Астрея Гринграсс и Тайна Наследника Слизерина

В октябре в Хогвартсе стало еще хуже. Не только из-за дождей и сырости от озера. Все вокруг теперь было пропитано Локхартом. Его улыбка — на обложках наших учебников. Его голос — на уроках, где он без конца рассказывал те же самые истории, которые мы бы и так прочитали, если бы хотели. Он расхаживал по коридорам и раздавал всем глупые советы, будто мы без него не знали, как ходить. Больше всего поражало, что кому-то он при этом даже нравился. За ним всегда шли ученицы, полные восторгов и восхищений. Я не понимала, как можно так ослепнуть. «А ты понаблюдай, сколько поклонниц останется к концу года», — хмыкнул Блейз, когда я в очередной раз бурчала после урока Защиты в нашей гостиной. Возможно, я просто стала внимательнее, чем в прошлом году. Если бы я была первокурсницей, очаровал бы он меня? Мне кажется, вряд ли: он был всем, что не любила я, что отрицалось или считалось стыдным в нашей семье. Казалось, уж лучше заика Квиррелл, мне не хотелось сталкиваться с Локхартом, не хотелось этих перемен, да и всех остальных тоже. Например, на первом курсе нас так явно не трогали, но теперь я стала чаще замечать то, на что раньше лишь смутно натыкалась: обособленность нашего факультета. Мы были замкнуты на себе, общались друг с другом, этакое закрытое сообщество. Нельзя сказать, что мы сами закрылись. Я даже сейчас, будучи взрослой, не берусь сказать, что было раньше — яйцо или курица, сначала ли обособился Слизерин или потому что остальные факультеты дружили против него, но к тому времени сложилось именно так. С нами предпочитали не общаться. Конечно, никто не выходил демонстративно из комнаты при нашем появлении, но я помню многие мелочи еще до того, как все стало плохо. Взгляд, скользящий по зелено-серебристому галстуку, тут же уходил куда-то в сторону, будто заметил что-то неприятное. Смех, оборвавшийся, когда мы с Дафной проходили мимо группы когтевранцев в библиотеке. То, как мы всегда садились рядом друг с другом, потому что с нами вряд ли бы кто-то сел рядом. На квиддиче другие факультеты поддерживали друг друга, но никогда — наш. Мы окунались в это понемногу с первых дней, а потом уже воспринимали как норму. Нас не любили. Мы тоже насильно дружить ни с кем не планировали и никому доказывать ничего не собирались. И замыкались на себе, как это делали и до нас. Может быть, кто-то когда-то это заслужил, но я точно ехала в школу не недругов заводить. Однако вышло, как вышло. И тем ценнее были те люди, которые, в редкие секунды общения с другими факультетами, не поворачивались окончательно спиной и не смотрели, презрительно щуря глаза. А потом Локхарт притащил на урок корнуэльских пикси. У нас как раз было сдвоенное занятие с гриффиндорцами, что само по себе не очень приятно с этим вечным противостоянием, а тут еще и мелкие пищащие уродцы. Они орали в клетке, а он просил сохранять спокойствие. И, вместо того чтобы показать сначала хоть одно заклинание, он просто открыл клетку и сказал: «Посмотрим, как вы справитесь!» Справились мы очень плохо. Пикси носились по классу, рвали книги. Две штуки схватили Невилла за уши и подняли к потолку. Одна вцепилась мне в волосы и выдрала целый клок! А Локхарт? Его палочку пикси отобрали, он даже заклинание сказать не успел. Преподаватель по защите нырнул под стол и орал оттуда: «Ловите их! Гоните в клетку!» Как будто мы могли что-то сделать, когда даже профессор ничего не сделал! Прозвенел звонок, и все побежали вон, первым — сам Локхарт. Несколько человек остались собирать разгром, но я была не среди них. Голова ужасно болела там, где выдрали волосы. Вечером в гостиной все только и говорили об уроке, а я не выдержала и ушла к себе. Флора, моя соседка, принесла тогда травяной компресс — чтобы легче стало. После этого мерзкого урока Трансфигурация на следующий день была глотком свежего воздуха. Профессор МакГонагалл, строгая и собранная, как всегда, дала нам задание: превратить спичку в живого жучка. «Важна концентрация и точный жест, — сказала она. — Не сила». Мне это нравилось. Четкие правила, реальная магия, которую надо делать самому, а не слушать хвастовство. Я сосредоточилась, произнесла заклинание. Спичка затрещала, изогнулась — и у меня на ладони оказался маленький жучок. Он шевельнул лапками и замер. Получилось не идеально, но почти. «Хорошая работа, мисс Гринграсс, — сказала надо мной профессор МакГонагалл. Она посмотрела на моего жучка. — В следующий раз будьте увереннее в завершающем жесте». Я оглянулась. Грейнджер, конечно, уже почти все сделала. Ее жучок, совсем как настоящий, уже ползал по парте. Профессор МакГонагалл наклонилась к нему и кивнула: «Превосходно, мисс Грейнджер. Десять очков Гриффиндору». На другом конце класса Невилл с ужасом смотрел на свою нетронутую спичку, будто она его укусит. А Рон Уизли, весь красный, тыкал в свою спичку палочкой, но оттуда летели только искры и клубы дыма. Его сломанная палочка совсем перестала слушаться. «Мистер Уизли, — строго сказала профессор МакГонагалл, подходя к нему, — вам нужно написать родителям. Работать с неисправной палочкой бесполезно и опасно». Как оказалось, Локхарт не давал покоя не только ученикам. Однажды на зельеварении у Гойла взорвался котел, и мой конспект был весь в брызгах какого-то липкого варева. Пришлось задержаться после урока, чтобы переписать все заново. Когда я вышла, в коридорах было уже пусто. Проходя мимо кабинета профессора Снейпа, я услышала голоса. Дверь была приоткрыта, и оттуда лился мерзкий восторженный голос, который я сразу узнала. «…во время моего скромного паломничества в Тибет, местные мастера зелий открыли мне один восхитительный секрет, касающийся Огненной защиты… Ваш вариант, при всей его академической строгости, упускает несколько изящных нюансов. Если вы позволите, я опишу…» «Я безмерно тронут вашим… участием, Гилдерой, — прошипел Снейп с такой ледяной вежливостью, что по спине у меня побежали мурашки. — Однако я привык доверять источникам, проверенным веками, а не… путевым заметкам любителей экзотики. Впрочем, кто я такой, чтобы поучать столь признанного… специалиста». За дверью наступила такая тишина, а потом дверь распахнулась, и я увидела уходящего Локхарта. Он был слегка раздражен, но, увидев меня, тут же собрался и улыбнулся. Я же, прижав к груди конспект, пулей понеслась по коридору к гостиной. Я тогда думала: надо же, и учителя видели, какой он на самом деле. Но если даже они ничего не могут с ним сделать, что уж говорить о нас? В тот же вечер я направилась прямиком в библиотеку. Пробравшись между стеллажами, я замерла в разделе магической зоологии, водя пальцем по корешкам в поисках чего-нибудь полезного против мелких тварей. Мадам Пинс бросила взгляд на книгу, которую я выбрала, потом на меня, и ее бровь поползла вверх: «Мисс Гринграсс, эта работа считается слишком продвинутой для второкурсницы. Учебный план по Защите не предполагает знакомства с подобными… тонкостями». Я собрала всю свою вежливость в кулак и прямо посмотрела ей в глаза: «Просто… учебная программа по Защите сейчас… ну, не совсем то, что нужно. Приходится самой искать, чего не хватает». Мадам Пинс замерла, внимательно глядя на меня. Потом уголки ее губ дернулись, будто она еле сдержала улыбку, и она кивнула. Вернувшись в гостиную, я увидела Дафну на ее обычном месте. Она снова вышивала что-то сложное серебристо-зелеными нитками, и лицо у нее было спокойное-спокойное. Той злости будто и след простыл. Я поделилась с ней своими переживаниями, и она тихо вздохнула. «Я решила, — сказала она, не отрывая глаз от узора, — не буду из-за него больше злиться. Бесполезно. Просто пережду этот год, а он уйдет, как и все до него. Главное — чтобы оценки не пострадали. Так что зубри его глупые вопросы, улыбайся, и все. Я вот так и сделаю». В ее словах была наша слизеринская логика, против которой не поспоришь. Не тратить силы на борьбу с тем, что все равно скоро закончится. Она была права, я это понимала. Но вот собрать себя в кулак так, как она, у меня не получалось. Позже, уже в спальне, я написала домой длинное письмо. Рассказала, как жутко разочарована в Защите, описала тот нелепый и унизительный урок с пикси, заодно обрадовала их успехами в Трансфигурации. Привязала письмо к лапке Никты, и она улетела в ночь, унося мои тревоги к нашему дому в Годриковой Впадине. Ответ пришел с утренней почтой. Мама в своей части письма писала, что понимает мое возмущение, и советовала сосредоточиться на тех предметах, что пригодятся в будущем. Папины слова, как всегда, были четкими и ясными: «Локхарт — не первый и не последний неприятный человек в твоей жизни, Астрея. С такими людьми нужно научиться справляться. Считай это уроком терпения и выдержки. Просто пережди. Думай о том, что действительно важно». Я перечитала его слова, глядя, как рядом Никта ухаживает за своими перьями. Они были правы — и отец, и Дафна. Но внутри, сколько ни слушай их умных советов, все равно накапливалась какая-то обида. Мы должны были учиться защищаться, а вместо этого нас учили терпеть.