Маска вседозволенности

Он думал, что уже испытал такое состояние, когда даже открытие глаз – болезненный процесс. Кажется, сейчас он испытал это снова, только в несколько раз тяжелее. Хотя для него уже нет такого понятия, разных вариаций муки уже настигали его не раз, вынуждая задуматься, не умрет ли он в ближайшие несколько минут. Но нет, смерть решила сильно задержаться, и судьба, на данный момент, преподнесла ему возможность оказаться в неизвестном помещении в неудобном положении, из-за которого затекла шея, требующая хоть какой-то разминки, а не бесконечного пребывания в сутулом положении. Голова дико раскалывалась, а при прикосновении к больному месту дал о себе знать немаленький синяк, выступивший от сильного удара головой. Или по голове? Ямагучи постарался осмотреться без боли в глазах, но вышло с трудом – картинка неприятно размывалась, какие-то странные пятна играли перед глазами, а при попытке подняться на локтях под ним прогнулось что-то мягкое. Оказывается, он лежал на диване, что только подтверждало его теорию о том, что это не какой-нибудь сонный паралич, настигнувший его среди ночи, а реальность. Он позвал его не сразу. Сначала Ямагучи просто сидел, сжимая пальцами край дивана, и пытался заставить картинку перед глазами стать чётче. Каждый вдох давался с трудом – не потому, что не хватало воздуха, а потому, что лёгкие будто забыли, как это делать без разрешения. Он моргнул раз, второй. Пятна медленно таяли, открывая стены. Светлые. Почти белые. Ни одного окна. В углу стояли две пустые миски. На стенах висели плакаты. Ямагучи прочитал один, потом другой. Слова складывались в предложения, но смысл ускользал, врезался в туманную корку сознания и отскакивал, как горох от стены. «Хорошее поведение – вкусняшки гарантированы». Он не понял. Горло пересохло. Язык прилипал к нёбу. Ямагучи облизал губы и почувствовал солёный привкус – то ли кровь, то ли высохшая слюна. Шея затекла окончательно, и когда он попробовал повернуть голову, хрустнуло так громко, что в тишине это прозвучало выстрелом. Тишина. Гулкая, плотная. Никакого ветра за окном, потому что окон не было. Никакого бормотания телевизора за стеной. Только его собственное дыхание и редкие, далёкие удары сердца, которые он слышал почему-то не в груди, а в висках. Страх пришёл не сразу. Сначала было замешательство. Потом – пустота, знакомая до дрожи в пальцах. Его тело уже проходило через это: просыпаться в незнакомом месте, не понимать, сколько времени прошло, не знать, жив ли ты ещё или это уже что-то другое. Грань между сном и явью для него всегда была тонкой, но сейчас она исчезла полностью. Ямагучи попробовал встать. Ноги не слушались – ватные, чужие, будто пришитые не к тому месту. Он сполз с дивана, ударился коленом о пол и замер. Холодный кафель отрезвил лучше любой пощёчины. Он был заперт. Дверь – тяжёлая, с металлической ручкой и защёлкой снаружи – не оставляла сомнений. Ямагучи не проверял. Он знал. Просто знал, как знал когда-то, что папа не проснётся, даже если очень громко позвать. Тогда он позвал. Сейчас – тоже. – Цукки? – его голос сорвался, превратился в хрип, который даже не долетел до двери. Ямагучи откашлялся, сглотнул вязкую слюну и повторил громче: – Цукки! Тишина. А потом – шаги. Медленные, спокойные. Никакой спешки, никакой тревоги. Человек за дверью не бежал, не звал в ответ, не спрашивал, очнулся ли он. Шаги приближались с той же равнодушной размеренностью, с какой учитель ходит между партами во время контрольной. Щёлкнула защёлка. Дверь открылась. Ямагучи почувствовал, как что-то разжимается в груди. Тяжёлое, острое, сжимавшее рёбра изнутри – отпустило. Потому что на пороге стоял Цукки. Его Цукки. Высокий, в тёмной толстовке, с очками на бледном лице. Живой. Рядом. – Цукки... – выдохнул Ямагучи, и это прозвучало почти как «спасибо». Он попытался улыбнуться – хотя бы уголком губ, хотя бы чуть-чуть, чтобы показать, как он рад. Неважно, где они, неважно, что случилось. Цукки здесь, значит, всё будет нормально. Цукки всегда знает, что делать. Он шагнул вперёд и замер. Потому что Цукки не сделал ни шага навстречу. Он стоял в дверях, слегка прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Ямагучи сверху вниз. Без улыбки. Без облегчения. Без той едва заметной теплоты, которая всегда проскальзывала в его взгляде, когда он смотрел на Тадаши. В его руках была коробка. Белая, перевязанная тонкой золотистой лентой. На боку – едва различимый логотип пекарни «Biscuit Barkery». – Ты как? – спросил Цукки. Голос был ровным. Слишком ровным. Ямагучи открыл рот, но ничего не сказал. Он смотрел на коробку. Кусок торта. Цукки принёс кусок торта. В комнату без окон, где на стенах висят плакаты про хорошее поведение и вкусняшки. – Цукки... что происходит? – спросил он. Тихо. Кей поправил очки. Жест был механическим, привычным – но сейчас он выглядел так, будто Цукки проверял, всё ли на месте, прежде чем сказать то, что собирался. – У тебя сегодня день рождения, – произнёс он. – Десятое ноября. Забыл? Ямагучи моргнул. Десятое ноября. Ему исполнилось... восемнадцать? Или всё ещё семнадцать? Он потерял счёт дням. Неделям. Той чёрной пустоте, которая отделяла тот момент – удар, вспышку, темноту – от этого. Морозного утра в комнате без окон. – Я... – начал он. – Ты спал почти сутки, – перебил Цукки. Голос не изменился. Ни капли. – Препарат оказался сильнее, чем я думал. Но это к лучшему. Тебе нужно было отдохнуть. Препарат. Слово упало между ними, как камень в стоячую воду. Ямагучи коснулся своей шеи. Он думал, его укусил комар, но... Укол. Это был укол. Не обиды, не стыда, как могло быть в школе, когда его дразнили, а настоящий, с медицинской точки зрения. Он перевёл взгляд на Цукки. – Ты... – голос дрогнул. – Ты меня усыпил? Цукки не ответил. Он вошёл в комнату, обогнул Ямагучи и поставил коробку с тортом на диван. Развернулся. Теперь они стояли друг напротив друга – слишком близко для разговора, в котором один смотрит так, будто перед ним не лучший друг, а... задание. – С днём рождения, – повторил Цукки. Ямагучи покачал головой. – Нет. Нет, Цукки, ты... ты не должен был. Что происходит? Где мы? Почему я здесь? – слова посыпались, как горох, каждый следующий громче предыдущего. – Цукки! – Не кричи, – отрезал Кей. Он бы мог сказать «Заткнись, Ямагучи», если бы это был их обычный школьный день. Он бы сказал, просто сил не хватило. Их и так не было. Голос Кея стал жёстче. Всего на полтона, но Ямагучи почувствовал это спиной – будто холодную сталь, приставленную к позвоночнику. Он замолчал. Потому что Цукки никогда так с ним не разговаривал. Никогда. – Мы в Токио, – сказал Кей, наконец, снизойдя до объяснения. – Ты здесь в безопасности. Со мной. Этого достаточно. – Недостаточно! – вырвалось у Ямагучи. – Цукки, я... я не п-понимаю. Меня сбила машина? Я помню... бежал, потом... удар... – он коснулся затылка и поморщился. – И т-ты стоял рядом. Ты бежал со мной. А п-потом... Он замолчал. Потому что начал вспоминать. Цукки бежал рядом. Да. Но не обогнал. Не подставил плечо. Не крикнул «смотри». Он просто бежал. Рядом. А потом – темнота. – Это т-ты, – прошептал Ямагучи, глядя на свои дрожащие пальцы. – Ты... п-подстроил. Это не был вопрос. Цукки молчал. Достаточно долго, чтобы ответ стал очевидным. – Для твоего же блага, – сказал он наконец. – Поверь, – Кей врал и не краснел. Он знал, для чьего это блага. И уж точно не для Ямагучи. Он просто привык, что все, что хорошо для Цукки, автоматически хорошо и для него. Это негласное правило, вбившееся в голову. Ямагучи поднял голову. В глазах стояли слёзы – не от обиды, нет. От чего-то более страшного. От осознания, что человек, который был его единственной опорой, единственным, кто говорил «ты не курица», «ты не один», – этот человек сейчас стоял перед ним и смотрел так, будто Ямагучи был вещью. Ценной. Но вещью. – Ты не мой Ц-Цукки, – прошептал он. Кей ничего не ответил. Он развернулся и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Щёлкнул замок. Ямагучи остался один с белой коробкой на диване и плакатами на стенах, которые наконец сложились в понятные слова. Он опустился на пол, прижал колени к груди и закрыл глаза. Слёзы всё-таки потекли – беззвучно, как он умел. Он привык плакать так, чтобы никто не слышал. Но сейчас его никто и не слушал.

***

В камине потрескивали дрова. Сугавара стоял у стола и раскладывал салфетки – каждую под определённым углом, чтобы логотип пекарни смотрел строго на гостя. Дайчи за его спиной читал что-то на планшете, периодически проводя пальцем по экрану. – Он повёз – сказал Суга, не оборачиваясь. – Мгм, – отозвался Дайчи. – Тот самый, с вишней. Который я пёк три часа, потому что в первый раз тесто не поднялось. – Помню. Ты тогда чуть не спалил духовку. – Она задымилась, Дайчи. Это разные вещи. Дайчи усмехнулся, но глаз от планшета не оторвал. Суга закончил с салфетками и выпрямился, поправив фартук. В зоне отдыха было тихо – только потрескивание огня и едва слышная музыка из скрытых колонок. За окнами давно стемнело. – Он справится? – спросил Суга. – Кто? Цукишима? – Ямагучи. Дайчи поднял голову. Посмотрел на Сугу – на то, как тот нервно сжимает край стола, хотя стол уже был идеально чист. – У него нет выбора, – сказал Дайчи. – Как и у нас. Суга хотел что-то ответить, но в этот момент дверь открылась, и в комнату, сгорбившись, вошёл Асахи. В руках он держал медицинский журнал – тот, куда записывал состояние «подопечных». – Я проверил камеры в комнате, – тихо сказал он. – Ямагучи... он не ест. И не пьёт. Сидит на полу. Суга прикрыл глаза. – Оставьте его, – сказал Дайчи. – На сегодня хватит. Никто не возразил. В камине тихо щёлкнуло горящее полено. В зоне отдыха давно погас верхний свет. Остались только торшеры по углам да мягкое, живое свечение камина, которое бросало на стены танцующие тени. Суга сидел на диване, поджав под себя ноги, и перебирал в планшете счета. Точнее, делал вид, что перебирает. В реальности он уже минуты три смотрел в одну и ту же строку с цифрами, которые не менялись и не собирались никуда исчезать. Дайчи стоял у окна, спиной к комнате, и смотрел на огни ночной Кодайра. В руке – давно остывший кофе, к которому он так и не притронулся. Тишину нарушал только треск поленьев. Асахи сидел на пуфике у камина, обхватив руками кружку с чаем, и смотрел на огонь. В его голове всё ещё крутилась картинка с монитора: Ямагучи, свернувшийся калачиком на полу у дивана, нос уткнулся в колени. Торт так и лежал нетронутый в коробке. – Он не притронулся, – тихо сказал Асахи. – Я в курсе, – ответил Дайчи, не оборачиваясь. – Может, стоило отправить с ним кого-то ещё? Не одного Цукишиму. – Цукишима сам этого хотел, – Дайчи наконец отхлебнул кофе, поморщился – остывший – и поставил кружку на подоконник. – И потом... это его друг. Его ответственность. – У него странный способ заботиться о друзьях, – тихо заметил Асахи. Суга поднял голову от планшета, посмотрел на Асахи, потом на Дайчи. Уголки его губ дрогнули в чём-то, похожем на грустную усмешку. – Мы не в том положении, чтобы кого-то осуждать, дорогой. Асахи опустил взгляд. На его коленях, поверх тёмной ткани свободных брюк, лежали большие, грубые ладони. Он рассматривал их так, будто видел впервые. – Знаю, – сказал он наконец. – Просто... он похож на меня. Того, каким я был раньше. До того, как вы меня нашли. Суга отложил планшет, подвинулся ближе и положил руку Асахи на плечо – осторожно, будто тот мог рассыпаться от резкого движения. – Ты сейчас не один. И он... возможно, тоже когда-нибудь перестанет быть один. Если сам этого захочет. – А если не захочет? Суга не ответил. Вместо этого он мягко провёл пальцами по затылку Асахи, путаясь в длинных волосах, и тот невольно прикрыл глаза, выдыхая. Дайчи наконец отошёл от окна и опустился на диван с другой стороны от Асахи. Так, чтобы они втроём оказались в одном пространстве – без лишних сантиметров, но и без духоты. – Укай уехал, – сказал он, меняя тему. – Надеюсь, он не наделает глупостей. – Укай всегда делает глупости, – фыркнул Суга, убирая руку с плеча Асахи и переплетая пальцы с его. – Это его второе имя. Первое – «Человек-тень», а второе – «Мистер Я-Сам-Знаю-Что-Делаю». Дайчи усмехнулся. Усмешка вышла короткой, почти беззвучной, но Асахи почувствовал её – вибрацией, переданной через руку. – Ты всё ещё злишься на него? – спросил Асахи. – Я? – Суга вскинул брови. – Я не злюсь. Я просто... – он задумался, подбирая слово. – Разочарован. Он мог хотя бы попрощаться нормально. Не десять лет молчать, а потом появиться с коробкой выпечки и сделать вид, что ничего не случилось. – Он привёз Цукишиму, – напомнил Дайчи. – Он привёз проблему. Красивую, остроумную, с хорошим чувством стиля –проблему. Асахи тихо рассмеялся – впервые за вечер. Звук вышел низким, чуть хрипловатым, и Суга с Дайчи переглянулись, будто выиграли что-то важное. – Ты назвал Цукишиму красивым, – заметил Дайчи. – Я назвал факт. Не моя вина, что у него хорошие скулы и он знает, как носить очки, – Суга театрально взмахнул салфеткой в воздухе, хотя больше саркастично. – У тебя тоже хорошие скулы, – вставил Асахи. – И ты знаешь, как носить очки, – добавил Дайчи, отставляя прямоугольный гаджет в сторону. Суга закатил глаза, но улыбнулся – по-настоящему, с теплом, которое собиралось в уголках глаз. – Вы оба невыносимы, – сказал он, но вместо того, чтобы отстраниться, придвинулся ближе, утыкаясь лбом в плечо Асахи. Дайчи протянул руку и накрыл ладонь Суги – ту, что лежала поверх пальцев Асахи. В комнате снова стало тихо. Но теперь тишина была другой. Тягучей, как расплавленный мёд, и такой же тёплой. За стеной, в коридоре, послышались шаги. Энношита обходил этаж, проверял, всё ли в порядке. Он был тихим, почти незаметным – идеальная замена для Танаки, который сейчас, наверное, орал что-то на трибунах, поддерживая сестру. Рюноске позвонил ему по видеосвязи, но камера тряслась, почти ничего не было видно, только головы вокруг, крики, маты... Танака орал что-то на китайском мужчине справа, хотя тот явно был японцем. – Видал?! Видал, че моя сеструха умеет! Это вам не сиськи мять! – он довольно загоготал, демонстрируя желтые зубы. – Чикара справится, – сказал Дайчи, будто прочитав мысли Суги, который слушал звуки из коридора. – Я не сомневаюсь, – ответил тот. – Я про Танаку. Он переживёт одну ночь без сигарет. – А вот его лёгкие – не уверены. Дайчи хмыкнул. Асахи прикрыл глаза, чувствуя тепло от камина и от двух тел рядом. В такие моменты он почти не думал о прошлом. Почти не вспоминал те дни, когда единственным живым существом, которое его касалось, был Нишиноя – и то, чтобы укусить. – Ты засыпаешь? – тихо спросил Суга. – Нет, – солгал Асахи. Суга не поверил, но ничего не сказал. Только поправил плед, накинутый на плечи Азумане, и устроился поудобнее, не разрывая контакта. Дайчи посмотрел на них обоих – на Асахи, который уже клевал носом, на Сугу, который смотрел в огонь и улыбался чему-то своему – и почувствовал, как что-то тяжёлое, висевшее на нём весь день, наконец отпустило. Завтра будет новый день. Завтра Цукишима получит файл с данными и начнёт задавать вопросы, на которые у них ещё не готовы ответы. Завтра Ямагучи, возможно, съест кусок торта. Или нет. Завтра Нишиноя снова попытается перегрызть поводок, и Асахи снова придётся его успокаивать. Но сейчас – только сейчас – они были просто втроём в тёплой комнате, и никто никуда не спешил. – Спокойной ночи, – прошептал Дайчи. – Угу, – отозвался сквозь сон Асахи. Суга ничего не сказал. Он уже спал – впервые за последние три дня без кошмаров. Ночь за окнами отеля давно перестала быть просто темнотой. Она стала густой, тягучей, как сироп, который Суга варил для утренних панкейков. В зоне отдыха догорал камин, бросая последние блики на лица троих, свернувшихся на диване. Дайчи давно уснул – головой на плече у Асахи, который сам уже клевал носом, но продолжал машинально гладить волосы Суги, уткнувшегося ему в колени. Суга не спал. Он смотрел в огонь и думал об Укае. О том, как тот стоял на пороге и не сказал ни слова прощания. О том, как легко перешагнул через десять лет молчания, будто их и не было. – Коуши, – тихо позвал Асахи. – У тебя голова не болит? Ты давно не моргал. – Это новая методика увлажнения глаз, – так же тихо ответил Суга. – Дайчи сказал, полезно. – Дайчи спит. – Вот именно. Асахи тихо фыркнул, и от этого движения Дайчи пошевелился, но не проснулся – только крепче прижался к теплому плечу. В двадцати километрах от отеля, в элитном районе Кодайра, здание фитнес-клуба «Blue Castle» светилось всеми окнами. Снаружи – сияющая вывеска, подъездная дорожка с подсветкой, идеально подстриженные кусты можжевельника. Внутри – стерильная тишина, мраморные полы и запах, в котором смешались хлорка, дорогой парфюм и что-то сладковато-приторное, от чего хотелось вывернуть нос наизнанку. На двадцать девятом этаже, в кабинете с панорамными окнами, Садаюки Мизогучи листал бумаги. Седеющие волосы зачёсаны назад, светлые глаза за толстыми стёклами очков не выражали ровно ничего. Перед ним на столе лежали фотографии – пять штук. Пять лиц. Пять заказов на следующую неделю. – Тоору, – позвал он, не повышая голоса. – Зайди. Ойкава вошёл бесшумно. Как всегда – идеальная укладка, синий костюм, перчатки. Он не сел, пока Мизогучи не кивнул на стул напротив. – Я посмотрел отчёт по прошлой неделе, – сказал тренер. – Два заказа выполнены. Третий – провал. Жертва сбежала. – Её нашли, – мягко ответил Ойкава. – Иваизуми решил остаться, отдал это дело Киндаичи с Куними. К утру всё будет готово. – Мне не нужны обещания. Мне нужен результат. Ойкава улыбнулся той самой улыбкой, которая не трогала глаз. – Вы его получите, Мизогучи-сан. Тренер долго смотрел на него, потом отложил бумаги и снял очки. – Как там Кьётани? – Стабилен. Иваизуми держит под контролем. Через два дня бой, заказчик уже подтвердил участие. Ставки – высокие. – А психологическое состояние? Ойкава чуть склонил голову, будто удивился вопросу. – Он пёс, Мизогучи-сан. Псы не рефлексируют. Мизогучи ничего не ответил. Он просто махнул рукой, отпуская капитана. Ойкава вышел в коридор, прошёл мимо лифта и свернул к лестнице. Вниз. На минус первый этаж. Там, где кончалась стерильная чистота и начинался бетон, плесень и запах антисептика, смешанный с чем-то кислым. Подвал не был рассчитан на долгое пребывание людей. Только на транзит. Но Кьётани жил здесь уже неделю – с тех пор, как его признали непригодным для продажи. Слишком дикий, слишком опасный, слишком много сломанных пальцев у потенциальных покупателей. Ойкава спустился до конца, прошёл мимо двух пустых клеток и остановился у третьей. Внутри, в углу на грязном матрасе, сидел Кьётани. Колени поджаты к груди, футболка вся в дырах, ногтей нег – вырваны с корнем. В руках – плюшевая рыба, единственное, что у него осталось от прошлой жизни. Он не поднял головы, когда Ойкава остановился у решётки. Только зарычал – низко, протяжно, как больная собака. – Уже не лаешь? – тихо спросил Ойкава. – Прогресс. Кьётани не ответил. Ойкава и не ждал. – Яхаба спустится через час. Не рычи на него, понял? Никакой реакции. Ойкава покачал головой и ушёл. Наверх, в мир, где пахнет мятой и деньгами. Через сорок пять минут в подвал спустился Шигеру Яхаба. Он был в обычном худи, джинсах и кроссовках. Никакой формы, никакого намёка на принадлежность к чему-то грязному. В одной руке – пакет с едой: рис, овощи, кусок рыбы – не сырое мясо, как обычно, в другой – старая потрёпанная книга. Яхаба сел на пол перед клеткой, прислонившись спиной к бетонной стене, и открыл пакет. – Привет, – сказал он тихо. Кьётани поднял голову. Глаза дикие, зрачки расширены – но нет рыка. Не сейчас. Яхаба достал контейнер с рисом, поставил его к решётке. Потом рыбу, потом овощи. Не кинул на пол, как делал Иваизуми. Поставил – аккуратно, как для человека. – Ешь, – сказал он. – Потом я почитаю. Ты же любишь, когда я читаю. Кьётани смотрел на еду несколько секунд. Потом медленно, на четвереньках, подполз к решётке. Взял контейнер дрожащими пальцами. Не впился зубами в рыбу, не разорвал её на куски, как обычно. Откусил маленький кусочек. Прожевал. Сглотнул. Яхаба молчал. Кьётани съел почти всё. Рыбу – целиком, рис – половину. Овощи даже не тронул. – Молодец, – сказал Яхаба. – Сегодня овощей было больше, чем обычно. Я просил. Кьётани отодвинул контейнер обратно к решётке и уткнулся лицом в колени. Плюшевая рыба так и осталась в руке, прижатая к груди. Яхаба открыл книгу. «Норвежский лес» Мураками. Он читал уже третью неделю – медленно, почти по слогам, потому что Кьётани не выдерживал быстрого тембра. – Мне было тридцать семь, и в тот момент я сидел в кресле самолёта, который погружался в сумрак гамбургского аэропорта... – Голос Яхабы был ровным, спокойным, чуть монотонным. Он не пытался играть интонациями. Просто читал. Кьётани слушал. Не рычал. Не бился головой о стену. Слушал. Яхаба знал, что это не продлится долго. Завтра Кьётани снова будет зверем. Будет кусаться, рычать, кидаться на решётку, когда Иваизуми спустится проверять. Но сейчас – сейчас он был почти человеком. И этого было достаточно. На двадцать пятом этаже, в общей комнате для персонала, Матсукава Иссей и Ханамаки Такахиро сидели перед двумя мониторами и пили кофе. Четвёртую чашку за ночь. – Клиент из Осаки подтвердил заказ, – сказал Ханамаки, не отрывая глаз от экрана. – Типаж: девушка, от шестнадцати до двадцати, светлые волосы, хрупкое телосложение. Оплата – предоплата пятьдесят процентов. – Скучно, – отозвался Матсукава, зевая. – Когда уже кто-нибудь закажет альбиноса-дальтоника с тремя почками? – Три почки – это перебор, даже для нас. – А я говорю – бизнес надо расширять. Они не смотрели друг на друга. Матсукава перебирал файлы с документами на подставных лиц, Ханамаки пробивал по базам очередную жертву. Их руки двигались синхронно – левая Матсукавы, правая Ханамаки, будто они играли на одном инструменте. – Маццун, ты помнишь пункт семь? – спросил Ханамаки, не отрывая глаз от страницы. – Какой именно? Их там семьдесят. – «О возрастных ограничениях». Матсукава зевнул, потёр переносицу под очками. – Не младше восемнадцати, не старше пятидесяти. Исключения – только с письменного одобрения Мизогучи. – А для чего это правило? Чтобы не было проблем с совестью? – Матсукава усмехнулся. – Чтобы товар был в нужной кондиции, – поправил его Ханамаки. – Слишком старые – плохо переносят транспортировку, слишком молодые – непредсказуемая психика. Оптимальный диапазон – от двадцати пяти до сорока. Восемнадцать и пятьдесят – это крайние точки, только под заказ. – И что, наш нынешний заказ подходит под диапазон? Ханамаки заглянул в досье. – Девушка, от шестнадцати до двадцати двух, – прочитал он. – Не подходит. – И Мизогучи подписал? – Подписал. – Значит, клиент заплатил достаточно, чтобы закрыть глаза на правила. Ханамаки кивнул. Закрыл папку, отложил её в сторону. Потянулся, хрустнув позвоночником. – Киндаичи волнуется, – сказал он. – Он всегда волнуется, когда заказ молодой. – Да, – Ханамаки помолчал. – Помнишь тот случай, два года назад? Девушка, девятнадцать лет. Плакала всю дорогу. Киндаичи потом две недели не разговаривал. – Помню. Куними тогда сказал: «Если не можешь смотреть на них как на груз – уходи». – А Киндаичи не ушёл. – Потому что некуда. Они замолчали. За окном – точнее, за огромными панорамными стёклами, которые заменяли стены в этой комнате – начинало светать. Небо над Токио становилось серым, потом розовым, потом снова серым. – Ещё одно правило, – сказал Ханамаки. – «Не оставлять следов». – Это мы и так знаем. – А знаешь, зачем его добавили? – Чтобы полиция не пришла. – Не только, – Ханамаки повернулся к Матсукаве, посмотрел ему в глаза. – Чтобы те, кто по ту сторону, не могли нас найти. Даже если выживут. Матсукава отвёл взгляд. Взял пустую чашку, повертел в руках, поставил обратно. – Ты когда-нибудь думал о том, что было бы, если бы нас нашли? – спросил он. – Каждый день, – ответил Ханамаки. – И каждый день прихожу к выводу, что нас не найдут. – Уверен? – Нет. Но это единственное, что помогает мне спать по ночам. Между ними на столе стояла пепельница, полная окурков. Танака бы оценил. Танаки здесь не было. – Слушай, – сказал Ханамаки после паузы. – Ты видел, как Яхаба спустился к псу? – Видел. – И что ты об этом думаешь? Матсукава пожал плечами. – Если пёс слушается – значит, метод работает. Мне плевать, кто его кормит. – Ты когда-нибудь спускался в подвал? – Нет. – Я тоже. – Ива не разрешает, – синхронно сказали они и загоготали. – Ива, значит, – за спиной раздался твердый, пахнущий железом, голос. Оба посмотрели друг на друга. – Ой, – хихикнул Ханамаки. – Нам пизда, – констатировал Матсукава. – Пиздище, – кивнул Макки, уже предвкушая слова Хаджиме за спиной. Но вместо "пиздища" им достались только два подзатыльника и ледяное «Работайте». Они замолчали. Кофе в чашках давно остыл. Ночь в небоскребе никогда не была тихой. Даже когда все посетители расходились, даже когда гасли огни в фитнес-залах и СПА-комплексах, здание продолжало жить своей теневой жизнью. На первом этаже дежурный администратор листал книгу учёта. На втором – уборщицы в синих униформах отмывали мраморные полы до зеркального блеска. На двадцать пятом – в кабинете с панорамными окнами Садаюки Мизогучи изучал досье на следующую жертву. Ему было сорок восемь, но выглядел он на все шестьдесят. Седина, жёсткие складки вокруг рта, глаза, которые видели слишком много человеческого мяса, чтобы удивляться чему-то ещё. Он не носил форму клуба – только строгие костюмы, всегда чёрные или тёмно-синие. В кармане пиджака платок, на запястье часы, которые дороже, чем всё оборудование в подвале. Мизогучи не создавал этот бизнес. Он унаследовал его от человека, который умер при странных обстоятельствах, оставив после себя долги, врагов и полдюжины полуживых питомцев в подвале. Тогда Мизогучи было двадцать пять, и он уже знал, что деньги пахнут не так, как говорят в книгах. Деньги пахнут страхом. Он перелистнул страницу. Фотография мужчины лет сорока, дорогой костюм, уверенная улыбка. Должник. Заказан одним из постоянных клиентов – в качестве «наглядного пособия». Мизогучи пометил папку синим стикером. Передаст Иваизуми утром. За стеной кабинета, в приёмной, Матсукава сидел с ноутбуком на коленях и сверял цифры. Три контракта на этой неделе, два – на следующей. Поставки идут стабильно, без задержек. Клиенты довольны. Мизогучи – нет. Мизогучи никогда не был доволен. – Он будет пересчитывать до шести утра, – сказал Ханамаки, входя в комнату с двумя чашками кофе. Одну протянул Матсукаве. – Пока не сойдётся до последней иены. – Ты ему не доверяешь? – Матсукава взял чашку, сделал глоток, поморщился – слишком сладко. – Я не доверяю людям, которые спят по три часа в сутки. У них сносит крышу. – У него крышу снесло лет десять назад. Ханамаки усмехнулся и сел на подоконник. С этажа открывался вид на стоянку – пустую, подсвеченную фонарями. Было сложно разглядеть что-то, но у парня были хорошие очки. Дорогие, с хорошими линзами. Пять машин. Четыре – сотрудников, одна – клиентская. БМВ цвета мокрого асфальта, тонированные стёкла. Ханамаки знал, чья это машина. Все знали. – Киндаичи с Куними сегодня не ночуют? – спросил Матсукава, не поднимая глаз от экрана. – У них выезд. В Осаке. Заберут заказчика из аэропорта и сразу на объект. – А кто с псом? Иваизуми? – Иваизуми заебался. Пёс на Яхабе. Матсукава хмыкнул. – Удачи Яхабе. – Ему не нужна удача, – Ханамаки допил кофе и поставил пустую чашку на подоконник. – Пёс его слушается. Мы до сих пор не поняли, почему. – Может, он ему книжки читает, - усмехнулся Матсукава, а потом посерьезнел. – Я серьёзно. – Я тоже. Ханамаки посмотрел на Матсукаву долгим взглядом. Тот не поднял головы. Между ними повисла пауза – напряжённая, как струна, которую вот-вот перережут. – Когда-нибудь, – тихо сказал Ханамаки. – Этот пёс сорвётся. Не на Яхабу – на кого-то другого. И нам придётся его убить. – Нам – нет. Иваизуми – да. – Какая разница. Матсукава наконец поднял глаза. Посмотрел на Ханамаки поверх очков. В его взгляде не было тепла – только усталость. – Большая, – сказал он. – Потому что если нам придётся – значит, всё пошло не по плану. А у нас всегда есть план. – У Мизогучи есть план. У нас – работа. Матсукава не ответил. Вернулся к цифрам. На минус первом этаже, куда не доходил ни один сигнал сотовой связи, Шигеру Яхаба закончил читать тринадцатую главу. Кьётани сидел у решётки, прижавшись лбом к прутьям. Плюшевая рыба лежала у него на коленях. Глаза закрыты – но Яхаба знал, что он не спит. Просто слушает. Единственный человек, которого Кьётани слушал, не огрызаясь. Яхаба закрыл книгу, заложив страницу пальцем. – На сегодня всё, – сказал он. – Завтра продолжу. Кьётани дёрнул головой. Открыл глаза – жёлтые в тусклом свете лампы. Посмотрел на Яхабу. Не зарычал. – Ещё, – прохрипел он. Голос – не собачий лай. Настоящий голос, сорванный, хриплый, почти мёртвый – но человеческий. Яхаба замер. Кьётани не разговаривал уже три недели. Только рычал, лаял, шипел. А сейчас сказал «ещё». Яхаба медленно, очень медленно открыл книгу снова. – Хорошо, – сказал он тем же ровным, спокойным тоном. – Ещё одну главу. Но потом ты ложишься спать, понял? Кьётани не кивнул. Просто положил голову на прутья и закрыл глаза. Яхаба начал читать. Голос его чуть дрожал – первый раз за всё время. На том же двадцать пятом этаже, где располагалась серверная и кабинет Ханамаки с Матсукавой, Киндаичи Ютаро сжимал в руке планшет и смотрел на маршрут. Осака – Токио. поездка на пять часов, если без пробок. Но с грузом они никогда не ездили по основным трассам. Только объездные, только ночью, только под прикрытием. – Куними, ты готов? – спросил он, не оборачиваясь. С дивана, заваленного подушками, раздался ленивый вздох. – Нет. – А когда будешь готов? – Минут через сорок. Или через год. Не решил ещё. Киндаичи обернулся. Куними лежал на животе, подперев щёку кулаком, и листал что-то в телефоне. Длинные волосы разметались по плечам, глаза полуприкрыты – казалось, он вот-вот заснёт. Киндаичи знал: это обманка. Куними никогда не спал перед выездом. Он просто выглядел расслабленным, а сам уже прокручивал в голове все возможные сценарии: от идеального до самого дерьмового. – Вставай, – сказал Киндаичи. – Машина подана. – Машина всегда подана. Это не повод вставать. – Куними. – Киндаичи. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Куними всё-таки поднялся – медленно, нехотя, как кот, которого согнали с тёплого места. – Веди, – сказал он, зевая. Киндаичи улыбнулся. Быстро – на секунду, но Куними заметил. Он замечал всё, даже когда делал вид, что спит. Они вышли из серверной, прошли мимо лестницы на минус первый. Киндаичи замедлил шаг, когда услышал голос Яхабы, читающего книгу. Прислушался. – ...снежинки падали на землю, таяли, не успевая коснуться асфальта... – Не отвлекайся, – бросил Куними, дёрнув его за рукав. – Нам в Осаку, а не в подвал. Киндаичи кивнул и ускорился. Куними бросил короткий взгляд в сторону лестницы. На его лице ничего не отразилось. Но в голове уже щёлкнул переключатель: «Яхаба читает псу Мураками. Значит, пёс не рычал. Значит, состояние стабильное. Значит, ближайшие два дня можно не волноваться о внеплановых инцидентах». Куними запомнил это. Убрал в дальний ящик памяти, чтобы достать, если понадобится. В гараже царил полумрак. Синдзи Ватари сидел на капоте своей машины – той самой скрытной малышки, которая никогда не подводила в экстренных ситуациях. – Куда намылились? – спросил он, когда Киндаичи и Куними появились в проёме двери. – Осака, – ответил Киндаичи. – Встретить клиента. – Кошечку или собачку? – Не твоё дело. Ватари ухмыльнулся. Спрыгнул с капота, потянулся, хрустнув позвоночником. – А я в Мияги мотаюсь. Иваизуми сказал, забрать кое-кого и быстро назад. Куними поднял бровь. – Сбежавшую? – Ага. Баба оказалась шустрее, чем мы думали. Но Иваизуми нашёл. Теперь моя очередь. – Осторожнее там, – бросил Куними, открывая дверь своей машины – чёрной Toyota Crown, неприметной, почти невидимой в потоке. Ватари хмыкнул. – Когда это я был неосторожным? – Месяц назад, – ответил за Куними Киндаичи. – Когда тебя за жопу почти поймали. Тебе повезло, что она маленькая. – Звучит по-гейски, – Ватари поймал на себе неодобрительные взгляды и закатил глаза. – Да всё-всё, молчу. Они сели в машину. Ватари помахал им рукой, дождался, пока задние габариты скроются за поворотом, и вернулся к своему авто. В салоне пахло кожей и энергетиками. Ватари включил зажигание, вывел на экран навигацию – Мияги, пять часов. Потом открыл бардачок, достал папку с досье на беглянку. Женщина, сорок пять лет, светлые волосы, худая. Фотография – паспортная, неживая. Ватари посмотрел на неё несколько секунд, закрыл папку и убрал обратно. – Поехали, – сказал он сам себе. Машина вылетела из гаража, ввинчиваясь в ночную тьму. Тем временем в подвале Яхаба дочитал четырнадцатую главу. Кьётани не спал, но и не рычал. Сидел неподвижно, с закрытыми глазами, и дышал ровно. – Я ухожу, – сказал Яхаба, поднимаясь. – Завтра приду. Постарайся не биться головой о стену, пока меня нет. Кьётани не ответил. Яхаба взял контейнеры – пустые, почти чистые, и направился к лестнице. – Яхаба, – вдруг сказал Кьётани. Яхаба остановился. Обернулся. Кьётани открыл глаза. В них – не тьма, не агрессия. Что-то другое. Что-то, что Яхаба не видел уже очень давно. – Там, в книге... тот пар-р-рень... он нашёл ту девушку? Яхаба помедлил. – Нет, – сказал он честно. – Не нашёл. Кьётани отвернулся к стене. – Глупая книга, – прохрипел он. Яхаба ничего не ответил. Просто поднялся наверх, закрыл за собой дверь и прислонился к ней лбом. Руки дрожали. Не от страха. От чего-то другого. На двадцать восьмом этаже «Blue Castle», в личных апартаментах Ойкавы Тоору, горел только ночник. Ойкава сидел в кресле у окна, смотрел на огни ночного города и гладил большим пальцем кожаный ремешок часов. В комнату вошёл Иваизуми. Бесшумно, как всегда. Встал у двери. – Нашли? – спросил Ойкава, не оборачиваясь. – Да. Ватари выехал. – Хорошо. Пауза. – Ты видел Яхабу, когда спускался? – спросил Ойкава. – Видел. Он читал псу книгу. – И? – И пёс слушал, – улыбнулся он сам себе. – В камере было необычно тихо. Ойкава наконец повернулся. Посмотрел на Иваизуми долгим, изучающим взглядом. – Как думаешь, это надолго? – Не знаю, – ответил Иваизуми. – Но пока работает – пусть работает. Ойкава кивнул. Отвернулся к окну. – Мизогучи сказал, что через два дня бой. Ты подготовишь пса. – Подготовлю, – кивнул Иваизуми. – И чтобы без сюрпризов. – Без сюрпризов. – И иди умойся. А то как свинка, – Тоору кивнул на руки парня. Ойкава замолчал. Иваизуми понял, что разговор окончен, и вышел, прикрыв за собой дверь. В коридоре он столкнулся с Матсукавой, который нёс новую папку с отчётами. – Он в хорошем настроении? – спросил Матсукава, кивнув на дверь. – Он в нормальном, – ответил Иваизуми. – Для него. – Понятно. Матсукава постучал и вошёл. Иваизуми остался в коридоре один. Посмотрел на свои руки – грубые, в шрамах, на костяшках – засохшая кровь, не его. Он прошёл к себе, в комнату этажом ниже, снял водолазку, посмотрел в зеркало на татуировки – волк на левом предплечье, цепь на правом. Старые, ещё с восемнадцати лет. Иваизуми никогда не жалел о них. Как и о том, чем занимался. Но сейчас, когда он вспомнил глаза Кьётани – не дикие, не звериные, а те, что смотрели на Яхабу, когда тот читал книгу... что-то кольнуло в груди. Он выключил свет и лёг спать. Через несколько часов у него начинался новый день.