Гроза на заре

В ноябре сорок шестого, когда внутренний шум постепенно улегся, когда жизнь, пусть и внешне, вновь встала на прежние рельсы, Фрэнсис привел себя в порядок: подстригся, надел чистую, тщательно выбранную одежду и вышел в коридор. Он шел медленно, вдоль длинной галереи поместья, проходя мимо портретов прошлых наследников, чьи взгляды, застывшие в масляной глубине, сопровождали его молчаливо и неотвратимо. Он остановился напротив собственного портрета. Несмотря на все случившееся, картина по-прежнему висела на своем месте, не сдвинутая, не убранная, и этот немой жест значил для него куда больше любых слов поддержки, которых он все равно не ожидал и не искал. Постучав, Фрэнсис вошел в кабинет, аккуратно прикрывая за собой дверь. — Доброе утро, отец, — спокойно сказал он, проходя к столу и усаживаясь напротив Кроуфорда. Тот поднял взгляд. Его глаза выдали усталость, но в лице не было строгости. Он внимательно рассмотрел лицо сына, отмечая про себя, что теперь Фрэнсис выглядел более собранным, чем в день заседания. Однако начинать разговор сразу по делу он не спешил. — Доброе утро, Фрэнк. Изабелла просила, чтобы ты навестил ее, как только освободишься. После того, что случилось в Париже, она очень переживала и просила не откладывать визит. — Как у нее дела? — быстро спросил Фрэнсис, чуть подавшись вперед. Кроуфорд поднял брови. — Ты не слышал? Они с Генри Пауэллом разводятся. Причина: регулярные измены. Фрэнсис удивленно распахнул глаза, после чего тихо присвистнул, усмехнулся и отвернулся к окну. — Ну все, наша репутация окончательно пущена по ветру, — с иронией хлопнул себя по щеке. — Долго злился? — Не слишком. Генри мне никогда не нравился. Изабелле этот брак приносил только тягость. Я не стал настаивать на обратном. — Он помолчал и со сдержанной улыбкой тихо добавил: — Зато она вернется домой. Фрэнсис уловил в его голосе теплую нотку и слегка улыбнулся, но тут же перешел к другому вопросу: — Кстати, раз уж мы о поспешных браках. Ты точно знаешь. Дай мне адрес матери, пожалуйста. Кроуфорд замер с ручкой в руке, медленно отложил ее в сторону, снял очки и откинулся на спинку кресла. Проводя ладонью по лбу, он пытался унять головную боль, которая внезапно дала о себе знать. — Ты хочешь с ней встретиться? — Хочу. Изабелла ее почти не помнит, но я — помню. Я хочу с ней увидеться. Кроуфорд достал из ящика блокнот, аккуратно написал адрес и протянул лист сыну. Фрэнсис молча взял бумагу, развернул ее и хмыкнул, увидев название улицы в Уайтчепеле. Кроуфорд, не давая ему времени на раздумья, снова заговорил: — Кстати, раз уж мы о поспешных браках, — повторил он, переплетая пальцы в замок. — Может, все-таки попробуешь найти себе невесту? Я понимаю, тебе будет трудно. Ужиться с женщиной, выстраивать отношения сложно. Но слухи уже пошли; пока это только слова, однако люди бывают разными. Фрэнсис, не отвечая сразу, задумчиво смотрел в окно, сжимая в кармане бумагу с адресом, потом тихо спросил: — А ты как к этому относишься? — Лорд Генри Питер Левис, лорд Рональд Гауэр, лорд Роберт Бутби, лорд Иво Блэквуд. Я могу продолжать, хотя уверен, ты прекрасно знаешь эти имена и без меня, — Кроуфорд спокойно смотрел на бумаги, лежавшие на столе. — Им это сходило и сходит с рук: они приближены к короне, любое их слово весомо, и любое действие может быть оправдано. А мы, хоть и представители аристократии, стоим на ступень ниже. Нас могут принести в жертву, чтобы защитить репутацию более влиятельных. Ты должен это понимать, Фрэнк. Теперь тебе следует быть осторожнее. Закрытым. Никаких лишних движений, никаких намеков, которые могут стать проблемой. Один простолюдин уже стал твоим врагом в юности. И не смотри на меня так. Я понимаю теперь, что между вами могло быть тогда. Просто кто-то решил заработать на твоих предпочтениях. — Ты все же не ответил, как ты к этому относишься, — сдержанно произнес Фрэнсис, встретив его взгляд. Кроуфорд закашлялся, словно выигрывая время, встал с места и подошел к столику с бутылками. Резко налив себе в стакан виски, он взглянул на портрет Изабеллы, висящий над камином. Лишь потом, не глядя на сына, спросил: — Ты пробовал с девушками? — Внуков не жди, — сразу ответил Фрэнсис, закидывая ногу на ногу. — Никаким образом? — Никаким образом. Кроуфорд осушил стакан залпом, поставил его с грохотом и вернулся за стол. Руки его дрожали, и он, вытирая ладони о брюки, заговорил: — Я скажу откровенно. Я против этого. Считаю, что это надо лечить с самого начала, как только проявляется. Но ты уже не ребенок, Фрэнк. — Он замолчал, глядя в сторону. — Если ты решишь продолжить в этом, ну, направлении, — он замялся, поджав губы, — то делай это аккуратно. Только с проверенными людьми. Теми, кто не побежит в полицию при первой возможности. Мне советовали, чтобы ты водился только с такими же, как ты, из высших кругов, а не с простолюдинами. Не с такими, как тот парень. Не с… — он резко осекся, прикусив губу, затем надел очки, начав машинально ставить подписи на бумагах. — Извини. — Грегори меня не шантажировал. Мы с ним действительно пытались жить тихо, вдали от чужих глаз. Кроуфорд с усилием сжал ручку, но продолжил молча писать. Тогда Фрэнсис добавил: — Ты понял, что я солгал в суде, сказав, что он не был мне близок. Да, я это сделал сознательно. Потому что знал: как только присяжные узнают о нашей связи, приговор в их головах будет вынесен не Тьерри, а Грегори. Я не боялся наказания за гомосексуальный контакт. Я сделал это, чтобы общество приняло его хотя бы в рамках своих правил. Кроуфорд молчал, глядя на стол. Только когда он вновь поднял голову, в голосе его прорезалась раздраженная настойчивость: — Неужели тебе это действительно нужно? Почему не женщины? Неужели с ними не легче, не приятнее? Неужели не проще? Почему не они? — Значит, тебе могут нравиться женщины, а мне не могут нравиться мужчины? В чем разница между твоей любовью и моей, отец? Твоя любовь сильнее той, которую дарю я? — Тяжело… — протянул Кроуфорд, прикрывая лицо руками. — Мне нужно время, чтобы все это осмыслить. Я еще поговорю с тобой, но сейчас я прошу: просто подумай, как можно сгладить последствия. Чтобы хотя бы немного смягчить реакцию нашего круга общения и тех, кто стоит ступенью ниже. Создай видимость, Фрэнк. Хотя бы видимость того, что все эти слухи — просто выдумка и перевернутые слова журналистов. Я не прошу тебя бросаться в объятия первой попавшейся, не прошу лгать самому себе. Я прошу, сделай это ради себя. Ради того, чтобы сохранить хоть какую-то репутацию. — Он замолчал, судорожно выдохнул, затем едва слышно добавил: — И ради Изабеллы, она ведь твоя сестра. Фрэнсис молчал, наблюдая, как отец бессильно опускает руки. — Я и так растоптан, — глухо продолжил Кроуфорд. — Мне твердят, что мои дети — непокорные, скандальные, каждый из вас вечно рвет рамки приличия. Мне приходится защищать вашу честь, отстаивать ее перед другими. Если бы у тебя появилась хоть какая-то партия, достойная, пусть даже для вида — мне было бы легче. Я знаю, как звучит все это. Но я живу в обществе, где предрассудки закон. Я сам ими полон, но дай мне шанс. Я должен суметь обелить тебя. Я обязан защитить тебя. Фрэнсис медленно отвел взгляд, и Кроуфорд, поняв, что тот не намерен возражать, быстро продолжил: — Сегодня лорд Мултон собирает роскошный вечер у себя дома. Тебе отправили приглашение как почетному офицеру британской армии. Явись туда, пообщаешься с бывшими сотоварищами, наверняка там будут их сестры, у старших обязательно явятся дочери. Попробуй хотя бы сделать вид, что ты нормальный. А на следующей неделе лорд Каринген устраивает прием, потом выезд на охоту. Там тоже будут люди. Кто-то обязательно обратит внимание. Я прошу: будь осторожен. Но постарайся, Фрэнк. Прошу тебя. Фрэнсис усмехнулся тихо, поднявшись с кресла. — Ты бы не остановился говорить до вечера, правда? — он покачал головой и улыбнулся. — Я услышал тебя. Поеду сегодня и попробую провести вечер в компании прекрасного пола. — Спасибо. Спасибо, Фрэнк, — едва не дрогнувшим голосом произнес Кроуфорд. — И запомни, Фрэнк. Пока все не уляжется — ни в коем случае не появляйся в этих паршивых карточных и бильярдных клубах, где собираются журналисты, чиновники, их сыновья и прочая грязь, живущая лишь слухами. Тебе там делать нечего. Как бы ты ни любил общаться с простыми людьми — тебя там задавят. Прошу, проводи вечера лишь в высшем кругу. Он куда более лоялен и сдержан, нежели это низкосортное подобие аристократии. — До вечера, — ответил Фрэнсис и, махнув рукой, вышел. Фрэнсис не спешил с утра отправляться туда, где жила его мать. Он предполагал, что днем она наверняка занята, и решил выехать ближе к вечеру. Джон был откровенно удивлен подобным намерением и попытался отговорить молодого господина от поездки в неблагополучный район Лондона, но Фрэнсис был непоколебим, и тому не оставалось ничего иного, как смириться с его решением. Ожидая вечера, Фрэнсис устроился у себя в комнате за столом, поставил перед собой коробку и закурил, не решаясь открыть ее сразу. Он разглядывал ее со всех сторон — то с долей презрения, то с мелькнувшей болью в глазах. Не спеша, он пил виски, курил, позволял себе не думать, и только когда дуновение ветра скользнуло по его шее из приоткрытого окна, он резко подался вперед, открыл крышку и аккуратно отложил ее в сторону. Улыбка, мягкая и едва уловимая, расплылась по лицу, пока он рассматривал каждый предмет внутри коробки. Первое, что лежало сверху, была детская деревянная рогатка с натянутой, потрепанной временем резинкой. Фрэнсис осторожно взял ее в руки, разглядывая коряво выведенную надпись на рукояти: «G. S. — 6e LLG». Он провел большим пальцем по инициалам и отложил рогатку в сторону. Внутри лежала запечатанная пачка сигарет. На упаковке были выведены бранные слова по-французски о вреде табака — знакомым, отрывистым почерком. В коробке также лежали исписанные листы бумаги, которые мужчина узнал сразу. Фрэнсис читал наброски, знал структуру истории, но финал, так и не дописанный, остался вместе с Грегори. Теперь можно было лишь догадываться, как тот собирался закончить свой роман. Фрэнсис предполагал, что тот закончил бы его с надеждой. На дне лежали старые французские франки довоенного выпуска. Фрэнсис взял в руки монету номиналом один франк и сразу заметил на ней изображение Марианны, символ Французской Республики. Год выпуска — 1939. Он провел пальцами по слегка потемневшему от времени металлу, поднял ее ближе к свету лампы, всматриваясь в надпись: «Liberté, Égalité, Fraternité». Свобода. Равенство. Братство. Мужчина отложил монету в сторону, решив позже очистить и запечатать ее, чтобы воздух и время не разрушили металл. Оставшиеся в коробке вещи были простыми, но значимыми: потертый бумажник и наручные часы на кожаном ремешке. Стекло было треснувшим, покрытым багровыми пятнами. Фрэнсис нахмурился, вглядываясь в застывшие стрелки, и тоже отложил часы рядом с монетой, намереваясь их восстановить. Дно коробки было покрыто фотопленками. Сердце Фрэнсиса пропустило удар, когда он развернул одну, подняв ее к свету. Недолго раздумывая, он вскочил, вылетел из комнаты, сбежал по лестнице в комнату Джона и резко протянул ему коробку. — Прояви как можно скорее. Не смотри, что на них; найди человека, который сделает это быстро. — Да, молодой господин, — кивнул Джон, принимая коробку и бережно ставя ее на стол. Фрэнсис вернулся в комнату, допил виски и, открыв ежедневник, с ходу стал заполнять дни: в среду — чистка монет у нумизмата, в четверг — поездка к часовщику. Все нужно было привести в порядок. Он сидел с легкой улыбкой, продумывая планы, будто Грегори должен был вернуться со дня на день и забрать свои вещи. Будто смерть была лишь затянувшейся поездкой, а не последней страницей их общей истории. Фрэнсис даже не заметил, как отказался от смирения, которое пытался навязать себе после суда. Забыл, как внушал себе, что все позади; теперь он снова жил памятью и тенью того, кто уже не сможет вернуться в его жизнь. Ближе к вечеру, когда город начал тонуть в темноте, Фрэнсис и Джон выехали из поместья. Первые признаки тревоги проявились у него только по прибытии в Уайтчепел — район мрачный, пропитанный запахами отходов, сыростью, нищетой и тем, что уже давно потеряло надежду на лучшее. Этот район был выжатой душой города, в которой давно не осталось света. Длинный, обветшалый дом возник перед ним внезапно, когда Джон остановил машину и, не оборачиваясь, лишь мельком посмотрел на господина через зеркало заднего вида. Фрэнсис молча открыл дверцу, на ходу расстегивая пуговицы пальто, и, ступив на тротуар, глубоко вдохнул воздух, пропитанный сыростью. Он поднялся на крыльцо и осторожно потянул на себя скрипучую дверь подъезда, державшуюся на изношенных петлях так ненадежно, что любое резкое движение могло сорвать ее окончательно. Медленно ступая по деревянным ступеням, пружинящим и жалобно скрипящим под ногами, он поднялся на второй этаж и остановился, осматривая длинный, плохо освещенный коридор. Воздух здесь был спертым, тяжелым, насквозь пропитанным старостью, и сквозняк, пробираясь через трещины в рамах, тянул по полу холодом поздней осени. Он пошел вперед, ощущая, как по телу проходит невольная дрожь, и остановился у нужной двери. Некоторое время он стоял, глядя в пол, собирая мысли и силы. Фрэнсис не видел мать с самого момента развода родителей — сначала по воле отца, затем по собственному безразличию, которое со временем стало привычкой. Ее образ давно исчез из его жизни, как исчез и из жизни всей семьи, растворившись без скандалов, без прощаний, так, что его никогда и не существовало. Но многое изменилось. Фрэнсис больше не верил в молчание, больше не считал его выходом или формой защиты. Теперь он знал: любые отношения требуют завершения словами, даже если эти слова не приносят облегчения. Этот разговор должен был состояться. Проведя дрожащей рукой по волосам, он поднял руку и резко постучал в дверь, сразу отступив на шаг назад. За тонкими деревянными панелями послышались торопливые шаги, но дверь не открывали. — Хлеба нет, уходите, — раздался из-за двери тихий женский голос. Фрэнсис тяжело выдохнул, сделал шаг ближе и, с трудом заставив себя говорить; хрипло, почти срываясь на шепот, произнес: — Это я… Повисла тишина. Затем — щелчки замков, скрип, и дверь приоткрылась на узкую щель. В проеме показалась половина женского лица, на которое падали темные, густые кудри. В следующее мгновение дверь распахнулась. Фрэнсис побледнел и на секунду потерял способность двигаться. Перед ним стояла женщина в застиранном халате, с длинными волосами, свободно спадавшими на плечи. Ее глаза были большими, карими, и в их глубине отражались тревога, недоверие и страх. Легкие морщины у рта и глаз выдавали возраст, но она выглядела моложе своих лет — не той женщиной, что исчезла из его жизни много лет назад, а иной, измотанной и надломленной временем. Ей не понадобились слова, чтобы узнать в нем сына. Взгляд застыл, дыхание сбилось, лицо побледнело, приобретая тот же болезненный оттенок, что и у мужчины напротив. Ноги подкосились, она пошатнулась, и если бы Фрэнсис не успел подхватить ее, она бы рухнула на пол. Он крепко обхватил ее за талию, чувствуя, как хрупкое, истощенное тело дрожит в его руках, не находя опоры. Мать не произнесла ни слова, лишь прижалась лбом к его плечу, боясь отстраниться и обнаружить, что все это лишь обман чувств, краткое видение, которое исчезнет при первом же движении. — Фрэнк? — прошептала она, вцепившись в его шею, и только благодаря его поддержке удержалась на ногах. Пальцы ее дрожали, когда она торопливо коснулась его лица, скользнула по щекам и шее, нащупывая едва заметные рубцы. — Фрэнк… мальчик мой, — повторила она и, сжав его в объятиях, разрыдалась, уткнувшись лицом ему в плечо. Фрэнсис нахмурился, крепко поджав губы, и молча опустил ладонь ей на спину, медленно, почти механически поглаживая, позволяя этому жесту заменить слова, к которым он пока не был готов. — Здравствуйте, — сдержанно произнес он. — Это я. Фрэнсис Талли. Ваш сын. Вы, должно быть, Энн. Она резко отпрянула, с испугом всматриваясь в его лицо, словно только сейчас осознав расстояние между ними, и, торопливо вытирая слезы с щек, указала рукой в сторону комнаты: — Проходи. Проходи внутрь, не стой на пороге. Фрэнсис коротко кивнул, шагнул за порог и аккуратно закрыл за собой дверь. Он оглядел скромное жилище — узкую кровать, стол, пару тумб с разложенными вещами. Из окна тянуло сквозняком, холодный воздух пробирался в щели, не позволяя комнате прогреться; он все же снял пальто, повесил его на крючок у входа, закатал рукава рубашки и медленно прошел к столу, опускаясь на край стула. — У меня нет чая, прости, и накормить тебя нечем, — растерянно проговорила женщина, взгляд которой беспокойно метался по комнате, словно в поисках хоть чего-то, что могло бы сгладить неловкость. — Это не обязательно, — спокойно ответил Фрэнсис. — Я не голоден. Она села напротив, и между ними повисло тяжелое, давящее молчание. Энн не отводила от него взгляда, прикрыла рот руками, дышала неровно, с усилием сдерживая подступающие слезы. Фрэнсис ощущал этот взгляд, но так и не поднял глаз, упрямо рассматривая потемневшие половицы у своих ног. — Почему вы не приезжали? — наконец тихо спросил он. Женщина виновато отвела глаза и уставилась в стол. Спустя короткую паузу она заговорила едва слышно: — Я не стану оправдываться твоим отцом, но он сказал, что ты видеть меня не хочешь. Он всучил мне деньги в руки и сказал, что если увидит меня хотя бы еще раз у поместья, я окажусь за решеткой за нарушение закона. Все до последней копейки ушло на суд, на то, чтобы мне разрешили хотя бы одно свидание в месяц с детьми. Я боролась до последнего, пока в нашу последнюю встречу он не сказал, что ты все время вспоминаешь меня в дурном свете, что я портила тебе жизнь… и что ты ненавидишь меня. Фрэнсис нахмурился, на мгновение поднял взгляд и тут же снова опустил его. Зная характер отца, он мог поверить, что все это — правда. — Я такого никогда не говорил, — выдохнул он. — Я не ненавижу вас. И снова между ними повисло молчание, почти невыносимое в тусклом свете свечей. Женщина не могла оторвать взгляда от сына, боясь потерять его еще раз, тогда как Фрэнсис с мрачной, упрямой решимостью продолжал избегать ее глаз, разглядывая пол: в этих потертых досках было проще найти опору, чем в чужом, слишком близком взгляде. — Как поживает Изабелла? — нарушила тишину Энн. — Она разводится, насколько мне известно. В последнее время мы мало общаемся, но остаемся достаточно близки. Она вас совсем не помнит. А я, несмотря на нашу с ней небольшую разницу в возрасте, помню вас очень хорошо. Думаю, она бы не одобрила мою поездку к вам, поэтому я приехал один. Она, — он запнулся и, слабо улыбнувшись, продолжил: — во время войны была медсестрой и сейчас работает в больнице. Упрямая, но с добрым сердцем. — Ах да, — прошептала Энн, слабо кивнув. — Вы с ней оба упрямые. Пошли, видно, в старшего господина сэра Ричарда Талли. Может, это и к лучшему. Моя мягкость навредила бы вам обоим в светском обществе. — Исходя из последних событий моей жизни, — Фрэнсис выпрямился, медленно повернулся к ней и впервые за все время посмотрел ей в глаза, — я, пожалуй, предпочел бы обладать более мягким характером. И все же, — он чуть усмехнулся, не столько с иронией, сколько с неловкостью, — я хотел узнать… у меня ведь были бабушка и дедушка с вашей стороны? Дяди, тети, кузены? Понимаете, я помню только вас, а вот других родственников, к сожалению, припомнить так и не смог. — Не извиняйся, — женщина слабо улыбнулась, нервно потирая руки. — Ты не мог их помнить, потому что их и не было. Я не знаю, что случилось с нашими родителями. Я росла вместе с младшим братом, Эммануэлем, в приюте святой Клавдии. Мой брат… был другом твоего отца. — Подобная дружба, признаться честно, с трудом вяжется с образом Кроуфорда, — смутился Фрэнсис. — Значит, так вы и познакомились? — История была странная. Я не знала, что человек, который дернул меня за юбку в баре, был другом моего брата. Он и меня-то лично не знал. — Это действительно не слишком похоже на него, — пробормотал Фрэнсис. — И вы просто позволили ему так себя вести? — Нет, — в ее голосе впервые прозвучала твердость. — Я дала ему несколько звонких пощечин, а когда появился Эммануэль, удержать его было куда сложнее. Он хорошенько отделал Кроуфорда на мостовой. А потом… — она слабо усмехнулась, — потом они пошли пить вместе. Твой отец все-таки предпочитал решать вопросы дипломатией. Слово за слово — и случилось то, что случилось. — Я не помню своего дядю. — Потому что Эммануэль умер еще до твоего рождения. Это произошло между тем моментом, когда мы узнали о беременности, и тем, как меня приняли в дом твоего отца. Он тогда поссорился с Кроуфордом, требовал, чтобы тот взял на себя ответственность, а Кроуфорд все еще колебался. Эммануэль, впрочем, ничего от него не ждал. Он был полон решимости взять меня под свою опеку. Он устроился сразу на несколько подработок: был грузчиком, развозил газеты, по ночам работал в баре. Шустрый был, за ним невозможно было угнаться — столько в нем было жизни, энергии и какой-то редкой, врожденной честности. В тот месяц он получил неплохую зарплату и собирался увезти меня ближе к центру Лондона, в более благополучный район. Но так и не вернулся домой. Она опустила глаза. — Это был январь девятнадцатого года. Голод после войны, лютая зима, метели. У него не было денег даже на теплую куртку — он все отдавал мне. Работал без сна, изматывал себя до предела. Возвращаясь ночью домой, он просто замерз по дороге, вьюга сбила его с ног. Его нашли утром. Ни побоев, ни ограбления — деньги были при нем. Он просто слишком устал, вымотался, сел передохнуть… и уснул навсегда. Ему было восемнадцать. Так закончилась его жизнь — тихо, в полном одиночестве. Когда Кроуфорд узнал об этом, он был раздавлен. Как я поняла позже, Эммануэль был его единственным настоящим другом. Все остальное в его жизни — связи, знакомства, обязательства. Поэтому, хотя твоя бабушка была против, твой отец тайно дал тебе второе имя. Фрэнсис Эммануэль Талли. — Он никогда не говорил мне об этом, — выдохнул Фрэнсис, с горечью взглянув на мать. — Ему было тяжело вспоминать его еще тогда, когда мы были вместе. А после развода — тем более. Возможно, ему было стыдно. Возможно, он просто не хотел вновь касаться прошлого. Она помолчала и добавила тише: — Я не хочу плохо говорить о Мариам Талли. Она, вероятно, давно мертва, а о мертвых… — Не нужно себя ограничивать, — перебил Фрэнсис спокойно. — Говорите как есть. Она испортила жизнь вам, мне, сестре и, в конечном счете, отцу. Энн опустила взгляд на свои худые руки. — А твой отец… — Он не женился. Живет в кабинете и работает. На светских приемах появляется редко. Любовниц не держит, по крайней мере, насколько мне известно. Ваш развод — единственное темное пятно на его репутации. Она медленно кивнула, собираясь с силами. — Я хочу, чтобы ты знал, — сказала Энн дрожащим голосом. — Ты можешь мне не верить, но я никогда не изменяла твоему отцу. — Я знаю, — тут же ответил Фрэнсис. — Бабушка всегда была к вам предвзята. Даже после вашего ухода это не изменилось. А отец… он никогда не был по-настоящему самостоятельным. Он всегда слушал общество и мать, а не тех, кто любил его. Любовь родителей должна быть безусловной. Ваша, возможно, была таковой в начале, но слишком зависела от обстоятельств. Мне жаль, что из-за меня вам пришлось так перевернуть свою жизнь. — Не надо, — перебила Энн. — Фрэнк, я ни о чем не жалею. Ни о встрече с Кроуфордом, ни о том, что ты появился на свет, ни о том, что следом родилась Изабелла. Пусть он отнял у меня надежду, пусть лишил права быть рядом с вами — я все равно люблю вас обоих. — Я не могу ответить тем же, — честно сказал Фрэнсис, поднимаясь со стула. — Но я пришел, чтобы сказать: я не злюсь, не обижен и ненависти не испытываю. Она поднялась следом и глубоко выдохнула, сложив руки у живота. — Спасибо, Фрэнк. Спасибо за эти слова. Он кивнул, подошел к вешалке, накинул пальто, поправил воротник. — Мне пора. Прошу меня извинить. Если вам что-нибудь понадобится — дайте знать. — Мне ничего не нужно, — тихо ответила Энн. — Я живу той жизнью, которую заслужила. Спасибо, что решился на встречу. Я даже не смела мечтать об этом. Но если ты захочешь поговорить еще… я всегда здесь. По вечерам. И ночью тоже. — Нам еще многое предстоит рассказать друг другу, — горько усмехнулся Фрэнсис. — Да, — смутилась она. — У меня есть вопросы к тебе. Хотя, наверное, это не совсем вопросы. Когда я прочла в газете, что ты толкнул короля, я сразу подумала, что Эммануэль поступил бы так же. — Это была случайность, — тихо рассмеялся Фрэнсис. — Вы читали обо мне? — Я старалась следить за жизнью своих детей хотя бы так. — И что вы можете сказать обо мне? — Скажу, что горжусь тобой, мальчик мой. Фрэнсис не удержался от искренней улыбки и, коротко поклонившись, сказал: — Я буду писать вам письма. И вы пишите мне. Теперь никаких запретов. Он уже собирался покинуть комнату, когда женщина осторожно положила руку ему на плечо и с пристальной, почти мучительной внимательностью всмотрелась в его лицо, с горькой улыбкой на губах. Она хотела коснуться его щеки, но тут же одернула себя. — Все в порядке, — тяжело сглотнул Фрэнсис, неуверенно произнося следующее слово. — Можете. И прикосновение материнской руки к его щеке выбило из него всю стойкость. Глаза мгновенно наполнились слезами; он судорожно выдохнул, не отводя взгляда от женщины. Прощальное материнское касание — всего одно, но столь необходимое — придало ему слишком много сил и одновременно причинило слишком много боли. Последнее, о чем он успел подумать, уходя из комнаты, было то, что если бы у него не отняли мать, то, возможно, каждое ее безмолвное прикосновение давало бы ему куда больше сил. Кто знает, сколько вершин он смог бы покорить, получая этот тихий, нежный жест любви. На улице он тут же закурил, подходя к служебной машине. Прежде чем сесть, мужчина запрокинул голову и уставился на окно второго этажа, где в свете тусклой лампы угадывался силуэт его матери. Он сдержанно улыбнулся, махнув рукой и получая в ответ такой же жест прощания, откинул недокуренную сигарету на асфальт и сел на пассажирское сиденье. — Куда держим путь, молодой господин? На встречу к лорду Мултону? — Да, — устало прикрыв лицо рукой, отозвался Фрэнсис. — Давай заедем туда. Дорога по вечернему Лондону прошла в молчаливых раздумьях о матери, которую он не видел пятнадцать лет. Где-то между кварталами, отраженными в стекле, за окном начал падать первый снег — редкая для города роскошь, почти забытая, но оттого особенно ощутимая, на мгновение рассеивающая тревогу. Крупные хлопья прорезали желтый свет фонарей, медленно оседая на мостовой и крышах, прокладывая городу путь холодной, почти болезненной чистотой, неуместной и чуждой этому темному, закопченному, уставшему от собственной тяжести месту, которое привыкло жить в дыме, грязи и вечной сырости. Ощущение убаюкивания рассеялось в тот миг, когда машина остановилась у дома лорда Мултона. Фрэнсис смотрел на это место, источавшее тщательно выверенную торжественность — маяк благородства и правильности, в котором, казалось, уже давно не осталось тепла. Через приоткрытые шторами окна открывался вечер, выстроенный по всем канонам аристократического Лондона: зал с высокими потолками, позолоченные карнизы, тяжелые хрустальные люстры, мягкий свет которых рассыпался по лакированному паркету. Широкие окна в бордовых драпировках, серебряные подносы, переливающиеся фужеры, официанты в белых перчатках, скользящие между гостями с бокалами шампанского. Подойдя ближе, он уловил звуки живой музыки — приглушенные, ровные, идеально вписанные в пространство, где все было рассчитано до мелочей. Ему следовало выполнить обещание, данное отцу, и потому, несмотря на внутреннее сопротивление и отсутствие всякого желания переступать этот порог, он постучал в дверь. Выглядел он безупречно: шерстяное пальто, идеально сидящий костюм, аккуратная стрижка, сдержанный запах одеколона — в обществе его давно не видели столь собранным и внешне цельным, пусть даже взгляд оставался усталым и потемневшим. Впрочем, в такие дни радостный взгляд был редкостью даже здесь. Дверь приоткрылась, и на пороге появился служащий в строгом костюме, который с подчеркнутым интересом оглядел Фрэнсиса с ног до головы. — Добрый вечер, сэр. Чем могу быть вам полезен? — Добрый вечер. У меня приглашение от лорда Мултона. Фрэнсис Талли, подполковник связи Королевской армии. — Прошу прощения, — дворецкий нахмурился, пробегая взглядом по списку. — Вы уверены, что у вас было приглашение? — Возможно, в списке я значусь как лорд Талли. Это же вечер в честь офицеров? Приглашение я получил лично, — он протянул плотный праздничный конверт. — Действительно, — с заметным удивлением отозвался мужчина. — Прошу вас подождать минуту, мне необходимо уточнить у хозяина дома. Фрэнсис остался стоять на пороге, разглядывая снежинки, тихо оседающие у его ног и тут же тающие на холодном камне. Ждать пришлось недолго. В дверях появилась высокая фигура лорда Мултона. По его взгляду, по сдержанно поджатым губам и по тому, как прямо он стоял в проходе, сцепив руки за спиной, Фрэнсис понял — что-то пошло не так. — Добрый вечер, лорд Мултон. Я получил от вас приглашение… — Фрэнсис протянул руку для рукопожатия и тут же замер, уловив во взгляде мужчины едва скрываемое презрение. Руку в ответ ему не подали. — Добрый вечер, лорд Талли. Прошу меня извинить, но, вероятно, произошла некоторая ошибка. — Ошибка? — Фрэнсис нахмурился, убрав руку в карман пальто. — Приглашение написано вашей рукой. В нем указано мое имя и… — Ваши заслуги никто не оспаривает, — перебил лорд Мултон. — Ваш послужной список безупречен, и корона действительно многим вам обязана. — Тогда в чем же дело? — тихо спросил Фрэнсис. Лорд Мултон слегка наклонил голову, не отводя от него взгляда. — Вечер, который вы видите за этими дверями, — не формальное мероприятие Министерства обороны и не прием при дворе. Это частное собрание. Здесь присутствуют офицеры, их семьи, представители высшего общества. Люди, для которых репутация… — Продолжайте, — глухо произнес Фрэнсис. — …должна оставаться безупречной, — закончил лорд Мултон. — В нынешних обстоятельствах ваше присутствие может быть истолковано двусмысленно. — То есть, подполковник Королевской армии, ветеран войны, человек, который три года не вылезал из штабов, бомбоубежищ и радиостанций, больше не считается уместным гостем на вечере в честь офицеров? Лорд Мултон едва заметно сжал губы. — Я бы не стал формулировать это таким образом. — А как бы вы стали? Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Из-за приоткрытых дверей доносились приглушенный смех, звон бокалов и ровные, безупречно выверенные аккорды музыки. — Вы понимаете, лорд Талли, — наконец произнес Мултон, — обществу сейчас необходима стабильность. Четкие ориентиры. Примеры для подражания. А вокруг вашего имени ходят разговоры. — Разговоры, значит, — усмехнулся Фрэнсис, медленно покачав головой. — И этого достаточно, чтобы перечеркнуть все остальное? — Иногда достаточно даже намека, — ответил лорд Мултон. — Мы оба понимаем, как устроен этот мир. Фрэнсис тяжело сглотнул, уже спускаясь по ступеням, и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Благодарю за разъяснение. Передайте офицерам мои поздравления. Надеюсь, их репутация сегодня будет в безопасности. В ответ не прозвучало даже формального прощания — лишь громко захлопнувшаяся дверь. Фрэнсис остановился у машины, поднял взгляд к небу, которое все плотнее затягивалось белыми точками падающего снега, и почувствовал, как напряжение медленно, но неотвратимо сковывает все тело. Он резко обернулся к окнам дома. Мужчины и женщины стояли с бокалами в руках, наблюдали за происходящим, переглядывались, перешептывались, улыбались, но пальцами не тыкали: приличия следовало соблюдать даже в такие моменты. Эта картина отозвалась в нем таким глухим, вязким гневом, что Фрэнсис почти бегом сел в машину и с силой захлопнул дверцу. — Вези в бильярдный клуб, — сказал он. — Тот, где мы раньше играли с ребятами. Хочется выпить. — Здесь вам будет невозможно это сделать? — осторожно спросил Джон. — Здесь мне не рады, — коротко ответил Фрэнсис. — Ну же, Джон, не испытывай моего терпения. Он не ошибся, выбрав место, где жизнь била ключом без напыщенности и показного достоинства. В клубе его встретили не приглушенная музыка и манерные приветствия, а громкий смех, крики, перемежающиеся с гулкими ударами бильярдных шаров, хруст кубиков льда в стаканах и звон монет на зеленых столах. Низко свисавшие люстры из старого стекла отбрасывали пляшущие блики на ковры и темную деревянную мебель. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным сигарным дымом, резкими ароматами дешевого одеколона, смешанного с женскими духами, и пряным, обжигающим запахом рома и виски. Мужчины в сшитых по фигуре, но не вычурных костюмах, сидели в развалку, играя в карты и обмениваясь шутками, которые в высшем обществе сочли бы неуместными. Женщины в платьях не последней моды, но все же достойных внимания, кружили по залу. Фрэнсису стало легче: напряжение, сковывавшее тело, постепенно отпускало. Здесь не ждали от него ничего, кроме умения поднять бокал и, может, сыграть пару партий в бильярд. Он оглядел зал, заметив знакомые лица — бывшие сослуживцы, младшие сыновья крупных промышленников, несколько знакомых из круга Генри Пауэлла, которые вечно вертелись вокруг власти, но сами были от нее далеки. Он усмехнулся, наблюдая, как белые воротнички проводили вечера в веселье, разбрасываясь купюрами. Он подошел к барной стойке, небрежно устроился на высоком стуле и кивнул бармену — юноше с легкой улыбкой на лице, заказывая скотч. Молодой человек молча подал стакан, продолжая протирать бокалы и поглядывая на других клиентов. Фрэнсис сделал глоток, оглядывая зал и вспоминая просьбу отца. Он сузил глаза, вглядываясь в лица женщин, что смеялись в углу, танцевали под легкую мелодию, доносящуюся из старого граммофона. Платья, перчатки, блеск губной помады, украшения на шеях и тонкие запястья — все было изящным, все было создано, чтобы привлекать внимание, но ничего из этого его не трогало. Фрэнсис тяжело вздохнул, повернувшись к стакану. Его глаза зацепились за мужские руки — крепкие, уверенные, неторопливо протирающие стекло. Бармен двигался спокойно, и Фрэнсис не сразу понял, как долго смотрит, вспоминая прикосновения. Не женскую нежность, не эфемерную ласку, а крепкий, надежный жест, за которым стояло нечто большее. Он зажмурился, залпом опустошив стакан. Все нутро его восставало против театра, который он был вынужден играть. Все, что требовало от него общество, шло вразрез с тем, что он чувствовал. Его тянуло в другую сторону, и он не мог заставить себя заглядываться на женщин через силу. Он обернулся. В дальнем углу зала трое мужчин наблюдали за ним с насмешкой. Их взгляды были вязкими, цепкими, скользили по нему, готовые сорвать маску и выставить на посмешище. Фрэнсису усмехнулся, стукнул пустым стаканом по стойке и пробормотал: — Они знают. Конечно, знают. Он не мог сегодня найти нужную партию, говорить глупости, смеяться и флиртовать. Бросил монету на стойку, поправил пиджак и вышел в ночной Лондон, оставляя позади шум. На улице он закурил и пошел прочь. Снег ложился на плечи, пропитывая влагой ворот его рубашки и пальто. Фрэнсис шел размеренно, наслаждаясь прохладой ночного города, пытаясь успокоить внутренний надрыв, который постепенно рвался наружу. — Эй, педик! — крик раздался позади, разрывая тишину улицы. Фрэнсис едва заметно прикрыл глаза, борясь с накатившим раздражением. Медленно обернувшись, взгляд его упал на троих мужчин — выпивших, с распухшими лицами и бегающими глазами. Усмешки на их лицах были настолько же мерзкими, насколько жалкими. Он глядел на них с безразличием, не желая тратить ни единого слова. Выбросил окурок в снег и пошел вперед, шаг за шагом приближаясь к углу дома, за которым его ждала машина. — Лорд Талли, вас не учили манерам?! Надо отвечать, когда зовут! — грубый голос нарастал вместе с шагами за спиной. Фрэнсис ускорил шаг, не отвечая. Весь мир сузился до пропитанного снегом тротуара перед ним, до холода, обжигавшего ладони, и до желания оказаться в тишине машины. — Наш друг, Генри Пауэлл, — вновь раздалось сзади. — Мы с его родителями работаем в мэрии. Это же твоя сестра, Изабелла, его бросила? У вас, похоже, кровь бракованная. Он говорил, что она та еще гуляющая девка. Фрэнсис резко остановился и обернулся. Его глаза смотрели не на человека — на ничтожество, которое осмелилось задеть самое дорогое. Он медленно убрал руки из карманов, сжимая кулаки. — Что ты сказал? Один из мужчин, шатаясь, сделал шаг вперед и, с усмешкой вытирая губы, продолжил: — Генри говорил, мол, Изабелла та еще девка второго сорта, не умеет даже… Фрэнсис не дал ему договорить. Его кулак врезался в челюсть с такой силой, что мужчина отлетел назад, тяжело ударившись о землю. Остальные двое не стали ждать и бросились на него. Удары сыпались со всех сторон; он пропустил несколько — в бок, по ребрам, в лицо, — но не отступил. Его разум захлестнула неуправляемая ярость, и каждый его удар был точен и беспощаден. Он бил этих людей не за себя. Он бил всех, кто шептал за их спинами, всех, кто судил его семью, кто распускал грязь о его сестре, пытаясь омрачить ее светлый облик в его глазах. Один из них, хрипя, отступил, схватившись за нос, другой, спотыкаясь, держался за живот. Фрэнсис не чувствовал боли. Он бил пока мог стоять, пока гнев не начал сменяться глухим стоном в висках. Когда последний рухнул на мостовую, завывая от боли, Фрэнсис остался стоять. Его трясло, грудная клетка сотрясалась от дыхания. Он подошел ближе, навис над одним из них, схватил за воротник и прошептал: — Посмеешь сказать что-то еще о ней — язык вырву. И рот тебе никто не зашьет. Он оттолкнул его обратно на землю, поправил разорванный ворот пальто и, не оборачиваясь, пошел прочь, прихрамывая. Он не знал, откуда это пошло — от желания показать силу или оттого, что Пауэллы сами раздували грязные слухи, пытаясь сохранить лицо на фоне надвигающегося развода. Возможно, все смешалось. Но молчать он не собирался, ведь знал: с такими, как они, говорить языком порядочности и культуры было бессмысленно. Те, кто знал лишь грубость, понимали лишь ее. Фрэнсис почти дошел до поворота, когда что-то острое и теплое пронзило его бок. Он согнулся, едва не рухнув, сжал в пальцах место удара, чувствуя, как на одежде проступает кровь, и, подняв голову, получил прямой удар кулаком в лицо. Все вокруг покачнулось. Он упал на колени. Вслед обрушились новые удары. Они били его ногами по спине, по животу, по ногам. Кто-то попал в грудь, дыхание сбилось, а затем удар пришелся в висок, и в глазах резко потемнело. Он пытался прикрыть лицо, но руки дрожали, а тело отказывалось слушаться. Сил не хватало даже на то, чтобы посмотреть в глаза тем, кто избивал его. Его затапливала боль, тянущая, рвущая изнутри, и стыд, липкой пеленой накрывавший сознание. Он лежал на мостовой, чувствуя, как кровь и грязь смешиваются под щекой. Кто-то наклонился к нему, хрипло выдохнул, и запах перегара и алкоголя ударил в нос. — Таким, как ты, место в аду, — бросил кто-то сдавленным, злым шепотом, уже не скрывая презрения. — Извращенец. Погубил Генри, втянул его в свою грязь и еще имел наглость прикрывать свою распутную сестрицу. Жаль, что он не понял вовремя, с кем связался. Следом раздался сухой смех, и несколько плевков хлестко легли ему в лицо. Фрэнсис судорожно зажмурился. — Как думаешь, если он здесь подохнет, меня посадят? — хохотнул кто-то за спиной, тяжело топая сапогами по мокрому камню. — С чего бы? — ответил другой. — Скорее медаль вручат. За службу обществу. Такие, как он, гниль в теле страны. Убираешь заразу — значит, делаешь Лондону одолжение. Почетное дело, сэр. Фрэнсис слышал, как шаги утихают вдали, слышал собственное хриплое дыхание. Он лежал в дождевой луже, в крови и грязи. Ему было трудно понять, что болело больше — тело или то, что они забрали вместе с этим избиением. В этом холоде, где он остался один, Фрэнсис медленно прикрыл глаза, пытаясь не утонуть в боли. Он с трудом перевернулся на спину, сдерживая стон, и выдохнул, ощущая, как каждое движение отзывается резкой болью. Приподняв голову, он увидел, как белая ткань рубашки потемнела, пропитанная собственной кровью, которая медленно стекала к поясу и окрашивала заснеженную мостовую багровым пятном. Легкий пар вырывался изо рта вместе с хрипами. Он вновь рухнул затылком на холодный камень, не имея больше сил удерживать тело. Из-за шума шагов и голосов Джон, ожидавший его у машины и неспешно прогуливавшийся по улице, насторожился. Услышав глухие удары за поворотом и затаенный шорох, он бросил взгляд через плечо и, обойдя угол, с ужасом застыл на месте. Его взгляд скользнул по изломанному телу молодого господина с окровавленным лицом. Джон бросился к нему, и, опустившись на колени, дрожащими руками дотронулся до плеча. Увидев кровь, заливавшую и пальто, и асфальт под ним, он в панике вскочил и сорвался в бег, направляясь к ближайшей телефонной будке, чтобы вызвать помощь. Фрэнсис же остался лежать один на холодной мостовой. Снег медленно укрывал его, падал на лицо, оседал на ресницах. Он прищурился, и в проблеске туч, где небесный свод слегка прояснился, вновь увидел одну-единственную звезду, свет которой пробивался сквозь мрак. Он хотел засмеяться, на миг забыв, где он находится, но вместо смеха хрипло закашлялся, чувствуя, как кровь поднимается из горла, заполняя рот. Он сжал руками плечи, пытаясь согреться, сохранить в себе хотя бы теплый отблеск звезды, что сияла над ним. Его взгляд все еще был устремлен в небо. Он не отрывался от света, и где-то в глубине разума вспыхнула мысль, что, может быть, это была звезда из созвездия Лиры. Из созвездия, что так притягивало не только самого Фрэнсиса. Вспыхнувшей в груди надежды ему было достаточно, чтобы на миг ощутить — он не один. Фрэнсис медленно прикрыл глаза, позволяя холоду вползать под кожу. Долина Луары в ноябре оставалась живой, вопреки поздней осени и ее неизбежному увяданию: трава поблекла, деревья теряли последние листья, устилая ими влажную, темную почву, но красота, открывавшаяся с приходом зари, не казалась разрушенной или ослабленной. Холодный воздух обжигал легкие, не причинял боли, наполняя тело ясностью и странным, почти отрешенным спокойствием. Фрэнсис сидел на вершине холма, глядя в землю перед собой, и кончиками пальцев касался подола белой рубашки, испачканной кровью. Пятна были небольшими, взгляд отказывался принимать их как нечто обыденное; он не задерживался на них дольше необходимого, вновь и вновь опуская глаза к своим ботинкам, будто в этом жесте можно было найти оправдание или укрытие. Первые лучи солнца скользнули по его щеке, пробившись сквозь утренний туман, и вместе с этим светом пришло неожиданное ощущение покоя, тихого и хрупкого, как само это утро. Легкий, почти бесшумный шаг за спиной не заставил его вздрогнуть. Он знал, кто подошел, знал и потому не оборачивался, понимая, что любое движение способно разрушить редкое равновесие. Он медлил, позволяя этому мгновению растянуться, и шаги остановились позади; в следующую секунду знакомое присутствие коснулось его плеча, не требуя ответа. Грегори медленно опустился рядом и, не произнеся ни слова, попытался встретиться с его взглядом, но Фрэнсис отвернулся. Улыбка Грегори была прежней — теплой, спокойной, с той самой тихой искрой, от которой сердце всегда сбивалось с ритма, возвращая что-то важное, утраченное и все еще невозможное к возвращению. — Я думал, ты уехал, — тихо сказал юноша, не отрывая от него взгляда. — Хотел уже бежать за тобой… боялся, что опоздал. Фрэнсис провел ладонью по лицу, ощущая сухость губ, и, хрипло сглотнув, ответил: — Нам нужно было поговорить. Я… я не мог уехать вот так. Мы с тобой слишком многое пережили, чтобы просто разойтись, не сказав главного. Он заставил себя повернуться и взглянуть ему в глаза — живые, теплые, по-прежнему доверчивые. Лицо Грегори было побитым, следы недавней ссоры еще читались в синяках и ссадинах, но в нем была жизнь, и от одного этого взгляда что-то тяжелое внутри Фрэнсиса начало медленно отпускать. — Прости меня, — выговорил он, с трудом удерживая голос ровным. — Я не имел права срываться на тебе. Я не имел права поднимать руку на того, кто… — Кто чувствует тебя, — мягко продолжил Грегори, и, улегшись на живот, подполз ближе, стараясь снова поймать его взгляд. — Прости и ты меня. Я правда не хотел тебя ранить. Я думал… думал, что если буду сильнее, если возьму на себя больше, тебе станет легче. Я не хотел стать для тебя разочарованием. Фрэнсис резко наклонился и взял его лицо в ладони, останавливая, не позволяя продолжать. — Ты не стал разочарованием, — произнес он дрожащим голосом. — Никогда. Я горжусь тобой, слышишь? Горжусь тем, через что ты прошел и кем остался. Ты не предал ни себя, ни свои слова, ни меня. Я горжусь каждым днем, что мы были вместе. Каждым. Он осторожно провел пальцами по его щекам, задевая синяки с предельной бережностью, и в ответ лицо Грегори озарила улыбка, в которой всегда было больше тепла, чем силы. Юноша сжал его руку и прижал к губам, легко, почти играючи целуя пальцы, и от этого простого, узнаваемого жеста Фрэнсис не выдержал. Слезы покатились сами, без попытки сдержаться. Он обнял его, прижимая к себе, зарываясь лицом в его волосы и покрывая кожу быстрыми, отчаянными поцелуями, боясь, что стоит остановиться хоть на мгновение, и Грегори исчезнет. — Фрэнк, — тихо сказал юноша, почти шепотом, — я чувствую тебя. И мне хотелось, чтобы ты чаще улыбался. Я не знаю, получилось ли у меня… — Получилось, — перебил его Фрэнсис, прижимаясь лбом к его лбу. — Получилось, Грег. Ты сделал больше, чем мог. Больше, чем кто-либо для меня делал. — Тогда ты уедешь со мной? — осторожно спросил он. — Даже если мы останемся одни? Ты правда готов оставить все, что было раньше? — Я готов, — ответил Фрэнсис сразу, не задумываясь, сжимая его в объятиях еще крепче. — Я хочу уехать с тобой. Забери меня отсюда. Пожалуйста… Грегори потянулся, легко коснулся губами его щеки и поднялся. Фрэнсис все еще держал его, не желая отпускать, но Грегори мягко разжал его руки, выпрямился и посмотрел вниз, в долину, где утренний свет медленно разгонял туман. — У нас с тобой белые рубашки, — сказал он с легким, почти мальчишеским смехом. — Прям как белые флажки на поле боя. Но, знаешь… по-моему, сегодня мы все-таки победили. Грегори шагнул прочь, слегка споткнувшись о развязавшиеся шнурки, и, не оглядываясь, уверенно двинулся вниз по склону, размахивая руками, будто Фрэнсис шел рядом и вот-вот ответит. Он говорил на ходу, быстро, увлеченно, перескакивая с мысли на мысль, как умел только он: — Думаю, первое, что ты захочешь на Наксосе, — это выпить. Твоя привязанность к крепкому алкоголю слишком уж стойкая, но мы обязательно попробуем местное вино, я уверен, тебе понравится. Интересно, море там еще теплое в ноябре? А солнце… как думаешь, оно теплее, чем здесь? Юноша рассмеялся сам себе, продолжая идти. — Ах да, я ведь немного знаю греческий. Совсем чуть-чуть. Когда читал «Одиссею» Гомера, хотел попробовать в оригинале. Глупо, наверное. Я понял первую строку, а дальше все равно читал по-французски и почти ничего не понял. Хорошо, что рядом со мной будет ходячая энциклопедия. Ты мне про мифы, а я тебе… ну, скажем, что-нибудь из философии. В этом я вроде бы разбираюсь… Кстати, ты же не любишь сыр. А там, боюсь, почти все на козьем. Готов пойти на такую жертву? Правда? Тогда мы сможем вместе… Фрэнсис попытался подняться. Тело отозвалось слабостью, ноги не слушались, и он так и остался сидеть. Пальцы судорожно сжали траву, он отвернулся, стараясь удержаться в этом мгновении, вслушиваясь в каждый звук, пока внутри не отозвался тихий, настойчивый голос: — Не оборачивайся. Он знал, что не должен. Знал и все же желание увидеть, как тот уходит, как ветер треплет его волосы, как солнце ложится на знакомое лицо, стало невыносимым. Он резко повернулся. На склоне не было никого. Только долина, залитая зарей. Только блеклая трава и редкие, упрямые цветы, цеплявшиеся за землю под ноябрьским небом. Только ветер, разносивший сухие листья. И только он один.