол показаний несовершеннолетней, полученных в рамках расследования дела о коллаборационизме, а также подтвержденных повторным опросом для настоящего разбирательства. В связи с возрастом свидетеля и характером пережитого насилия ее допрос в зале суда признан невозможным. Возражения у сторон имеются? Адвокат защиты поднялся было, но после короткой паузы покачал головой. — Нет, господин председатель. Делакур лишь кивнул, не вставая. — В таком случае, — продолжил председатель, — прошу сторону обвинения огласить документ. Господин прокурор. Прокурор Пате поднялся. Он взял со стола тонкую папку, раскрыл ее, проверил листы, задержав взгляд на печатях и подписях, и только после этого заговорил: — Суду представляются письменные показания несовершеннолетней, обозначенной в материалах дела как свидетель Д., — сказал он. — Имя изменено в целях защиты личности. На момент первичного опроса свидетелю было одиннадцать лет. Показания получены сертифицированными специалистами по работе с несовершеннолетними, в присутствии психолога, с соблюдением всех предусмотренных процедур. Подлинность протокола подтверждена подписями и печатями следственных органов. Он перевернул страницу, задержал дыхание, поправил очки и заговорил громче, чтобы слова дошли до каждого присутствующего в зале: — «По утрам ко мне приходил Грегори, — зачитал Пате. — Он приносил молоко и печенье. Иногда приносил мясо, прятал его в свертке в кармане, разматывал и кормил. Он приходил утром, когда было тихо. Мы играли в домино. Он научил меня читать и писать. Иногда Грегори читал мне сказки. Больше всего мне нравилась сказка про девочку со спичками. Он говорил, что она грустная, но добрая. Он всегда спрашивал, делали ли мне больно ночью. Однажды, когда мне было очень плохо, он увез меня из того места. Я жила в подземелье, где были другие женщины. Они меня кормили и одевали. Но там не было света. Грегори обещал, что наступит день, когда я смогу увидеть солнце, и мы сможем вместе с ним прогуляться по парку. Он выполнил свое обещание, я смогла увидеть солнце, но его больше никогда не видела». Прокурор Пате дочитал до конца и закрыл папку. — Это полный текст показаний. Документ приобщен к материалам дела. Председатель кивнул. — Суд принимает документ. — Он сделал паузу и добавил: — Суд обращает внимание присяжных: данные показания рассматриваются не как свидетельство о действиях подсудимого в момент совершения преступления, а как характеристика поведения Грегори Саварра… В связи со временем и характером исследованных материалов суд объявляет перерыв до четырнадцати часов. Молоток сухо ударил по дереву. Заседание было прервано. Небольшая группа свидетелей вышла из Дворца правосудия. Фрэнсис, едва переступив порог, быстро закурил, сильно затягиваясь. Дидье стоял поодаль вместе с Самиром, Хадиджей, Надин и Исидорой. Фрэнсис и так чувствовал себя совершенно чужим в их компании, поэтому подходить не стал, оставаясь в стороне у колонны. Он заметил на лестнице плачущую Жаклин: она сидела на ступенях, скрыв лицо в сгибе локтя, и вся дрожала, пока рядом Лилиан пыталась ее утешить. Фрэнсис быстро потушил сигарету и опустился рядом. От этого Жаклин машинально вздрогнула, но, быстро узнав в нем свидетеля со стороны потерпевших, едва заметно расслабилась. — Не плачьте, мадемуазель, прошу вас, — сказал он тихо. — Знаете, самое худшее — это плакать из-за обвинений, которые к вам никак не относятся. — Почему они так… — Как думаете, мадемуазель, те люди, что смеялись и кричали, знают хоть что-то о настоящих зверствах? Посмотрите на себя, на Лилиан, на тех, кто был там, — он кивнул в сторону Дидье, семьи Эль-Магриби, Надин и Исидоры. — Кто-то из них сказал вам хотя бы слово поперек? А Грегори — винил ли он вас? Половины тех, кто боролся, уже нет, а те, кто остались, едва держатся на ногах. И все равно виноватой делают вас. Что за чушь. — Вы?.. — Фрэнсис Талли, — кивнул мужчина. — Я был знаком с Грегори. — Это вы выступаете последним? — Да. И, похоже, меня ждет то же самое, что и вас. — Почему? — Узнаете, когда я окажусь на трибуне перед судом, — тяжело вздохнул Фрэнсис и взглянул на серое небо, поднимаясь на ноги. — Раз вам прохода не дали, то по мне и подавно пройдутся. — Может… — тихо начала Лилиан, взглянув мужчине в глаза. — Сбежите тогда? — Я устал бегать, — покачал головой Фрэнсис, закуривая. — Пусть все закончится здесь. За ними послышались торопливые шаги. Мэтр Делакур, кое-как натягивая пиджак на ходу и стараясь не уронить дипломат, быстро опустился рядом с Жаклин и заговорил: — Дышите. Слышите меня? Вы все сделали правильно. Суд это услышал и зафиксировал. Как вы себя чувствуете? Вам нужно воды, поесть? — Домой… Я могу поехать домой или я должна досидеть до конца? — Вы имеете полное право ехать домой. Никто вас здесь не держит. Ваши показания приняты. Суд зафиксировал все, что было нужно. Вы вправе уйти. Но… — Но? — одновременно подняли на него взгляд девушки. Этьен Делакур встал, затягивая галстук на шее, и протянул руку. — Я вас подвезу. Пройдемте, машина совсем недалеко. Жаклин настороженно оглядела его с ног до головы и, уступив его спокойной уверенности, протянула руку, удерживаясь за него и поднимаясь на ноги. Этьен и Лилиан помогли ей спуститься по лестнице вниз. — Фрэнсис Талли, — обернулся через плечо адвокат. — Готовьтесь. Сегодня, вряд ли, успеют опросить всех, но завтра точно будет ваш выход. Обдумайте все, о чем мы говорили. И помните: вы не один. — Благодарю вас, мэтр Делакур. После перерыва присяжные заняли места без прежней суеты, защита говорила тише, журналисты почти не шевелились. Первым после возобновления заседания вызвали отца Натаниэля. Черная сутана висела на нем свободно; в его движениях не было ни торжественности, ни страха — лишь спокойствие, отточенное годами служения и молчания. Отец Натаниэль знал Грегори лично. Он не говорил об этом сразу, но это читалось в том, как он держался, как произносил имя юноши — без трагического надрыва, как о человеке, который для него продолжал существовать. Он рассказал о редких визитах, о том, что Грегори всегда выбирал слова с осторожностью, будто опасался причинить вред даже собственными мыслями. Он не пересказывал содержание исповедей, и даже попытка защиты увести разговор в эту сторону натолкнулась на спокойную, непробиваемую стену. Отец Натаниэль дал понять, что есть границы, за которыми суд не властен. Тайна исповеди оставалась тайной из внутреннего закона, которому он подчинялся без колебаний. После этого защита вопросов больше не задала. Когда отец Натаниэль покинул зал, суд перешел к следующему свидетелю. Преподаватель французской литературы из лицея Людовика Великого выглядел иначе — аккуратный, почти педантичный. Его речь была выверенной, лишенной эмоций, но именно в этой сухости проступала подлинная искренность. Он знал Грегори не как исповедника и не как жертву обстоятельств, а как ученика — одного из многих, но запомнившегося. Он говорил о замкнутости, привычке сидеть на последних рядах, о том, что Грегори никогда не стремился быть замеченным, но всегда был внимателен. О сочинениях, отличавшихся неожиданной глубиной, о точном чувстве языка, о редкой для подростка способности работать с текстом не как с заданием, а как с живой материей. Он не идеализировал — упомянул и резкость, и молчаливую упрямую отстраненность, и склонность уходить в себя, — но все это складывалось в цельный портрет тихого, думающего юноши, который слишком рано оказался поставлен перед выбором, к которому не готовят ни школа, ни институт. К концу этого допроса стало ясно: день исчерпал себя. Председатель объявил об окончании заседания и перенес допрос трех ключевых свидетелей на следующий день. Зал начал медленно пустеть, но ощущение завершенности не приходило. Напротив, возникало чувство, что суд лишь приблизился к самой трудной точке, за которой уже не будет передышек. Следующий день обещал быть куда тяжелее. На этот раз Фрэнсис не встретился с отцом и как можно быстрее ушел от Дворца правосудия после окончания судебного дня. Весь вечер он провел в съемной квартире, сидел на балконе и курил, оглядывая серый Париж. Он знал, что ему стоит выспаться перед завтрашним днем, но сон так и не приходил. Фрэнсис сильно нервничал, курил и пил дешевое вино, пытаясь успокоиться. Все, что могло произойти завтра, либо разрушит его жизнь и жизнь его семьи, либо осквернит память о человеке, которого он знал недолго, но достаточно хорошо, чтобы выйти к трибуне и, не прячась, рассказать все как было. Страх оставался, но он больше не имел веса. Даже собственная судьба стала ему безразлична. На следующий день в зале суда собралось большое количество людей, как и во все эти дни. Кроуфорд Талли все так же сидел на задних рядах, и это даже было для Фрэнсиса облегчением: так хотя бы не придется потом бежать от самого себя. После объявления о начале заседания первой вызвали Исидору. Прокурор начал с фактов, уже известных суду по делу о коллаборационизме. Исидора подтвердила: регулярное насилие над ней совершал человек, близкий к Тьерри Саварру, его давний друг. Его имя было зафиксировано в материалах предыдущего процесса, и приговор — смертная казнь — был приведен в исполнение. Затем речь зашла о той ночи, когда она истекала кровью и умирала. Именно тогда Грегори впервые нарушил негласные правила, по которым до этого вынужден был существовать. Исидора рассказала, как ее вывозили с участием врача, который позже был арестован за антинацистские листовки, выслан за пределы Франции и погиб в изгнании. Прокурор и мэтр Делакур спрашивали не о жестокостях — их суд уже знал. Их интересовал Грегори. То, как после спасения Исидоры сложилась их связь, как постепенно вокруг них — Исидоры, Дидье и Грегори — возникла сеть помощи другим девушкам. Она говорила о ночных поездках, о подвалах, о хлебе, воде и тишине как о вещах, равных по значимости оружию. Отдельно Исидора остановилась на том, что было после освобождения. На том, как тяжело Грегори переживал ощущение незавершенности: не все понесли наказание, не все имена прозвучали, не все преступления были названы. Особенно — его отец. Тьерри Саварр оставался на свободе слишком долго, и это подтачивало Грегори изнутри. Не яростью — усталостью. Он не говорил о мести. Он говорил о суде. Адвокат защиты поднялся не сразу. Исидора успела сесть и выпрямить спину, скрестить руки на груди и с презрением смотреть на мужчину перед собой. Но она была первым свидетелем со стороны потерпевших, который посмотрел в глаза подсудимому. Его взгляд был непроницаемым и до ужаса пустым, хитрая ухмылка искажала лицо. — Мадемуазель, — начал адвокат Лефевр спокойно, — вы утверждаете, что знали Грегори Саварра достаточно близко. — Да. — Настолько близко, что работали с ним после вашего освобождения? — Да. — И настолько близко, что он доверял вам свои переживания? Исидора прищурилась. — Он не был из тех, кто много говорил о себе. — Но все же говорил, — мягко надавил адвокат. — В частности, о своем отце? — Да. — О том, что тот не был немедленно осужден как коллаборационист? — Да. Адвокат кивнул, делая пометку. — Вам не казалось, — продолжил он, — что человек, столь разочарованный отсутствием наказания, мог сорваться? — Нет. — Нет? — переспросил он. — Вы только что описывали тяжелое психологическое состояние. Усталость. Чувство несправедливости. — Я описывала усталость, — отрезала Исидора. — Не гнев. — Но усталость тоже толкает на крайние поступки, — заметил он. — Особенно если речь идет о родном отце. — Особенно если речь идет о родном отце, — повторила она, — и о том, что этот отец делал с ним на протяжении всей его жизни. Знаете, обычно после такого люди либо убивают, либо скрываются навсегда — меняют фамилии, адреса, исчезают. Грегори не сделал первого, а второе сделать попросту не успел. — Почему вы исключаете, что именно в этот момент он перешел грань? — Грегори намеревался посадить своего отца за решетку и забыть все это как страшный сон. — Последний вопрос. Вы благодарны Грегори Саварру за то, что он спас вам жизнь? — Да. — И вы готовы защищать его память? — Я готова говорить правду, — ответила она. — Даже если бы он меня не спас. — Вы знали моего подсудимого лично? — Я понимаю, что вы пытаетесь сделать, — сказала Исидора с насмешкой. — Он вам сказал, что даже меня не помнит. Но я-то его помню. Когда нас привезли в грузовике в Париж и остановили напротив этого притона, нас выстроили в ряд. Тех, кто был слишком покалечен, сразу убивали. — Господин председатель, — сказал адвокат защиты, — свидетель выходит за рамки вопроса и вводит обстоятельства, не относящиеся к настоящему разбирательству. Председатель поднял руку, но Исидора уже говорила дальше. — И знаете, где был Тьерри Саварр? — она наклонилась к трибуне, и голос ее стал громче. — Прямо передо мной. Он стоял под руку с офицером гестапо и с улыбкой кивал ему. В зале прокатился шум. — Протест! — повторил адвокат защиты. — Эти утверждения касаются дела о коллаборационизме и… — Достаточно, — перебил председатель, ударив молотком. — Свидетель, вы ответили. Суд принимает ваши слова к сведению. Возражение зафиксировано. Суд напоминает присяжным, что данные обстоятельства уже рассматривались в другом процессе. Адвокат защиты медленно сел. Он сделал пометку, но больше не смотрел на Исидору. — Вопросов больше нет, господин председатель, — пробурчал он понуро. Исидора выпрямилась и вышла из-за трибуны, не опуская головы. Дидье Бертран был настроен куда более враждебно, чем Исидора. Это было видно по его походке и хмурому лицу. Он уселся за трибуну и не сводил глаз с Тьерри Саварра, отвечая на каждый вопрос мэтра Делакура и прокурора Пате. Он рассказал все, начиная с первого дня знакомства с Грегори и вплоть до их последней встречи, когда они обсуждали его новую жизнь с Надин и первенцем. Мэтр Делакур делал четкие акценты на том, что отношения Дидье и Грегори были почти родственными, придавая тем самым вес показаниям этого свидетеля. Адвокат защиты, казалось, намеревался растоптать Дидье так же, как Жаклин, и предпринять попытку дискредитировать его по тем же пунктам, что и Надин. Но создавалось впечатление, что того же самого хотел и сам Дидье. — Господин Бертран, — начал он ровным голосом, — вы ведь не всегда были тем, кем хотите выглядеть сегодня перед судом? — Если вы про то, что я не святой, так я и не прикидывался. — Я говорю о вашей юности, — продолжил адвокат. — О вашей работе на Тьерри Саварра. Вы действительно сотрудничали с ним до войны? — Иногда. — То есть вы выполняли его поручения? — Грязную работу? — уточнил Дидье. — Да. За деньги. — Значит, — продолжил адвокат, — вы долгие годы вращались в его кругу, выполняли грязные поручения, вели совершенно разгульную жизнь. А теперь вдруг стали человеком Сопротивления, спасителем девушек и примерным семьянином? — Хотите спросить что-то конкретное? Тогда спрашивайте, не стесняйтесь. — Я хочу понять, — замялся адвокат, — почему суд должен верить человеку с криминальным прошлым, который после войны решил «искупить вину». — Кто сказал, что я что-то искупаю? Мы в церкви? — резко ответил Дидье. — Я просто перестал делать дерьмо. Такой ответ подходит? Адвокат Лефевр заметно смущался все сильнее. Его вопросы теряли точность, фразы начинали цепляться друг за друга. Делакур внимательно следил за этим, не вмешиваясь, позволяя защите самой выйти за допустимые рамки. Исидора, сидевшая неподалеку, едва заметно усмехнулась и покачала головой. Надин же сидела неподвижно, сложив руки, тихо шевеля губами в молитве, словно упрашивая Бога, чтобы не прозвучал вопрос, после которого Дидье вскочит с места и начнет крушить все вокруг. — Вы также женились на мусульманке-иммигрантке, — продолжил адвокат, делая вид, будто говорит о чем-то второстепенном. — Это тоже часть вашего нового образа? — Вам очень сильно понравилась моя супруга, не так ли? — сказал Дидье, не повышая голоса. — Вам назначить свидание? Только учтите, что вместо нее приду я. В зале раздался приглушенный смешок, тут же задавленный строгим взглядом председателя. — Свидетель, — холодно отозвался адвокат, — прошу отвечать по существу. — Я отвечаю по существу. Вы лезете не туда, куда вам позволено. — Я выясняю степень вашей предвзятости, — настаивал адвокат. — Вы человек с криминальным прошлым, женаты на женщине, не принадлежащей к вашей культуре, утверждаете, что после войны полностью изменили свои взгляды. Все это дает суду право усомниться в вашей объективности. Дидье наклонился вперед, уперев ладони в край трибуны. — Суд имеет право сомневаться, а вы — нет, когда начинаете рыться в моей постели и в вере моей жены! Что вы хотите услышать?! — не выдержал он, вскакивая с места так резко, что дернулся даже председатель. — Что я стал по-особенному с ней спать, потому что она мусульманка?! Что я женился на ней по новой морали?! Открою вам секрет, адвокатишка: я женился на ней потому, что она не полезла мне в прошлое, как вы сейчас. Вы хотите сделать из меня лицемера? Давайте разберемся вместе: я был бандитом? Был. Я работал на Саварра? Работал. Я делал грязные вещи? Делал. Но вы не сделаете из меня лжеца только потому, что вам не нравится, с кем я делю постель. И если вы думаете, что моя жена — это мой «новый образ», то вы ни черта не понимаете ни в людях, ни в боли, ни в том, как вообще кто-то после войны смог остаться человеком. — О боже, — измученно прошептала Исидора, подняв взгляд к потолку. — Этого стоило ожидать, — прокашлялся мэтр Делакур, поднимаясь на ноги. — Надеюсь, его не посадят за такие слова перед судом, — вымолвила Надин, потирая лоб. — Господин председатель… — начал адвокат защиты. — Господин председатель, — отчетливо произнес Делакур, — защита последовательно подменяет обсуждение фактов обсуждением личности свидетеля и его семейных обстоятельств. Это уже не проверка достоверности показаний, а попытка давления. Председатель перевел взгляд с Делакура на адвоката защиты. — Я напомню, что брак, происхождение и вероисповедание не являются предметом настоящего разбирательства. Вернитесь к делу, месье. Адвокат защиты сжал губы, затем кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Тогда вернемся к делу. Дидье нервно дернул бровью и отвел взгляд от Тьерри, пробормотав себе под нос: — Боже, наконец. Адвокат сделал паузу, перелистнул бумаги и, не поднимая взгляда, продолжил: — Вы утверждаете, что в день вашего визита в лицей Людовика Великого, когда вы познакомились с Грегори Саварром, вы заметили, что он был неухожен, грязен и… страдал от паразитов. — Да. Именно так. — Позвольте уточнить, — адвокат поднял глаза. — Как именно вы это поняли? — Как-как? — удивился Дидье. — Грязная одежда, вся в пятнах, от него несло так, что это было невозможно не заметить, а если приглядеться к волосам — там что-то ползало. — Но вы не врач, — продолжил адвокат, — и не специалист. — Представьте себе, я человек, у которого есть глаза и нос. В зале кто-то тихо кашлянул. — Тем не менее, — адвокат слегка наклонил голову, — вы сделали далеко идущие выводы о том, что за ребенком не ухаживают. — Я сделал очевидные выводы, — повысил голос Дидье. — Ребенок ходит грязный, пахнет, чешет голову до крови. Это не сверхъестественная наука по виду понять, ухаживают за ребенком или нет. — Однако, — не сдавался адвокат, — вы сами сказали, что в тот же день Тьерри Саварр дал вам деньги, чтобы купить сыну обувь. — Да. — Значит, он заботился о нем? Дидье медленно повернул голову в сторону адвоката. — Может, он просто не хотел идти в лицей сам и покупать обувь тоже не хотел, чтобы продавцы не оглядывались и не понимали, как так выходит, когда отец весь разодетый стоит рядом с оборванцем. — Это ваше толкование. — Да что вы говорите, — усмехнулся Дидье. — Я вырос на улице и таких отцов видел десятками. — Но деньги Тьерри вам дал, — настаивал адвокат. — Обувь купили? — Купил. — Значит, он выполнял свои обязанности? — Если вы считаете, что быть отцом — это раз в год сунуть купюру и отвернуться, то да. Он был образцовым отцом, прекрасно знавшим этот жестокий мир и уберегавший от него своего сына. — Господин Бертран, — адвокат повысил голос, — прошу без сарказма. — Я без сарказма, — ответил Дидье, взглянув в потолок. — С сарказмом было бы мягче. — Вы хотите сказать, — продолжил адвокат, — что Тьерри Саварр сознательно пренебрегал своим сыном? — Тьерри Саварр относился к нему как к неудобству. Адвокат сделал еще одну пометку. — И после этого вы решили взять на себя роль опекуна? — Я решил, что если я не накормлю этого мальчишку, то это не сделает никто. — По собственной инициативе? — Так бы поступил любой, кто смеет называть себя человеком. — Вы испытывали к Тьерри Саварру неприязнь? Дидье посмотрел в сторону подсудимого. — Я к нему не испытываю абсолютно ничего. Человек, не заслуживающий моего внимания и тем более такого внимания общественности. Адвокат защиты быстро записал сказанное, поправил очки и подошел чуть ближе к трибуне. — Месье Бертран, вы много говорите о том, каким, по-вашему, был Тьерри Саварр как отец. Позвольте уточнить: вы вообще считаете себя вправе судить об этом? — Конечно считаю. — Почему? Вы ведь не его родственник. — Зато я был рядом с его сыном в то время, как его отец рядом не был. — Вы знаете, что Тьерри Саварр был вдовцом? — Знаю. — Вы знаете, что он много работал? — Знаю. — Что он обеспечивал дом? — Обеспечивал себя, — уточнил Дидье. — И все же, — адвокат повысил голос, — он был один. Без жены, с ребенком на руках. Разве вы допускаете мысль, что человеку могло не хватать времени? — У кого-то не хватает времени, а у кого-то — желания. — Это ваше личное мнение. — Не надо снова сводить все к личному мнению. Я говорю о том, что видел. А видел я, в первую очередь, мальчишку, который чесал голову до крови, потому что никто не смотрел на него как на сына. — Вы хотите сказать, — продолжил адвокат, — что отец обязан быть рядом постоянно? — Отец обязан быть рядом и не присылать вместо себя людей. — Вы заменили Грегори отца? — Нет. Я просто не бил его. — Но вы кормили его, — настаивал адвокат. — Вы одевали его, проводили с ним время… — Потому что он был голодный, — перебил Дидье. — Ребенок не должен быть благодарен за еду. Боже… почему вам это непонятно? — горько усмехнулся он, прикрыв лицо рукой. — И все же, — адвокат сделал паузу, — вы привязались к нему. — Да. — Настолько, что считаете себя вправе говорить о его жизни и смерти? — Я считаю себя вправе говорить о том, что из этого мальчика не вырос бы убийца. Если бы он хотел убить своего отца, он бы сделал это задолго до ноября сорок пятого. Адвокат тяжело выдохнул. Было видно, что перекрестный допрос шел не по плану, но он все же решился на последний шаг. — Вы сами признали, господин Бертран, что имели криминальное прошлое. Что действовали вне закона, вращались в среде, далекой от благопристойной… — И за это я понес наказание, в виде нескольких месяцев тюрьмы. Суду это известно. Думаю, на этом можно было бы поставить точку. — Мы обязаны учитывать среду. Именно в такой среде вы сблизились с Грегори Саварром, и в этой среде вы оказали на него влияние. Вы проводили с ним много времени и были для него примером. — Я был для него взрослым, который не бил, — сказал Дидье. — Вы это уже слышали. — Проявлял ли Грегори Саварр агрессию? В юности, в общении с вами. — Нет. — Никогда? — уточнил адвокат. — Никогда, — повторил Дидье. — Вы хотите сказать, — адвокат наклонился вперед, — что человек, выросший в такой среде, не перенял ничего от вас? Дидье вспыхнул. Он подался вперед, голос его стал жестче. — А вы сейчас кого судите? Убитого или Тьерри Саварра? Он между прочим тоже из криминальных кругов! В зале прошел глухой ропот. — Свидетель, — предупредил председатель. — Я отвечаю на вопрос, — сказал Дидье, не отводя взгляда от адвоката. — Вы хотите, чтобы я сказал, что Грегори стал жестоким, потому что знал меня? — Я хочу понять, не научили ли вы его насилию. — Я научил его не бить слабых и всегда надеяться на лучшее. Если это для вас насилие — тогда да, виноват. Простите меня, пожалуйста. — Вы признаете, что он знал, как причинять вред? — Любой человек это знает. Вопрос в том, кто это делает. — И вы утверждаете, что Грегори не делал? — Я утверждаю, что если бы он был таким, каким вы хотите его выставить, мы бы сейчас не сидели здесь и не обсуждали, почему он не убил своего отца раньше. Адвокат защиты закрыл папку. — Вопросов больше нет. Председатель медленно кивнул. — Суд услышал. Свидетель, можете пройти на свое место. С каждым шагом Дидье от трибуны сердце Фрэнсиса билось все чаще. Вся уверенность испарилась в одно мгновение. После выступления Исидоры он думал вести себя именно так — с холодной, жесткой сдержанностью; после выступления Дидье ему вдруг захотелось говорить иначе, с грубой, почти издевательской прямотой, открыто демонстрируя отношение к подобному фарсу вопросов. Но в его случае не подходил ни один из этих вариантов. У него не было того, за чем можно было бы спрятаться. Не было ни одной особенности, которая дала бы возможность вызвать сочувствие к Грегори, не прибегая к оправданиям. Фрэнсис ощущал важность собственного выступления и в то же время чувствовал себя проклятием для памяти погибшего юноши, тем, кто может исказить ее одним неверным словом. Он погрузился в раздумье так глубоко, что лишь легкое прикосновение Исидоры к руке вырвало его из плена собственных мыслей. Фрэнсис резко поднялся, прочистил горло, туже затянул галстук и прошел к трибуне. Дав светскую клятву говорить только правду, он устроился в кресле, вцепившись в подлокотники, и напряженно оглядел присяжных, затем — слушателей, журналистов, адвоката защиты и, наконец, посмотрел на Тьерри Саварра. Тот не скрывал своей презрительной улыбки. Прокурор Пате поднялся не сразу. Он дал залу затихнуть, дал Фрэнсису ощутить эту тишину, и лишь после этого шагнул вперед. — Господа присяжные, перед вами последний свидетель со стороны потерпевших по делу об убийстве Грегори Саварра. Его показания касаются исключительно фактов, известных ему лично, и событий, свидетелем которых он был. Суд не будет рассматривать предположения, домыслы или оценки, не основанные на непосредственном знании. Он повернулся к Фрэнсису. — Месье Талли, прошу вас отвечать на вопросы кратко и по существу. Назовите суду ваше полное имя. — Фрэнсис Талли. — Ваш возраст? — Двадцать шесть лет. — Гражданство? — Британское. — Место постоянного проживания? — Великобритания. Прокурор коротко кивнул и продолжил, не задерживаясь на этом. — Суду известно, что вы познакомились с Грегори Саварром в конце августа тысяча девятьсот сорок пятого года. Подтверждаете ли вы это? — Да. — Где именно произошло это знакомство? — В поместье моей семьи, в графстве Кент. — Вы ранее были знакомы с ним? — Нет. — После этого вы поддерживали с ним личное общение? — Да. — Тесное? — Да. — В течение последующих недель вы находились вместе на территории Франции? — Да. — Вы проводили время в уединенной обстановке, вне публичной жизни? — Да. Прокурор перелистнул страницу. — Говорил ли Грегори Саварр с вами о своем отце? — Да. — Часто? — Да. — В каком ключе он о нем говорил? Фрэнсис на мгновение опустил взгляд. — Он говорил о нем как о человеке, которого боялся. — Он рассказывал вам о прошлом своего отца? — Да. — О насилии? — Да. — О смерти своей матери? — Да. — Скажите, месье Талли, — продолжил прокурор, — высказывал ли Грегори Саварр намерение встретиться со своим отцом? — Нет. — Он говорил о желании поговорить с ним? — Нет. — Он говорил о намерении поехать к нему? — Нет. — Он говорил о намерении остаться во Франции? — Нет. — Напротив, — прокурор слегка наклонил голову, — правильно ли я понимаю, что он стремился покинуть Францию? — Да. — Он стремился избежать контакта с отцом? — Да. — Он выражал намерение причинить ему вред? — Нет. — Угрожать ему? — Нет. — Преследовать его? — Нет. Прокурор сделал паузу и закрыл папку. — Итак, месье Талли, — произнес он отчетливо, — правильно ли я понимаю, что, по вашим показаниям, Грегори Саварр не искал встречи с отцом, стремился покинуть территорию Франции и не представлял для Тьерри Саварра непосредственной физической угрозы? Фрэнсис поднял голову. — Да. Все именно так. Прокурор кивнул. — Благодарю вас. У меня нет больше вопросов. Прокурор Пате сел, оставив свидетеля под тяжелым взглядом присяжных и в напряженной тишине зала. Самая легкая часть была выполнена безупречно. Именно такой тактики они и придерживались: немногословности и по возможности коротких ответов, без драматизации. Фрэнсис позволил себе короткое облегчение, особенно уловив спокойный, поддерживающий взгляд мэтра Делакура, который уже поднялся со своего места, перелистывая бумаги, и, подойдя к трибуне, заговорил ровно: — Месье Талли, я задам вам несколько уточняющих вопросов. Прошу отвечать так же спокойно и честно, как вы отвечали ранее. Фрэнсис кивнул. — Вы сказали суду, что Грегори Саварр говорил с вами о своем отце и делился воспоминаниями о прошлом. Скажите, — Делакур сделал короткую паузу, — эти рассказы были для него простым пересказом фактов или давались ему с трудом? — С трудом. — Вы видели, что ему тяжело говорить об этом? — Да. — Он возвращался к этим разговорам сам или делал это только тогда, когда считал необходимым что-то объяснить? — Только тогда, когда считал необходимым. — Правильно ли я понимаю, что он не искал сочувствия и не пытался вызвать жалость? — Он не жаловался. Никогда. Никогда не жаловался… — Когда он говорил о своем отце, это были слова человека, стремящегося к мести, или слова человека, стремящегося к безопасности? Фрэнсис ответил почти сразу: — К безопасности. — Он говорил вам о желании разобраться, наказать, отомстить? — Нет. — Он говорил о желании начать новую жизнь? — Да. — Спокойную? — Да. — Вдали от прошлого? — Да. — Скажите, месье Талли, — Делакур понизил голос, — вы видели в его поведении признаки человека, готовящегося к конфликту? — Нет. — Он стремился избежать его? — Да. — Он взвешивал слова? — Да. Делакур сделал шаг в сторону, позволяя присяжным видеть лицо свидетеля. — Ваша последняя встреча с Грегори Саварром, — произнес он, — оставила у вас впечатление человека, уверенного в своей безопасности? Фрэнсис на мгновение задержал дыхание, тяжело сглотнул и ответил: — Нет. — Вы видели в нем страх? — Да. Именно страх. Он запнулся, понимая, что должен остановиться, но все же продолжил, уже тише, отчетливо, так, чтобы каждое слово дошло до зала: — В этом страхе было что-то детское. Делакур позволил этим словам прозвучать, затем продолжил: — Скажите, месье Талли, исходя из всего, что вы знали о Грегори Саварре, о его характере, намерениях и состоянии, — мог ли он, по-вашему, сознательно пойти на опасную встречу с человеком, которого боялся? — Нет. — Мог ли он спровоцировать конфликт? — Нет. — Мог ли он рассчитывать на физическое превосходство или защиту? — Нет. Делакур кивнул и, не повышая голоса, задал последний вопрос: — Грегори Саварр был человеком, стремившимся уйти от прошлого, а не столкнуться с ним? Фрэнсис поднял глаза. — Да. — Благодарю вас, месье Талли. У меня нет больше вопросов. Мэтр Делакур вернулся на свое место, однако не позволил себе расслабиться: он сидел напряженно, готовый в любой момент подняться, поскольку адвокат защиты запросил перекрестный допрос. — Месье Талли, — произнес тот вкрадчиво, — вы утверждаете, что хорошо знали Грегори Саварра. — Да. — Настолько хорошо, что позволяете себе говорить о его страхах, привычках и характере? — Да. — Скажите, месье Талли, видели ли вы когда-нибудь Грегори Саварра в компании женщин? Фрэнсис выпрямился в кресле и спокойно, почти вежливо, посмотрел на адвоката. — Прошу прощения, месье. Уточните, что именно вы подразумеваете под «компанией женщин». — Я имею в виду, — адвокат прищурился, — романтические или личные отношения. — В таком случае — нет, — ответил Фрэнсис спокойно. — Романтических отношений с женщинами у Грегори Саварра я не наблюдал. Если же вы понимаете это шире — как общение или совместное пребывание, — то я с этим не согласен. В поместье моей семьи Грегори Саварра рассматривали как возможного жениха для моей сестры, Изабеллы Талли. Это была идея старших, не его и не моя. Они проводили время вместе, беседовали, однако довольно быстро стало ясно, что общего языка они не нашли, и на этом все закончилось. Никаких отношений между ними не возникло. Он сделал короткую паузу и продолжил: — Кроме того, в сентябре тысяча девятьсот сорок пятого года, когда мы находились в Париже, Грегори познакомил меня с Исидорой Дюбуа. Мы проводили время вместе, общались, ужинали. В ее обществе он держался спокойно и открыто. Он не избегал женщин и не проявлял неловкости. Поэтому, если вы пытаетесь создать впечатление, что Грегори Саварр был человеком, изолированным от общества женщин или неспособным к нормальному общению с ними, — это не соответствует действительности. Мэтр Делакур заметно расслабился после этого выверенного и чистого ответа Фрэнсиса; так же тихо выдохнули и остальные свидетели со стороны потерпевших. На мгновение им показалось, что угроза может пройти мимо, однако Делакур не сводил взгляда с ухмылки Тьерри Саварра — точно такой же, как у его адвоката. — Благодарю за разъяснение, месье Талли, — произнес адвокат защиты. — Я хотел лишь прояснить границы. — Я тоже, — спокойно ответил Фрэнсис, чуть сильнее сжав подлокотники. Адвокат защиты перелистнул бумаги. — Вам известно имя Антуана Фатио? — Да. — В каком контексте оно вам известно? — В контексте его ареста в сорок втором году. — Вы были знакомы с этим человеком лично? — Нет. — Вы знаете, какие отношения связывали его с Грегори Саварром? — Нет. Грегори упоминал лишь этот арест как пример того, чем может закончиться избыточное внимание к частным вопросам военного времени. — Вы хотите сказать, что он опасался репрессий? — Да. — Со стороны кого? — Со стороны властей. — Это было связано с конкретными поступками? — С самим фактом того, что во время войны люди исчезали без объяснений. Адвокат защиты сделал шаг вперед. — И этот страх сохранялся у него после освобождения? — У многих он сохранялся. — Но мы говорим о Грегори Саварре. — И он не был исключением. Делакур поднялся. — Господин председатель, свидетель описывает общеизвестные реалии оккупации. Защита пытается придать им частный характер, которого свидетель не подтверждает. — Замечание принято. Адвокат защиты чуть сузил глаза. — Месье Талли, не считаете ли вы, что подобные страхи могли повлиять на отношения Грегори Саварра с его отцом? — Я считаю, что страх перед репрессиями и отношения в семье — разные вещи. Адвокат защиты, казалось, на мгновение растерялся после ответов последнего свидетеля, но сдаваться явно не собирался. — Месье Талли, — произнес он спокойно, — вы уже сказали, что никогда не видели Грегори Саварра в романтических отношениях с женщинами. — Нет, месье. Я сказал, что не наблюдал таких отношений лично. Это разные вещи. — Хорошо. Тогда иначе. Вам известно, чтобы у Грегори Саварра были женщины, с которыми он поддерживал тесное личное общение? — Если вы подразумеваете доверительное или дружеское общение — да. Если вы пытаетесь придать этому иной смысл — мне о нем неизвестно. — Вы утверждаете, что он предпочитал общество мужчин? — продолжил адвокат. — Я утверждаю, — Фрэнсис подался вперед, — что он предпочитал общество людей, которым доверял. — И среди них были мужчины. — И женщины, — без паузы добавил Фрэнсис. — В том числе Исидора Дюбуа, с которой он поддерживал тесное и уважительное общение. — После освобождения Парижа Грегори Саварр бывал в закрытых заведениях, куда допускался ограниченный круг лиц. Вы это подтверждаете? — Мне известно, что он бывал в местах, где не опасался доносов и произвольных обвинений. — То есть он искал именно такие места? — Он искал безопасность, — ответил Фрэнсис. — После войны это делали многие. — Но вы не отрицаете, что это были специфические места? — Я не располагаю классификацией этих мест и не считаю возможным вводить ее задним числом. Делакур поднялся. — Господин председатель, — сказал он спокойно, — защита последовательно пытается связать разрозненные обстоятельства в единую модель поведения, не подкрепленную прямыми фактами. Свидетель не обязан участвовать в построении гипотез. — Замечание принято. Прошу перейти к конкретным вопросам. Адвокат защиты на секунду замолчал, затем посмотрел на Фрэнсиса. — Хорошо, — произнес он, делая шаг вперед. — Месье Талли, считаете ли вы, что частная жизнь Грегори Саварра могла вызвать у его отца сильное нравственное отторжение? Фрэнсис ожидал этого вопроса. Он знал, что все к нему идет. Но вместо привычного внутреннего напряжения ощутил странное недоумение. — Что вы имеете в виду под «частной жизнью», которая могла бы вызвать нравственное отторжение? — спросил он, впервые не сразу находя интонацию. — Понимаете ли, в чем дело, месье. Антуан Фатио был арестован гестапо в сорок втором году по обвинению в нарушении нравственных норм — по той статье, по которой в то время задерживали мужчин за неподобающее поведение. После ареста его этапировали в транзитный лагерь Дранси. — Протестую! — резко поднялся прокурор Пате. — Защита зачитывает обвинительные формулировки оккупационных властей, не имеющие отношения к делу об убийстве! — Протест отклонен, — отозвался председатель. — Защита вправе ссылаться на установленные факты. Адвокат продолжил, не меняя тона. — После освобождения Парижа Грегори Саварра видели в закрытом частном клубе для мужчин с гомосексуальными наклонностями, куда допускался ограниченный круг лиц. Об этом имеются письменные показания, переданные суду под печатью. Затем, — он перевел взгляд на Фрэнсиса, — через год он привозит вас в Париж. После чего вы проживаете вдвоем в уединенном месте в долине Луары. Фрэнсис из последних сил цеплялся за подлокотники, стараясь сохранить внешнюю сдержанность. — Протестую! — поднялся Делакур. — Адвокат защиты соединяет разрозненные обстоятельства в единую интерпретацию, которую свидетель не подтверждал! — Протест отклонен, — устало ответил председатель. — Формулируйте вопрос, месье. — Как известно суду, — продолжил адвокат защиты, — вы вели переписку с агентом по недвижимости с целью покинуть Францию и переехать на отдаленный остров в Греции. Вдвоем. В зале стало шумно: кто-то заговорил вслух, кто-то хмыкнул, раздались резкие реплики с задних рядов. — Тишина в зале! — председатель ударил молотком. — Итак, месье Талли, — произнес адвокат защиты отчетливо, — как суду следует понимать эту последовательность событий? Фрэнсис молчал. Впервые за весь допрос он не знал, с какой стороны начать, потому что любая попытка разъединить факты выглядела бы оправданием, а молчание — признанием. — Я… — он прочистил горло, но голос все равно сорвался. — Протестую! — почти одновременно поднялись прокурор и Делакур. — Адвокат защиты фактически вынуждает свидетеля к оценке собственной личности! — Вопрос носит обвинительный характер и выходит за рамки предмета дела! Судья смотрел на Фрэнсиса долго, затем произнес: — Протесты отклонены. Шум в зале не стихал. Фрэнсис почувствовал, как этот гул давит на виски, как сжимает грудь. Если он сейчас продолжит защищаться формулировками и дробить факты в попытке объясниться, Грегори перестанет быть человеком и превратится в набор намеков. Его взгляд скользил по залу, по лицам, в которых застыло напряженное ожидание. Никто не отводил глаз. Все ждали ответа, и он знал, что за этими стенами, за шумом судебного фарса, устроенного стороной защиты, стоит память о человеке, которого он больше не мог обнять, чье лицо хранил в себе как последний огонь в темноте. Он вспомнил Грегори — свободного, живущего так, словно ничто не имело над ним власти. Даже в долине Луары, в их маленьком мире, он оставался верен себе и учил тому же Фрэнсиса — быть свободным. Он знал, что адвокат не отступит, что давление продолжится, что его будут вынуждать прогнуться, опозорить себя, запятнать имя Грегори. И был он уверен в том, что Грегори даже не подумал бы соврать о таком. Он бы вскочил на ноги и в своей манере прокричал бы о себе правду на весь зал. Пусть гнев падет на него, пусть осуждение коснется только его, но честь Грегори должна остаться чистой. Защищать свою честь смысла не было; он не сомневался, что его прошлые скандалы уже известны стороне защиты, и любое отрицание лишь повлекло бы за собой больший урон. Теперь настало время того, что Фрэнсис ненавидел всем сердцем — лжи во имя блага. Он выдохнул, подался чуть вперед и, глядя на адвоката защиты, произнес без дрожи в голосе: — Я испытывал самые нежные чувства к Грегори Саварру. Сильно. Вы даже не можете представить, насколько. Но он не отвечал мне взаимностью. Он был порядочным человеком. Его честь осталась при нем до самой смерти. Он позволял мне быть рядом как другу, но никогда не переступал границ, которые он сам для себя считал непреложными. И таким он останется в моей памяти — чистым и светлым. А мои чувства, затуманившие разум, стали причиной того, почему я покинул Францию. Зал не выдержал. Шум, гул, выкрики нарастали, словно стены больше не могли сдерживать человеческую ярость. Кто-то поднялся, кто-то ударил по скамье, кто-то выкрикнул ругательство, и все слилось в единый грохот, перекрывающий даже удары молотка судьи. Фрэнсис уловил взгляд отца. Кроуфорд Талли стоял, держа шляпу у груди, и на его лице читалось непонимание, даже испуг; пальцы сжались в кулак, рука легла на висок, губы шевелились, но слов Фрэнсис не различал. Он не чувствовал стыда. Только освобождение — тяжелое, блаженное, похожее на выдох после долгого забега. Все, что разрывалось внутри, наконец исчезло. Он откинулся на спинку стула, медленно выпуская воздух из легких, и спокойно сложил руки, ожидая, когда зал стихнет и он сможет продолжить. — Соблюдать тишину! Фрэнсис продолжил, глядя перед собой: — У меня были средства. Возможность обеспечить ему ту жизнь, о которой он мечтал. Деньгами отца он пользоваться не собирался, считая их грязными. А я мог дать ему это будущее — не в обмен на что-то, а потому что любил. Если вы ищете здесь разврат или порок, вы не найдете их у Грегори. Найдете только у меня. Можете винить меня — так будет куда правильнее, потому что единственный, чье имя здесь заслуживает быть опороченным, — мое. Адвокат защиты больше не делал вид, что ищет факты. Он остановился напротив трибуны, положив ладонь на край стола. — Месье Талли, — произнес он отчетливо, — позвольте тогда задать вопрос прямо. Вы человек с гомосексуальными наклонностями? — Протестую! — вскочил прокурор Пате. — Это недопустимо! — одновременно поднялся Делакур. — Вопрос оскорбителен и не имеет отношения к делу! — Тишина! — судья ударил молотком так, что звук отозвался эхом. — Тишина в зале. Вопрос задан. Свидетель вправе ответить или отказаться. Фрэнсис почувствовал, как внутри все наконец перестало сопротивляться. Больше не было смысла держать оборону. — Да. Я человек таких наклонностей. С задних рядов раздался грубый смешок — хриплый, нарочито громкий. Кто-то фыркнул, не скрываясь, другой прыснул смехом, толкнув локтем соседа. Мужские голоса поднялись сразу, вперебой, перекрывая друг друга. — Слыхал, а? — Вот это да… — А я говорил… — Понятно теперь, что за дружба… Кто-то издевательски свистнул. Слева раздался глухой плевок о каменный пол. Кто-то громко выругался, не подбирая слов. — И этого сюда привели? — Так вот он какой… — А покойничек, значит, тоже… Имя Грегори сорвалось с чьих-то губ вперемешку с руганью — как грязь, брошенная вслед. Слова летели неразборчиво, но смысл был ясен: они били сразу по двоим, не различая живого и мертвого. Фрэнсис слышал все. Слышал, как хохочут, как кашляют, как нарочно громко перешептываются, словно он перестал быть человеком и стал предметом обсуждения, чем-то выставленным на показ. Кто-то поднялся со скамьи, кто-то ударил ладонью по спинке впереди стоящего кресла. — Тишина! — судья снова стучал молотком, но звук тонул в гуле. — Я требую тишины! Шум не стихал. Его приходилось ломать силой, удар за ударом, пока зал наконец не осел, — нехотя, с последними злыми смешками, с недоговоренными словами, застрявшими в горле. — Тогда, — не давая шуму до конца улечься, продолжил адвокат защиты, — логично предположить, что и Грегори Саварр был таким же, не так ли? — Протестую! — снова поднялся Делакур. — Защита навязывает свидетелю вывод! Председатель посмотрел на Фрэнсиса. — Свидетель может ответить. — Нет, — произнес Фрэнсис спокойно. — Это нелогично. И это неправда. — Вы хотите сказать, что чувства были невзаимны? — не скрывая издевательской усмешки, спросил адвокат защиты. — Я не могу отвечать за Грегори Саварра и не могу говорить о его чувствах — спросить его мы больше не можем. Он был убит от рук собственного отца. Антуан Фатио тоже мертв — он погиб в транзитном лагере Дранси, где действовали и оккупационные власти, и коллаборационисты. Спросить его также невозможно. Люди, давшие показания под печатью, сочли нужным остаться в тени и не назвать даже своих имен. Это их право. Но я здесь. Фрэнсис Талли. Я пришел в этот зал и говорю о себе вслух, потому что считаю это честным. Я признаю свои чувства. Я признаю, что любил Грегори Саварра. Но он не отвечал мне взаимностью. Между нами не было того, что вы пытаетесь ему приписать. Ни тайных связей. Ни порока. Ни развращения. И если вы хотите осудить кого-то за чувства — осуждайте меня. Фрэнсис посмотрел на присяжных, сжимая подрагивающие губы. Он хотел закончить ровным, спокойным голосом, но дрожь все же была слышна, когда он выдохнул: — Но не смейте делать это за человека, который больше не может встать и сказать за себя. Адвокат защиты заявил, что у него закончились вопросы, и с заметным удовлетворением опустился в свое кресло. Прокурор сразу же запросил право задать несколько уточняющих вопросов и получил разрешение председателя. — Месье Талли, у меня есть несколько уточняющих вопросов. Вы говорили, что являетесь гражданином Великобритании? — Да. — Вам известно, — продолжил Пате, — что в вашей стране существуют положения закона, согласно которым подобные признания могут повлечь за собой уголовные последствия? — Да. Мне это известно. — Вы отдавали себе отчет в том, что, произнеся эти слова здесь, вы ставите под угрозу свою свободу и свое положение по возвращении в Англию? — Да. — Вас кто-либо вынуждал к этому признанию? — Нет. — Вам обещали за это смягчение, защиту или выгоду? — Нет. — Правильно ли я понимаю, что вы сделали это добровольно, осознавая возможные последствия? — Да. Прокурор сделал шаг назад. — Благодарю. У меня больше нет вопросов. Следующим запросил уточняющие вопросы мэтр Делакур. — Месье Талли, — сказал он, — я задам вам несколько последних вопросов. Прошу отвечать так же прямо. Скажите суду, когда вы сегодня говорили, вы пытались оправдать себя? — Нет. — Вы пытались вызвать сочувствие? — Нет. — Вы пытались повлиять на мнение присяжных о Грегори Саварре? Фрэнсис ответил после короткой паузы: — Да. — В каком смысле? — В том, — ответил Фрэнсис, — чтобы его судили за поступки, а не за намеки. И не за мои чувства. — Скажите, — продолжил Делакур, — вы утверждаете перед этим судом, что Грегори Саварр когда-либо просил вас о деньгах, защите или выгоде? — Нет. Он не просил от меня ничего. Я давал ему средства добровольно, по собственной инициативе. — Вы утверждаете, что он пользовался вашим положением или средствами? — Нет. — Вы утверждаете, что между вами существовала договоренность, которую можно было бы назвать корыстной или расчетливой? — Нет. Как я и сказал ранее, все планы о переезде в другую страну я организовывал финансово сам. Это было исключительно мое решение. — Тогда скажите суду, — произнес тихо Этьен Делакур, — если вы сегодня взяли на себя этот удар, то ради чего? — Чтобы имя Грегори Саварра не стало удобной грязью для чужих выводов. Он не может больше говорить. А я могу. — Благодарю вас, месье Талли. У меня нет больше вопросов. Мэтр Делакур на секунду задержался на месте, затем поднялся вновь. — Господин председатель, уважаемые присяжные, — произнес он ровно. — Прошу позволить короткое уточняющее заявление, касающееся порядка дачи показаний. Адвокат защиты уже подался вперед, но Делакур продолжил, не повышая голоса: — Обратите внимание на то, что месье Талли сегодня рисковал не только своей репутацией, но и собственной свободой. Произнесенное им признание в его стране может повлечь уголовное преследование. Он поставил под удар имя своей семьи, свое положение в обществе, свое будущее. Тем не менее он пришел в этот зал и дал показания без условий и без попытки извлечь для себя выгоду. Это попытка сохранить правду в памяти об умершем, который больше не может говорить за себя. Ему было бы намного выгоднее говорить иначе. Адвокат защиты резко поднялся. — Протестую! — воскликнул он. — Защита считает это попыткой эмоционального воздействия на присяжных! Председатель поднял взгляд от бумаг. — Протест отклонен. Заявление носит разъяснительный характер и не является финальной речью. Суд принимает его к сведению. Финальные выступления сторон будут заслушаны позже. Он посмотрел на Фрэнсиса. — Свидетель, вы можете вернутся на свое место. Фрэнсис на ватных ногах отошел от трибуны. В глубине души ощущалось невероятное облегчение; ему уже было все равно на усмешки и на слова, которые следовали в его адрес. Все, что он мог рассказать, было сказано. Он медленно опустился на свое место между Жаклин и Надин. Смотреть им в глаза было стыдно — ему казалось, что он мог все разрушить, что его признание могло обернуться провалом. Но обе поймали его взгляд и лишь одобрительно улыбнулись. Фрэнсис почувствовал, как дрожат руки, но сжал кулаки, заставляя себя успокоиться. Начинался следующий этап, и теперь ему было важно слышать каждое слово. Неожиданно для всех, кроме мэтра Делакура, поднялся прокурор Пете и произнес: — Господин председатель, в ходе допроса подсудимого защита неоднократно апеллировала к версии внезапного конфликта, вызванного нравственным потрясением. В этой связи сторона обвинения просит повторно заслушать судебно-медицинского эксперта исключительно для уточнения, совместим ли характер повреждений с внезапным аффективным действием либо с самообороной. В зал вошел судебно-медицинский эксперт. Показания были краткими, но каждое слово пробивало Фрэнсиса изнутри, словно он слышал это впервые. Смерть наступила от черепно-мозговой травмы. Многократные удары тупым предметом и кулаками по голове и шее. Синяки, ссадины, переломы, внутренние кровоизлияния, сломанные пальцы, выбитые зубы. Фрэнсис чувствовал, как сердце колотится в ушах, пытаясь заглушить чужие голоса. Он ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и провел рукой по шее. Последняя строчка в отчете прозвучала почти безэмоционально: — Потерпевший подвергался многократному насильственному воздействию. Характер повреждений указывает на крайнюю степень жестокости. Прокурор поднялся с места. Рядом с трибуной он установил массивную подставку на четырех ножках, поверх которой был закреплен белый планшет. Затем, коротко оглядев зал и прочистив горло, он обратился к председательствующему: — Господин председатель, сторона обвинения ходатайствует о демонстрации присяжным фотодокументации, выполненной в ходе судебно-медицинского вскрытия тела Грегори Саварра. Считаем необходимым предупредить суд: изображения могут произвести тяжелое впечатление. На них зафиксированы телесные повреждения, несовместимые с жизнью. Лицо потерпевшего вследствие характера травм не поддается визуальной идентификации. — Предупреждение принято, — произнес председатель. — Все лица, не готовые к просмотру, вправе покинуть зал. Порядок обязателен. Любые проявления — комментарии, возгласы, нарушение дисциплины — повлекут немедленное удаление. — Уважаемые присяжные, — продолжил прокурор, выдержав паузу, — сторона обвинения приносит извинения за необходимость этой демонстрации. Однако мы считаем важным напомнить: в ходе слушаний вы уже слышали попытки сместить фокус с фактических обстоятельств смерти на оценку личности потерпевшего, его образа жизни и предполагаемых мотивов окружающих. Судебно-медицинский эксперт только что изложил вам объективные данные. Теперь вы увидите то, о чем шла речь. Он сделал короткий жест в сторону планшета. — Речь идет не об одном ударе, не о внезапном конфликте и не о кратковременной вспышке. Перед вами — последствия продолженного насилия. Прокурор отступил на шаг. — Эти изображения необходимы для того, чтобы вы могли соотнести услышанное экспертное заключение с реальной картиной причиненного вреда и оценивать дело, опираясь на факты, а не на предположения. Фрэнсис напряженно подался вперед, нахмурившись. Исидора сразу же закрыла глаза. Дидье отвернулся. Он посмотрел сначала на Надин, затем — на Фрэнсиса. — Не смотри, — прошептал он. — Вы видели? — Да. Не надо смотреть. Но Фрэнсис не собирался отводить взгляд. Он уставился на доску, где прокурор уже тянулся к защитному листу. Дидье осторожно подался ближе к Надин, уже полностью отвернувшись от доски. Надин взяла мужа за руку и смотрела себе под ноги. — Протестую! Демонстрация шокирующего материала направлена на давление! — вскочил адвокат защиты. — Протест отклонен. Изображения имеют доказательственную ценность. Продолжайте. Когда белый лист был снят, по залу прокатился сдавленный, неровный шепот, похожий не на реакцию людей, а на инстинктивный отклик живого тела, которому внезапно показали то, к чему оно оказалось не готово. Кто-то вскочил и поспешно покинул зал, не оглядываясь и не извиняясь, кто-то, наоборот, осел на скамье, втянув голову в плечи, будто это могло защитить его от увиденного. Даже судья, приученный сохранять холодное выражение лица и безразличие к человеческой боли, заметно напрягся, провел ладонью по шее, словно проверяя, может ли он все еще дышать, и поспешно отвел взгляд к бумагам. Прокурор продолжал без комментариев, переворачивая громоздкие фотографии одну за другой с сухой, почти машинальной точностью: сломанные ребра, разорванные ткани, темные синяки на шее, сбитые до мяса локти, искалеченные пальцы. В зале стояла тишина, плотная и вязкая, но ощущение было таким, будто кто-то кричал. Последним он показал лицо. Вернее — то, что от него осталось. Фрэнсис, переживший фронт, привыкший к смерти, к грязи, к телам, переставшим быть живыми еще до того, как упали на землю, не выдержал. Он не узнал этого лица. Не увидел ни глаз, ни знакомых черт, ни даже слабого намека на ту улыбку, которую помнил. Там не было юноши. Не было человека. Не было его Грегори. Лишь нечто изломанное, изуродованное до предела, уничтоженное с таким усердием, будто цель заключалась не в убийстве, а в полном стирании. Он резко поднялся, не прислушиваясь к возмущенному гулу зала, прошел между рядами и вышел в коридор, глухо отбивая шаги о каменную плитку. Добравшись до ближайшей двери уборной, он толкнул ее плечом и, не удержавшись, рухнул на кафель, судорожно потянувшись к раковине. Тело содрогнулось, и рвотный позыв накрыл его резко и беспощадно. Все внутри сжалось, желудок свело болью, в ушах зазвенело, дыхание сбилось. Он снова опустился на пол, уперся лбом в холодный кафель, тяжело кашляя и стискивая зубы, пока приступ медленно отступал, оставляя после себя пустоту и слабость. Спустя несколько минут он поднялся, шатаясь, подошел к раковине и, зачерпнув холодной воды, плеснул ее себе в лицо, позволяя резкому холоду вернуть ощущение реальности. В зал суда он не вернулся. Фрэнсис вышел на улицу, спустился по ступеням, закуривая на ходу. Лицо его сохраняло внешнее спокойствие, выученное годами, но руки выдавали все — мелкую, неконтролируемую дрожь. Ужас оставался, медленно выжигая нутро, и даже табак не смог заглушить того, как образ Грегори продолжал разъедать его, не оставляя надежды на забвение. — Фрэнк, — раздался за спиной тихий голос. Фрэнсис резко обернулся. Отец стоял неподалеку, сдвинув шляпу на лоб, не приближаясь и соблюдая привычную дистанцию. — Ну, давай, — раздраженно бросил Фрэнсис. — Говори, как разочаровался, как я опозорил тебя и весь наш аристократический род. Скажи, что я не мужчина, что мне нет места ни в этом городе, ни в этом мире. Что я не достоин носить твою фамилию. Ну же. Я жду. — Фрэнк, — повторил Кроуфорд. — Успокойся. Пожалуйста. Фрэнсис не ответил. Грудь тяжело ходила, в горле стоял ком, и пальцы, сжимавшие край пиджака, выдавали, с каким усилием он удерживался, чтобы не сорваться. Кроуфорд шагнул ближе, но остановился. Хмурился, опускал взгляд, снова поднимал его, каждый раз начиная фразу в уме и так и не произнося ее вслух. — Ну, что ты от меня хочешь? — резко спросил Фрэнсис, тяжело выдохнув. — Тебе не дадут покоя в Англии. Как ты собираешься жить дальше? — Да никак. Как жил, так и буду. Без тебя, без них, без этого всего, — он бросил окурок в сторону. — И мне плевать, что я стал позором семьи. Это твои проблемы, не мои. Прости, что не стал тем сыном, которого ты хотел. Я, видишь ли, снова тебя подвел. Как всегда. Надо было, наверное, окончательно стать разочарованием, чтобы ты наконец отвернулся. Чтобы перестал делать вид, будто смотришь на меня и видишь сына. Он хотел поговорить с отцом. Хотел, чтобы Кроуфорд сказал хоть что-то, что могло бы его остановить. Но в голове по-прежнему стояло то изувеченное лицо. Ни один разговор не мог стереть этого. Оставшийся день пятницы он провел в съемной квартире, собирая вещи. Задерживаться в Париже он больше не имел ни малейшего желания. Наблюдать снова, как Грегори пытаются очернить, как имя юноши становится поводом для издевок, а не основанием для наказания преступника, было для него невыносимо. Впереди оставались допросы свидетелей стороны защиты, и он понимал, что ничего хорошего там не услышит. Все, кто мог защитить память о нем как о человеке, сделали это настолько, насколько могли. Вечером перед отъездом в Лондон он приехал к Исидоре, чтобы попрощаться. Сад, прежде ухоженный, был скован первыми холодами: ветви деревьев безжизненно склонились, листья осыпались на промерзшую землю. Он постучал в дверь. Исидора открыла почти сразу и, не произнеся ни слова, жестом пригласила его войти. — Вещи, как и обещал, — Фрэнсис протянул аккуратно сложенные брюки и выглаженную рубашку. — Благодарю, — ответила Исидора, принимая одежду. — Как ты? Мы искали тебя, но… — Я больше не могу здесь находиться. Прости. — Ничего страшного. Я могу понять. Твой поступок очень смелый, но Делакур говорил, что это может отразиться и повлиять на решение присяжных. — Только в том, какую меру наказания применить? — Да. — Грегори все равно не хотел для него казни. Исидора на мгновение замолчала, сложила руки на животе, глубоко выдохнула и посмотрела ему в глаза. — Я могу попросить тебя о последней услуге? — Конечно. Все, что угодно. — Мы после оглашения решения суда хотим выступить перед журналистами, обратиться к газетам. Не мог бы ты написать пару строк? Мы сделаем это общим обращением. Никаких имен там упоминаться не будет. — Тогда мне нужна ручка и бумага. Сидя у окна, Фрэнсис аккуратно и вдумчиво выводил каждую строку. Он смотрел на увядающий сад и вспоминал прожитые дни — фронт, послевоенное восстановление, жизнь в долине Луары. Он написал все, что думал и чувствовал, без утайки, как делал бы раньше. Теперь ему не было причины бояться. Все, что могло быть сказано, уже было сказано. В конце листа он вписал адрес поместья в Кенте и протянул лист Исидоре, поднимаясь с места. — Если что-то потребуется или просто захочешь поговорить — обязательно пиши. Не стесняйся. Я с радостью отвечу. — Береги себя, Фрэнк. — Обязательно. Будем держать связь, Исидора Дюбуа. Если что-то понадобится — пиши. Я помогу. — До скорой встречи, Фрэнк. Спасибо тебе за все. Они простились на пороге. Фрэнсис ушел, не оглядываясь, оставляя за спиной Париж. В этот раз навсегда. Это место стало чужим, наполненным воспоминаниями, которые ранили сильнее, чем лечили. Теперь его ждала Англия, строгая, сдержанная, серая. Он был готов вернуться, встретиться с отцом и, если понадобится, ответить на каждый вопрос. Готов снова увидеть Изабеллу и рассказать ей всю правду. Готов, наконец, вернуться в свой мир и больше не прятаться. Вернувшись в поместье, он неделю не выходил из своей комнаты, собираясь с мыслями перед разговором с отцом, который должен был поставить точку. Но подняться и постучать в кабинет отца его заставило не желание выговориться, а газета, принесенная Джоном. Она была отправлена Исидорой Дюбуа. Фрэнсис, усевшись за свой рабочий стол, отворив окно, закурив сигарету и налив себе виски, раскрыл газету. Перед ним был длинный, сплошной текст; в главной строке было ясно выведено: «Тьерри Саварр приговорен к пожизненному заключению за предумышленное убийство сына, Грегори Саварра». От этих слов ему стало легче. Первое, что бросилось в глаза, — комментарий, который дал адвокат Лефевр, передавая слова подсудимого. «Сегодня присяжные сделали правильный выбор и не поддались уговорам свидетелей, разъедающих наше общество, погрязших в разврате и самообмане. Они не стали слушать иммигрантов, женщин с сомнительной репутацией, бандитов и содомитов. Сегодня мы еще раз доказали, что Франция отстояла свои традиционные ценности, сохранив чистоту общества. То, что они не поддались манипуляциям самых отвратительных слоев, доказывает: у Франции есть будущее». Выступление Лефевра было длинным, но дальше Фрэнсис читать не стал. Он быстро осушил стакан виски и опустил взгляд ниже — к более громоздкому обращению. За главной полосой тянулся обширный комментарий, данный Исидорой Дюбуа от имени всех свидетелей. Дидье Бертран после оглашения приговора должен был выступить сам, но на черно-белой фотографии было отчетливо видно, как он прикрывает лицо руками и не может даже поднять головы. Слова, напечатанные ниже, сразу бросались в глаза: в них было слишком много того, что цензура, возможно, даже не пропустила бы. От этого читать было легче, потому что, по сути, перед ним была та самая честность, которой они ждали все эти долгие годы. Текст был написан от первого лица, собран в одно цельное «я», и Фрэнсис узнавал, кто из их небольшой группы о чем писал и что имел в виду. Высказались все — от преподавателя лицея и отца Натаниэля до Дидье, Исидоры и его самого. «Правосудие вынесло приговор, назвав виновного. Но я скажу правду: в смерти Грегори виноват не только его отец. Виноваты все вы, кто молчал. Виноваты те, кто знал о творившемся зле и отворачивался. Виноваты власти и генералы, развязавшие войну и узаконившие убийство. Вы все разделяете эту вину. Суд признал преступника, но разве только один человек убил этого юношу? Нет, его убила ваша трусость, ваше безразличие, ваша привычка пресмыкаться в молчании перед сильными мира сего — и то, как вы закрывали глаза на чудовище и его зверства, позволяя ему творить беспределы на улицах. Вы — главные пособники этого зла. Вы стояли и смотрели, когда творилось зло. Целый город молчал, пока детей бросали в пламя войны, пока девушек превращали в товар в борделе. Молчали, когда нужно было спасать людей, и этим молчанием предали их. А потом самые подлые из вас приходили в суд и насмехались над жертвами, шепча им вслед злые слова. Вы называли их «проститутками», вы смеялись над их болью, словно насилия не существует, потому что, по-вашему, виноваты сами девушки. Вы оправдывали насильников и убийц, пока позорили тех, кто страдал. Разве не так? Посмотрите друг на друга: в ваших опущенных глазах сейчас стыд, потому что правда наконец вырвалась наружу. Я говорю с гневом — гневом ко всем вам, лицемерам. Мы стали детьми войны. И она коснулась не только нас. Она коснулась и вас. Война из ваших сыновей делает убийц, а из дочерей — жертв, и вы это позволяете. Вы, кто отправляет молодежь умирать ради границ на карте, — вы убиваете нашу юность. Убийство — это грех, величайший из грехов. Но война делает убийство законным, превращает людей в палачей без совести. На войне человеку дают право творить все, что вздумается, лишь бы он исполнял приказ. И вот солдаты возвращаются домой — жестокими, озлобленными, разучившимися быть людьми. Государство научило их убивать, дало им легитимность быть зверями. И вы удивляетесь, что потом они продолжают насилие уже в мирной жизни? Война не несет свободы и не спасает отечество — она лишь сеет ненависть и смерть. Территория ничего не значит, если на ней больше нет живых людей. Но люди в правительстве, цепляющиеся за власть, этого не понимают. Старики, утратившие разум, во власти продолжают посылать молодых на смерть за клочок земли, за идею, за лозунги, за манию величия. После — приписывая это все себе как награду, вешая ордена за убитых ими людей, за свою больную гордость, — пока у их ног лежат горы трупов, которых уже не вернуть. Вы награждаете их, встречаете платками и радостью на площадях танки, радуетесь любому параду, любому оружию, которое убивает людей. Это оружие убивало и будет убивать детей, женщин, стариков, юношей. Правители прячутся за флагами и лозунгами, а на деле продают нашу кровь и будущее. Они отправили на убой наше поколение, а вы покорно промолчали и исполнили их волю. Им достаточно сказать одно сочувствующее слово о том, каким героем был ваш сын, совсем молодым, но таким молодцом, что отдал свою жизнь, — а вы, пресмыкаясь, падаете на колени перед настоящими убийцами и целуете им ноги, лишь бы выслужиться перед своим королем. Вы, общество, — лживы и жестоки. Вы привыкли делать выводы о человеке по внешнему виду и ярлыкам. Вам важно, кого он любит, какого он пола, во что верит, какого цвета у него кожа. Если он не такой, как вы, — вы готовы его уничтожить или выгнать. Вы ненавидите тех, кто не вписывается в вашу удобную картину мира. Молодых вы считаете глупыми и несерьезными — и не слушаете правду, которую они кричат вам в лицо. Девушек вы считаете виноватыми в своих же страданиях — вам легче обвинить жертву, чем признать чудовище. Вы — толпа, которая боится взглянуть в зеркало и увидеть там труса в вас самих, когда вы бежите навстречу правителям страны, восхваляя их и крича о доблести. Какие же вы жалкие — вас даже нельзя назвать людьми. Как вы можете мнить себя ими? Вы превратились в таких же животных, как те, кто поощряет войну и убийство, только разница в том, что у вас нет власти, вы пусты, вы даже не знаете, за что боретесь. Грегори пытался бороться с этим. Он, молодой парень, нес в сердце больше мужества и добра, чем все вы, старшие и опытные. Он спасал тех, кого вы предали. Он, рискуя жизнью, вывозил девочек из плена, скрывал их от пуль. А где были вы тогда? Вы доносили на соседей, чтобы выслужиться перед врагом. Вы убили в нем веру в старшее поколение, вы сломали его надежду на справедливость. И когда отец поднял на него руку, Грегори остался совсем один, как маленький мальчик, оставшийся один перед Богом; его избили до такого состояния, что мы не можем вспомнить его лица. А это лицо должны помнить вы. В ту ночь его убивал не один сумасшедший палач — его убивало все общество, воспитавшее этого палача и оправдывавшее его до последнего. Грегори верил в Бога. По-детски. Он не говорил об этом и не умел объяснять, во что именно верит, но это было в нем — как потребность не ожесточиться окончательно. Он тяжело переживал собственные ошибки, даже самые незначительные. Возвращался к ним, прокручивал, искал, где поступил неправильно. Он не умел относиться к боли легко, в том числе к той, которую мог причинить сам. Можете ли вы себе представить, что человек, переживший весь этот ад войны, чувствуя боль других, приходил в храм Божий и просил прощения? Просил прощения он, а не вы. Вдумайтесь в эти слова еще раз: никто из вас даже не подумал о том, чтобы встать на колени перед крестом, а он — он спасал этот город, страдал за вас всех, думая, что является настоящим порождением греха. Знаете, он же был самым обычным парнишкой. В лицее читал больше других. Читал все подряд. Это почти никто не замечал. Он не выставлял это напоказ и не говорил о прочитанном как о достижении. Книги были для него способом не огрубеть. Он знал и понимал больше, чем успел сказать. Времени рассказать не осталось. Посмотрите, что вы натворили. Люди убили сами себя — свою честь, свою совесть, свое будущее. Вы убили своих детей — на полях сражений, в подвалах гестапо, в «домах терпимости». Вы убили саму возможность юности — возможность беззаботно жить и любить. После вашей войны от нашей молодости остались только шрамы да могилы. Разве не этого вы хотели? Вы говорите о патриотизме и долге, но я вижу лишь горе матерей и опустошенные сердца. Кто вернет нам наших любимых? Грегори был всего лишь мальчишкой — ему так и не дали повзрослеть по-настоящему. Вы отняли у него будущее, отняли первое чувство любви, отняли простые радости, которые ваши дети принимают как должное. Знаете, что меня убивает больше всего? Он даже не умел завязывать шнурки на ботинках. Да. Грегори стеснялся признаться, что так и не научился этому в детстве. Он писал об этом с надеждой — мол, «когда мы снова встретимся, я уже научусь их завязывать». Только не встретились. Война и человеческая жестокость убили его раньше. Вот за это я ненавижу вас — за украденную любовь, за растоптанную юность. Грегори мог жить, мечтать, жениться или просто смотреть на звезды со своим другом — но ни одна из этих светлых возможностей уже не станет реальностью. Потому что в нашем мире, полном вашей ненависти, не осталось места ни доброте, ни любви. Вы хотели правды — вот она, горькая и обнаженная: Грегори Саварра погиб от рук собственного отца, но эту руку вооружили все вы своим молчанием и злом. И если вы сейчас не почувствовали раскаяния и не возненавидели войну так же, как ненавижу ее я, — значит, ничему вас жизнь не научила. Тогда знайте: мы, молодые, презираем вас. Презираем ваших идолов, ваши лживые идеалы, ваше рабское терпение. У нас отняли детство и будущее, но мы уже не боимся вас и вашей войны. Помните Грегори — мальчика с незавязанными шнурками, который до последнего верил, что люди способны на добро. Вы не имеете права забыть его. И если в ваших душах еще теплится хоть искра совести, не смейте больше молчать перед лицом зла. Иначе жертва Грегори была напрасна, и наш мир так и останется погребенным под руинами вашей жестокости. Вот что такое война на самом деле — посмотрите на разбитые жизни и залитый кровью пол. Вот что такое ваша справедливость — мертвый юноша, которого ничем уже не вернуть. Смотрите на него. Ему было всего девятнадцать, он старался улыбаться, верил в дружбу, любил этот мир, который не полюбил его. Пусть это изображение и память о его любви останутся у вас перед глазами до конца ваших дней. Пусть каждый из вас почувствует вину и ответственность. Потому что теперь мы — живые — будем голосом Грегори. Мы больше не позволим вам прятаться в тиши и равнодушно взирать, как убивают невинных. Наша юность восстанет против вашей войны. Мы обещаем любовью и правдой разрушать тот ложный мир, что вы построили на страхе и крови. Потому что наша работа никогда не будет закончена».

***

В середине декабря 1946 года Париж готовился к Рождеству. Снег медленно спадал с неба, укрывая крыши домов, улицы, машины и прохожих своим покровом. Кондитерская под названием Maison El-Fassi тоже постепенно готовилась к празднику. Самир и Хадиджа не были против скромных украшений в заведении, но сами праздновать не намеревались по религиозным причинам. На дверях висел простой венок, перевязанный красной лентой с колокольчиками; по периметру витрин развесили лампочки; на стойке расставили восковые свечи, а чашечные подсвечники украсили еловыми веточками. Скромное убранство, на которое согласились все после долгих споров. — В это Рождество Грегори должно было исполниться двадцать один год, — хрипло проговорил Дидье, лежа в постели. Надин, сидя у зеркала и расчесывая длинные волосы, обернулась к нему. — Хочешь отпраздновать Рождество? — Родители тебе не разрешат… Но, даже несмотря на это, я дал ему клятву, что мы отпразднуем Рождество в кругу семьи. У него никогда не было праздников, подарков и елок. Дидье осторожно повернулся на бок, подставив руку под голову, и уставился на Надин. Она недолго задержалась у зеркала, тихо выключила ночник и легла рядом под одеяло. — Значит, отпразднуем. — Правда? Ты не против? — Нет, не против. Да и дети наши не мусульмане, и ты не мусульманин, и друг твой тоже им не был. У меня нет предрассудков насчет чужой веры — они есть только у моего отца, ты сам знаешь. Если ему что-то не нравится, пусть не приходит: он все равно не считает это праздником. Точнее, по религии это и не праздник. — А почему, кстати? — Потому что пророк Иса, то есть Иисус, в исламе не считается Сыном Бога, а лишь одним из пророков, живших на земле. Следовательно, не было никакого рождения Сына Божьего. Дидье хотел ответить, но, услышав кряхтение в детской кроватке, замолчал. Младший Самир уже спал в своей комнате; ему было полтора года, и он был мальчиком самостоятельным. Его требовалось лишь чуть дольше укладывать, хотя без ночных появлений в постели родителей все равно не обходилось. Семимесячный Тибо перестал ворочаться, и тогда Дидье, придвинувшись к Надин вплотную, прошептал: — Даже если твой отец снова начнет нас проклинать? — Пусть проклинает. Он уже с ума сходит — это старческое. — Какая ты жестокая, — с иронией произнес он, обнимая ее и поудобнее устраиваясь у нее на груди. — Два года разлуки с родителями не дали своих плодов. Я думала, он успокоится. Все произошло даже хуже, чем Дидье мог предположить. Самир-старший не просто разозлился из-за этой новости — он кричал так громко, что даже самый стойкий Самир-младший испугался дедушки и разрыдался. Надин же, выслушав вместе с Дидье лекцию о том, что праздновать они ни в коем случае не должны, молча забрала детей и ушла из родительского дома вместе с мужем, бросив напоследок, что они все равно будут праздновать, а остальные пусть делают что хотят. После ссоры, уже дома, Дидье был настолько опустошен тем, что семья вновь оказалась в разладе, что с грустью сказал жене: «Возможно, не стоит праздновать, чтобы сохранить между родителями хотя бы какие-то остатки доверия». Двадцать первого декабря Дидье остался с детьми дома, пока Надин была на работе. Поэтому для него стало полной неожиданностью, когда вечером на пороге появилась Надин — не одна, а вместе с Исидорой, с небольшой елкой и мешками, набитыми елочными игрушками. — Надин, не надо было… — Надо было, — упрямо возразила она, проходя в гостиную. — Вот у камина поставим елку, украсим ее. Завтра пойдем за подарками, и все упакуем, послезавтра — за продуктами для праздничного стола. Сделаем все красиво и отпразднуем Рождество. Дидье помог установить елку у камина. Маленький Тибо, лежавший на животе на пледе, с интересом наблюдал за происходящим. Развешивание игрушек оказалось самым увлекательным занятием для детей. Самир неуклюже ходил от коробки к елке и вешал украшения в самый низ, а Исидора подстраховывала его, чтобы игрушки не падали и не разбивались. Дидье и Надин помогали и Тибо участвовать в этом процессе: Дидье держал его на руках, пока Надин поддерживала игрушки и направляла движения ребенка. Празднику все-таки суждено было состояться. На следующий день они украшали весь дом, а под вечер, оставив Исидору с детьми, Дидье и Надин ходили по магазинам, подбирая подарки для всей семьи. Родителям Надин подарки тоже выбрали — правда, дарить собирались уже на Новый год, чтобы это не выглядело окончательным издевательством над слишком религиозным Самиром. Поздно вечером двадцать четвертого декабря они сидели за праздничным столом. Под елкой скопилось большое количество подарков, добрая часть из них была от Исидоры для ребятишек. Они сидели за ужином: Надин помогала держать ложку Тибо, пока Дидье наблюдал за старшим сыном, который ел с удивительным аппетитом. Он даже поймал себя на мысли, что мальчик наверняка вырастет таким же крепким в плечах и груди, как и он сам. Оставалось надеяться, что ростом тот пойдет в дедушку: Хадиджа рассказывала, что в молодости Самир был высоким. Ближе к полуночи раздался неожиданный стук в дверь. Молли, лежавшая на ковре, тут же вскочила, громко залаяла и заметалась у входа. Дидье насторожился, жестом приказал всем оставаться за столом и осторожно подошел к двери, уже готовясь увидеть грабителей. Но на пороге стояли недовольный Самир и улыбающаяся Хадиджа, державшая мужа под руку. — Здравствуй, Дидье. Мы пришли извиниться. Да, Самир? — Мгм, — промычал он, вскинув голову к небу. — Конечно, проходите, — засуетился Дидье, забирая у них сумки и пропуская пожилых людей внутрь. — В одном пакете еда, в другом подарки. Поставь под елку, — сказала Хадиджа, разуваясь. Появление родителей Надин удивило всех, но, отложив в сторону прежние обиды, их все же приняли за столом. Надин быстро расставила тарелки и придвинула два стула, Исидора раскладывала принесенные продукты, а Дидье заварил для гостей мятный чай. После полуночи все уже позабыли о давнем. За столом оживленно разговаривали, пока Самир-младший своей косолапой, неуклюжей походкой подходил к подаркам и, беря каждую коробку, относил ее то к отцу, то к матери, то к Исидоре, то к бабушке и дедушке. Каждый взрослый учил его читать по буквам имена, написанные на открытках; затем спрашивали, где сидит человек с выведенным именем, и Самир, быстро находя нужного, нес подарок своему получателю. Самый старший за столом, Самир, получил в подарок медную джезву ручной работы. Его собственная, давно видавшая виды, была совсем изломана, помята, а ручка держалась на проволоке, кое-как прикрепленной к чаше. Новый подарок он принял с явным удовольствием и почти детской радостью. Мятный чай он любил, но кофе всегда возвращало его в юность, которую он провел в Тегеране. Хадиджа получила в подарок платки, к которым давно приглядывалась, но так и не решалась купить, привыкнув всегда экономить на себе. Дети получили свои деревянные паровозики, книги, плюшевые игрушки, самолетики и наборы кубиков. Тибо уже сидел в гостиной и увлеченно игрался в новые игрушки. Исидора, для которой это чувство праздника тоже было давно забытым, и которая никогда ничего не просила для себя, получила качественный садовый набор и новые учебные книги — роскошь, недоступную прежде. Стоя в очередях в библиотеке, она не всегда успевала подготовиться к экзаменам. Надин и Дидье для себя ничего не загадывали, но молча все же сделали друг другу подарки. Получив из рук сына праздничный конверт, Надин с хитрым прищуром посмотрела на Дидье, отчего тот смущенно отвернулся и с показным интересом уставился на занавеску. Она достала из конверта два билета. Исидора, прочитав, куда они ведут, тяжело вздохнула. — Ну что же, мадам Эль-Магриби, — посмотрела она на Хадиджу, — похоже, нам с вами придется две недели присматривать за детьми. Путешественников в билетах указано всего двое. — Куда держите путь? — спросил Самир. — В Марокко, — улыбнулась Надин, взглянув на мужа. — Спасибо. — Да ну что там, — тихо закашлялся Дидье, отмахиваясь. — Всего лишь два билета. — Это хорошо, — важно закивал Самир. — Месье Бертран наконец познает чужую культуру. Это похвально, молодец, сынок. Следующий подарок Самир-младший принес Дидье, и тот, прочитав свое имя, удивился: — Мне? Да зачем, мне ничего не надо… — Да открывай уже, — рассмеялась Исидора. — Подарок-то есть, супруга старалась. — Да, она действительно много старается, — пробормотал он с нежностью, аккуратно раскрывая обертку, стараясь не порвать ее, и замер, увидев на коробочке знакомое название. — О, месье Бертран, — кашлянул Самир. — Это же тот самый одеколон, который можно учуять за километр. Я-то надеялся, что больше никогда его не почувствую. Запах странный, мне не нравится. — Так он тебе и не должен нравиться, — сдержанно ответила Хадиджа. — Думаешь, Надин просто так его подарила? — Видимо, вспомнить что-то хочет, — покачал головой Самир, уставившись в тарелку. — Я то все помню, как ты подглядывал за ней в окно. На Дидье снова набросились — Самир что-то говорил, Хадиджа пыталась его удержать, но Дидье уже не слушал. Он смотрел Надин в глаза и улыбался, и ему казалось, что она вспоминает то же самое, что и он. От этого долгого, немого взгляда его отвлек старший сын: осторожно похлопал отца ладошкой по ноге. — Да, сынок, — Дидье тут же посмотрел на него и удивился, увидев еще один подарок. — Папа, — сказал Самир и протянул маленький прямоугольный сверток, тыча пальчиком в надпись. — Папа. Дидье резко втянул воздух и шумно выдохнул, прочитав аккуратно выведенное ровным, красивым почерком: «Моему папе». Он осторожно посмотрел на Исидору, заметив имя отправителя рядом с именем Грегори. Медленно развернул бумагу. Лицо его исказилось — в нем проступила та самая, казалось бы, вечная боль, которую он постоянно пытался скрыть. Внутри была рамка и фотография. День их росписи. Дидье стоял рядом с Надин, державшей его под руку; рядом с ней — Исидора, а с ним — юноша, счастливый, улыбающийся от всего сердца. Этот облик был настолько позабыт, что Дидье невольно ахнул. Сжимающая боль пронзила грудь, и дрожащей рукой он провел по лицу на снимке, после чего поставил фотографию рядом с собой, лицом к столу. После полуночи, когда подарки были раскрыты и дети уже зевали от усталости, Самир увел их готовиться ко сну. Умыл внуков, переодел в пижамы и отвел в детскую. Тибо, пусть еще и не достиг года, уже постепенно спал отдельно от родителей. Пока что не решались оставлять его одного, потому он спал в соседней кроватке в комнате старшего брата. Самир уложил их, накрыл одеялом и, включив ночник, уселся между ними, взяв с полки старую, потрепанную книгу, некогда принадлежавшую Надин. Сборник персидских новелл и рассказов — «Тысяча и одна ночь». Он читал ее на арабском, иногда переводил на французский. Старший внук уже постепенно понимал родной язык матери почти наравне с французским, а Тибо оставалось лишь слушать и не понимать ни того, ни другого. Пока женщины сидели за столом и переговаривались о ценах на продукты, Дидье вывел собаку погулять. Он стоял под медленно падающим снегом, прикрываясь курткой и с улыбкой наблюдая, как собака бегала за палкой и послушно приносила ее обратно. За спиной раздался тихий хруст снега. Дидье обернулся и с удивлением увидел перед собой Самира, который, казалось, боролся с собой до последнего. — Я должен извиниться. Был не прав, Бертран. — Я вас понимаю. Главное, что сейчас все хорошо, — тихо сказал он, опуская взгляд себе под ноги. — Нет. Не надо меня понимать в этих криках. Я хотел сказать… почему ты не сказал раньше, что это — исполнение воли твоего первого сына? Я бы сразу все понял. И мы бы готовились вместе к этому… празднику. Я не лезу в чужие религии и уважаю, когда они не затрагивают мою. С Грегори все иначе. Я его уважал… — Даже несмотря на то, что вы услышали о нем в суде? Я думал, рассказав вам истинную причину желания отпраздновать, вы запротестуете еще больше. — А что я такого услышал в суде, что должно было повлиять на мое отношение к этому юному герою? — Вы знаете, о чем я. — Он спасал девушек. Он поступил как самый настоящий мужчина. И не озлобился. Это твоя заслуга, безусловно. Я уважаю его за стойкость и тебя — за чистое намерение помочь. Ты стал ему отцом. — Но я не был отцом… — Ты дал ему безусловную любовь. Это уже значит быть родителем. Ты молодец, сынок. Я… горжусь тобой. Ты тоже поступил как мужчина. И отец ты хороший. И муж. Наверное, и зять тоже. Но это время покажет. — Самир! Что ты там делаешь?! — раздался обеспокоенный голос Хадиджи с порога; она торопливо шла к ним. — Видишь? — буркнул он. — Думает, я тебя опять на путь истинный ставлю. Не нравится ей, когда я такой. Кто виноват? Я виноват. Я всегда во всем виноват… — Быстро в дом, — скомандовала она. — Ты мне тут не это… чего голая выбежала, — пробурчал он, накидывая ей на плечи свою куртку и понуро ушел в дом. — Он тебе что-нибудь сказал? Опять ругался? — обеспокоенно посмотрела на Дидье женщина, от чего тот тихо рассмеялся. — Все в порядке, не переживайте, мадам. — Ну хватит уже, мадам да мадам. Мы говорили тебе, что можешь называть нас мамой и папой. — Непривычно… — Привыкай. Это хорошая привычка. Мы теперь одна большая семья… Так что он сказал тебе? Не злился? — Он извинился и спокойно все объяснил. Сказал, что это другое дело, раз я исполняю волю своего… первого сына. Хадиджа молча опустила взгляд к ногам, поправляя на плечах громоздкую куртку. Она осторожно посмотрела на окна дома, затем вновь заглянула ему в глаза и тихо сказала: — Он знает как никто другой, что значит потерять сына. Дидье резко распахнул глаза и отступил на шаг, разглядывая искаженное печалью лицо женщины. — У вас… — Да. Сразу после Надин родился Йасим. Она его не помнит — ушел он рано. Сильно болел, был недоношенным. Надин мы рассказали только когда она повзрослела. После вторых родов и я сама часто хворала: сердце все время болело… и сейчас тоже, особенно когда переживаю за всех вас. — Вы поэтому переехали во Францию? — И чтобы уйти от прошлого. Никогда не задумывался, почему ты ничего не слышал о моих родителях и двух братьях? Брак с Самиром стал точкой невозврата. Я потеряла свою кровную семью. Они отвернулись от меня. — Я слышал, что браки по любви редкость в ваших… — Наш брак с Самиром не по любви, — учтиво перебила она, отводя взгляд в сторону. — Очень сложная и запутанная история у нас с ним. — Но сейчас вы его любите? — Это скорее глубокое уважение, чем любовь. Ты не представляешь, сынок, каким он был, когда я впервые его увидела. Это было в мечети. Даже несмотря на то, что он шиит, приходил туда посмотреть на меня. А я даже не замечала. Хмурый, озлобленный… но такой до безумия честный и упрямый, что однажды спас меня, поставив на кон свою жизнь. Аллах ему свидетель. — Надин никогда не рассказывала, как вы познакомились. — И она не знает всей истории. Самир считал, что ей это может навредить. Но когда-нибудь мы расскажем. Обязательно. — Уже холодно, — пробормотал Дидье, потирая руки и глядя на Молли, которая покорно стояла у двери дома. — И то верно. Самир там кое-что принес для тебя, теперь не отвертишься, — улыбнулась Хадиджа, направляясь к дому. Оказавшись внутри, Дидье тут же усадили за стол напротив Самира, который хитро потирал руки, поправляя фишки на доске. В нарды он проиграл ему сокрушительно. Лишь при счете девять-ноль Самир решил больше не мучить зятя, и около пяти утра они с Хадиджей покинули дом. Следом ушла и Исидора, забрав с собой Молли. Дидье и Надин быстро прибрались на кухне и в гостиной и, усталые, рухнули в постель. Еще немного поговорили о предстоящей поездке в Марокко — в январе сорок седьмого года — и вскоре уснули. За окнами продолжал медленно опускаться снег. Приглушенный свет камина едва выхватывал из полумрака фотографию, стоявшую на полке в самом важном месте.