Маска вседозволенности

Киндаичи заглушил двигатель за десять минут до рассвета. Они стояли в узком переулке между двумя старыми зданиями, фасады которых были скрыты строительными лесами. Отсюда, из тени, открывался хороший обзор на служебный вход концертного зала – массивную металлическую дверь, выкрашенную в чёрный цвет, с маленьким глазком и кодовым замком. Чуть выше, на уровне второго этажа, горела тусклая лампа, которая освещала площадку для курения. Киндаичи выключил фары, потом и габариты. В салоне стало темно – только слабый свет от приборной панели подсвечивал его лицо снизу, делая его старше и жёстче. – Час пик, – сказал Куними с пассажирского кресла. Он не открывал глаз. – Какой час пик? Пять утра? – У моделей. Они встают рано, чтобы выглядеть красиво. Спят по три часа, пьют только воду и ненавидят всю эту жизнь. Киндаичи посмотрел на него. – Откуда ты знаешь? – Читал. Статьи всякие, – Куними наконец открыл глаза, потянулся, хрустнув шеей. – Модели – это такой же товар, только добровольный. Их тоже продают. Только за деньги, которые они сами получают. – А потом тратят на психологов. – И на пластических хирургов. Киндаичи усмехнулся. Усмешка вышла короткой, почти беззвучной. Он взял планшет, пролистал досье в который раз. Девушка шестнадцать – двадцать лет. Светлые волосы. Хрупкое телосложение. Фотография – паспортная, неживая, как у всех. Но на этот раз он всё-таки попытался запомнить лицо. На случай, если придётся искать в толпе. Светлые волосы. Маленький нос. Тонкие губы. Взгляд в камеру – испуганный или просто уставший. Киндаичи не мог понять. – Ты пялишься на её фото уже пять минут, – заметил Куними. – Это не поможет. – А что поможет? – Ничего. Просто будь готов ко всему. Киндаичи выключил планшет, положил на торпедо. Посмотрел в лобовое стекло – на чёрную дверь, которая не подавала признаков жизни. – Может, она вообще не придёт, – сказал он. – Придёт. Заказы не отменяют просто так. – А если клиент ошибся адресом? – Тогда мы поедем домой и будем спать до вечера. Но ты же знаешь – так не бывает. Киндаичи знал. Так никогда не бывало. Они ждали. Минуты тянулись медленно. Киндаичи слушал, как тикает двигатель, остывая после долгой дороги, и как где-то вдалеке, за домами, просыпается город – сначала редкие машины, потом голоса, потом лязг мусорных баков, которые выкатывают на тротуары. В небе над крышами светлело. Серый рассвет подкрадывался незаметно, вымывая темноту из углов и делая тени длиннее. Куними достал из бардачка термос с кофе – он всегда брал термос в дальние поездки – и налил в пластиковую крышку. Протянул Киндаичи. – Держи. – Не хочу. – Пей. У тебя вид как у покойника. Киндаичи взял, отхлебнул. Кофе был горьким, слишком горячим и обжигал язык. Но он сделал ещё глоток. Потом ещё. – Слушай, – сказал Куними. – А если она не одна? Если с ней кто-то? – Заберём с тем, кто с ней. – А если это полиция? Киндаичи повернул голову, посмотрел на Куними в полумраке. – Откуда здесь полиция? – Понятия не имею. Но я просчитываю варианты. – У тебя всегда самый пессимистичный вариант. – Потому что он самый реалистичный. Киндаичи не ответил. Допив кофе, он вернул крышку Куними и снова уставился на чёрную дверь. За ней что-то изменилось. Свет в глазке погас, потом зажёгся снова. Кто-то возился с замком. – Есть кто-то, – сказал Киндаичи. Они замерли. Дверь открылась. Из неё вышел мужчина в чёрном костюме – охранник, судя по наушнику и рации на поясе. Он огляделся, зевнул, достал пачку сигарет и закурил, прислонившись к косяку. – Один, – прошептал Куними. – Вижу. – Может, он знает, где наша? – Спросим, если никто не выйдет. Они снова замолчали. Охранник курил медленно, с наслаждением, выпуская дым в серое небо. Потом бросил бычок на асфальт, затоптал и скрылся за дверью. – Пора, – сказал Киндаичи. – Куда? – Внутрь. Мы не можем ждать вечно. Куними вздохнул, потянулся, хрустнул пальцами. – Ладно. Только без глупостей. – Какие глупости? Мы просто зашли посмотреть. – На показ мод. В пять утра. – У них предпоказ. Ранний. Для своих. Куними посмотрел на Киндаичи долгим взглядом, потом кивнул. – Ты идиот, – сказал он. – Но я с тобой. Они вышли из машины, воздух был холодным и влажным – за ночь прошёл небольшой дождь, и теперь асфальт блестел, отражая бледное небо. Где-то за углом чирикнула птица. Киндаичи поправил куртку, накинул капюшон, хотя это вряд ли помогало – его лицо всё равно было видно. Они пересекли переулок, остановились у чёрной двери. Киндаичи подергал ручку – заперто. – Кодовый замок, – сказал Куними. – Знаешь код? – Нет. – Тогда как мы войдём? Киндаичи достал телефон, набрал номер, который дал им координатор. Трубку взяли после второго гудка. – Мы на месте, – сказал Киндаичи. – Дверь закрыта. – Код 4912, – ответили на том конце голосом Ханамаки. – И поторопитесь. Показ начинается через полчаса. Киндаичи сбросил вызов, набрал код. Замок щёлкнул. Они вошли. Внутри было темно и пахло пылью, старым деревом и чем-то сладким – может быть парфюмом, который растекался по коридорам с верхних этажей. Киндаичи остановился, давая глазам привыкнуть к полумраку. Куними замер рядом. Коридор был длинным, с бетонными стенами и голыми лампочками под потолком, которые горели через одну. Слева – пожарная лестница, справа – лифт с табличкой «Только для персонала». – Нам куда? – спросил Куними. – Наверх. Показ на втором этаже. Они пошли к лестнице. Шаги гулко отдавались от стен, и Киндаичи старался ступать тише, но это не помогало – бетон усиливал каждый звук. Поднялись на второй этаж. Здесь было светлее: белые стены, высокие потолки, вдоль коридора – раздвижные двери из матового стекла. За одной из них – голоса. Много голосов. Женских, взволнованных, быстрых. Киндаичи приоткрыл дверь, заглянул внутрь. Гримёрка. Огромная комната, заставленная столами с зеркалами и лампочками по краям. За столами сидели девушки – молодые, красивые, худые, как тростинки. Кто-то красил губы, кто-то поправлял причёску, кто-то просто сидел с закрытыми глазами, пока стилист наносил тональный крем. – Светлые волосы, – прошептал Куними. – У половины. – Ищи ту, что на фото. – У неё на фото лицо как у всех. Киндаичи не ответил. Он скользил взглядом по лицам, по плечам, по рукам – искал ту, что выглядела моложе остальных. Но они все выглядели молодыми. Все выглядели на шестнадцать – двадцать. – Нам нужен список, – сказал Куними. – Или имя. – Хитока. Я тебе уже сто раз сказал, – Киндаичи выдохнул, запустил руку в волосы. – Давай пройдёмся по коридору. Может, она не в гримёрке. Может, в другой комнате. – В другой комнате – туалет. Ты хочешь заглядывать в женский туалет? – Если придётся. Куними закатил глаза, но не возразил. Они вышли в коридор, пошли дальше. Мимо склада с одеждой – вешалки платьев, коробки с обувью, стойки с аксессуарами. Мимо комнаты отдыха – диваны, пустые стаканы, запах кофе. Мимо комнаты, за дверью которой кто-то рыдал – громко, взахлёб. – Слышишь? – спросил Куними. – Да. – Может, она? – Слишком старая. По голосу – не меньше тридцати. – Ты определяешь возраст по голосу? – Я определяю по звуку. У молодых другой тембр. Куними хмыкнул, но спорить не стал. Они дошли до конца коридора, где у стены стоял стол с разложенными папками и планшетами. Над столом висело расписание – имена моделей, номера выходов, пометки карандашом. Киндаичи остановился, начал листать. – Что ты ищешь? – спросил Куними. – Фамилию. Если у них есть список участниц, мы можем сверить с нашей. – У нас нет фамилии. – Зато есть фото. Я запомнил лицо. – Ты сказал, что не запоминаешь лица. – А сегодня запомнил. Куними посмотрел на него с удивлением. Киндаичи не поднял глаз. Он перелистывал страницы расписания, пока не нашёл страницу с фотографиями. Несколько десятков маленьких цветных изображений – лица, имена, рост, параметры. – Светлые волосы, – бормотал Киндаичи. – Шестнадцать – двадцать. Хрупкое телосложение. Его палец скользил по строчкам. Вот – девушка с каре, восемнадцать лет. Не она. Вот – длинные волосы, но глаза слишком большие, не те. Вот – улыбается, а на фото в досье она не улыбалась. – Не она, – бормотал Киндаичи. – Не она. Не она. – Дай посмотрю, – Куними забрал планшет, начал листать сам. – А эта? Светлые волосы, худенькая... – Нет. У той волосы длиннее. – Может, она их подстригла? – Зачем модели стричься перед показом? Куними пожал плечами. – Ладно, – сказал Киндаичи. – Идём дальше. Может, она на сцене. – Показ ещё не начался. – Тогда в туалете. Они развернулись и пошли обратно по коридору. Проходя мимо гримёрки, Киндаичи снова заглянул внутрь. Теперь в комнате стало тише – стилисты закончили, модели сидели неподвижно, боясь смазать макияж. Кто-то листал телефон, кто-то смотрел в зеркало, кто-то просто ждал. И тут он её увидел. В дальнем углу, у окна, спиной к нему – девушка со светлыми, завитыми в кудри волосами, собранными в низкий хвост. Она была одета в белый халат, как у всех моделей, но её силуэт казался меньше, чем у остальных. Хрупкая. Почти детская. – Я нашёл, – сказал Киндаичи. Куними подошёл, выглянул из-за его плеча. – Та, что у окна? – Да. – Уверен? – Нет. Но похожа. Они зашли в гримёрку. Никто не обратил на них внимания – модели были заняты собой, стилисты ушли, охрана осталась внизу. Киндаичи прошёл через комнату, стараясь не смотреть по сторонам, и остановился в паре метров от девушки. Она почувствовала его взгляд. Повернулась. И Киндаичи понял – не она. Не те глаза. Не тот нос. Не та форма губ. – Извините, – сказал он. – Ошибся. Девушка кивнула, отвернулась. Киндаичи вернулся к Куними. – Не она. – Тогда кто? – Я не знаю. Но этой нет в списке. – Может, её ещё нет? Может, она опаздывает? – А может, её вообще здесь никогда не было. Куними вздохнул, прислонился к стене, скрестив руки на груди. – Мы обыскали всё. Остался только третий этаж. – Там администрация. – Значит, идём в администрацию. Они вышли из гримёрки и направились к лестнице. Третий этаж оказался другим – не коридоры, а просторный холл с кожаными диванами, стеклянными столиками и огромной люстрой под потолком. В углу стояла стойка ресепшена, за ней – молодая женщина в строгом костюме. – Мы по поводу участницы, – сказал Киндаичи, подходя к стойке. – Нам нужно найти одну девушку. Светлые волосы, хрупкая, около семнадцати. Женщина подняла брови. – Вы из прессы? – Нет. Мы организаторы. – Киндаичи показал пропуск – поддельный, но на вид качественный. – Нам сказали, что она должна быть здесь. Но мы не можем её найти. – Как её имя? Киндаичи замялся. – Хитока. Есть еще фото. – Покажите. Он достал телефон, открыл досье, показал фото. Женщина посмотрела, покачала головой. – Такой нет в списке. Вы уверены, что она участвует в нашем показе? – Нам сказали, что да. – Кто сказал? – Клиент. Женщина поджала губы, но ничего не сказала. Вернула телефон. – Извините, ничем не могу помочь. Киндаичи убрал телефон, кивнул и отошёл от стойки. Куними ждал у лифта. – Никого, – сказал Киндаичи. – Значит, ложный след. – Или она уже ушла. – Отсюда? В пять утра? Киндаичи не ответил. Он смотрел на дверь административного кабинета – белую, с табличкой «Закрыто». – Пойдём, – сказал он. – Последний раз проверим первый этаж. Они спустились по лестнице. Первый этаж был почти пустым – только охранник у входа и пара уборщиц с вёдрами. Киндаичи прошёл вдоль стен, заглянул во все двери – склад, котельная, туалет. Никого. – Её здесь нет, – сказал он. – Тогда кто заказал? – спросил Куними. – Зачем нас сюда отправили? Киндаичи остановился. Посмотрел на папку в своих руках – на досье, которое он держал всю дорогу. – Дай сюда, – сказал Куними и взял папку. Он открыл её, пролистал. Дошёл до страницы с фотографией. Посмотрел. Потом снова. – Киндаичи. – Что? – Посмотри на имя. – Ну? Хитока, ничего не изменилось. – Точно? Киндаичи подошёл, заглянул через плечо Куними. Действительно. На месте, где было имя, виднелся маленький прямоугольник белой бумаги. Аккуратно наклеенный, почти незаметный. Куними поддел его ногтем. Бумага отклеилась. Под ней было другое имя. Напечатанное. Официальное. Настоящее. – Мадока, – прочитал Куними вслух. Киндаичи замер. – Что? – Здесь написано «Мадока». Не Хитока. Мадока. Киндаичи выхватил папку, прочитал сам. Перевернул страницу. Посмотрел на фото – на женщину с паспортным лицом. Светлые волосы. Худая. – Это не девушка, – сказал он. – Это взрослая женщина. – И она должна быть здесь, – добавил Куними. – На показе. Как модель. Или как гостья. – Или как звезда. Они переглянулись. – Досье подменили, – сказал Киндаичи. – Или перепутали. – Нас отправили за ребёнком, а должны были отправить за матерью. Куними забрал папку, закрыл её. – Звони Ханамаки, – сказал он. – Скажи, что мы нашли. Киндаичи достал телефон, набрал номер. – Алло, – ответил Ханамаки сонным голосом. – Что случилось? – В досье ошибка, – сказал Киндаичи, зажимая телефон между ухом и плечом. – Вы отправили нас не по тому адресу. – В каком смысле? – Имя заклеено. Под ним – другое. Мы должны были искать не девушку, а женщину. Мадоку. В трубке повисла тишина. Потом Ханамаки выругался – негромко, но отчётливо. – Ждите, – сказал он. – Я сейчас проверю. Киндаичи сбросил вызов. Посмотрел на Куними. Тот стоял, прислонившись к стене, и смотрел в потолок. – Кто это сделал? – спросил Куними. – Я ебу? – Но кто-то же переклеил имя. Специально. – Значит, кто-то хотел, чтобы мы приехали сюда. А не в Мияги. – А кто в Мияги? Киндаичи задумался. – Ватари, – сказал он. Они снова переглянулись. – Ватари поехал за женщиной, – сказал Куними. – А должен был за девушкой. – А мы – за девушкой, а должны за женщиной. – Кто-то перепутал досье. – Или подменил намеренно. Они замолчали. За окном начинался настоящий рассвет – розовый, золотой, почти праздничный. Но Киндаичи его не видел. Он смотрел на папку в своих руках и думал о том, что сейчас Ватари, наверное, стучится в дом, где живёт семнадцатилетняя девочка. И её никто не предупредил.

***

На привычном двадцать пятом этаже «Blue Castle» Ханамаки смотрел на экран телефона и не верил своим глазам. – Они что, серьёзно? – спросил он вслух. Матсукава, сидевший напротив, поднял голову от монитора. Пятая чашка кофе за ночь стояла перед ним, уже холодная, с плёнкой на поверхности, которую он машинально отодвинул в сторону, когда Ханамаки начал разговор. – Кто? – спросил Матсукава. – Киндаичи. Говорит, имя в досье заклеено. – В каком смысле – заклеено? – В прямом. Белая бумажка. Сверху – одно имя, под ней – другое. Матсукава зевнул, потёр переносицу под очками. Ему хотелось спать – не просто хотелось, а физически ломило глаза, и каждое движение давалось с трудом. Но он заставил себя сосредоточиться. – Какие имена? – спросил он. – Сверху было «Хитока». Под ним – «Мадока». Матсукава замер. Пару секунд он переваривал информацию, потом медленно выпрямился на стуле. – Мадока? – переспросил он. – Это же… – Да, – кивнул Ханамаки. – Взрослая. Сорок пять лет. Светлые волосы. Худая. – А Хитока? – Девушка. Семнадцать лет. Те же приметы. – Дочь? – Судя по фамилии – да. Ячи обе. Матсукава снял очки, протёр стёкла краем футболки. Это была нервная привычка, от которой он никак не мог избавиться – в моменты стресса он начинал протирать очки, даже если они были идеально чистыми. – Кто оформлял досье? – спросил он. – Я, – Ханамаки неловко отвел взгляд. – Ты помнишь, какие имена вбивал? – Помню. Я вбивал «Мадока» для Осаки и «Хитока» для Мияги. – Ханамаки посмотрел на Матсукаву в упор. – Вбивал правильно. – Значит, подменили уже после. – Или переклеили бумажные версии. Они замолчали. В комнате было тихо – только гудели серверы за стеной и где-то далеко, этажом ниже, слышались шаги ночной уборщицы. Ханамаки встал, подошёл к окну. За стёклами начинался рассвет – небо над Токио становилось фиолетовым, потом розовым, потом золотым. Огни города гасли один за другим, уступая место дневному свету. – Надо звонить Ойкаве, – сказал он. – Сейчас? – Матсукава посмотрел на часы. – Полшестого утра. – Он просил докладывать о любых странностях. – Он просил не будить его раньше восьми. – Это странность, Матсукава. Не обычная, а серьёзная. Матсукава вздохнул, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. – Звони, – сказал он. – Но я умываю руки. – Ты всегда умываешь руки, когда дело касается Ойкавы в плохом настроении. – Потому что я умный. Ханамаки усмехнулся, но улыбка вышла нервной. Он набрал номер. На двадцать восьмом этаже, в личных апартаментах Ойкавы Тоору, было темно, прохладно и тихо. Шторы опущены. Кондиционер работает на минимальной мощности, поддерживая идеальную температуру – двадцать два градуса, ни больше ни меньше. На тумбочке у кровати – стакан воды, флакон с парфюмом и пульт от телевизора, которым Ойкава никогда не пользовался. Сам Ойкава лежал на спине, раскинув руки, и, казалось, спал. Его дыхание было ровным, лицо – расслабленным, без той вежливой, холодной улыбки, которая не трогала глаз. Но когда телефон завибрировал на прикроватной тумбочке, он открыл глаза мгновенно. Без сонной мути, без замешательства – просто щёлкнул переключатель, и он проснулся. Он взял телефон, посмотрел на экран. Ханамаки. Полшестого утра. – Слушаю, – сказал Ойкава. Голос был хрипловатым – единственный признак того, что он только что спал. – Ойкава-сан, у нас проблема. – Какая? – Досье перепутаны. Киндаичи с Куними в Осаке ищут девушку, а должны искать женщину. Ватари в Мияги – наоборот. Ойкава сел на кровати. Провёл рукой по волосам – укладка, конечно, сбилась, но это было не страшно. Он всё равно собирался принимать душ и приводить себя в порядок. – Кто оформлял? – спросил он. – Ханамаки. Но он говорит, что вбивал правильно. – Я не спрашиваю, кто виноват. Я спрашиваю, что сейчас происходит. – Киндаичи и Куними на месте. Они обнаружили, что имя в досье заклеено. Сейчас ждут дальнейших указаний. Ойкава замолчал. Он смотрел на свои руки – тонкие пальцы, ухоженные ногти, ни одного шрама. Белые перчатки лежали на тумбочке, свернутые аккуратно, как хирургические. – Пусть ждут, – сказал он. – Я разберусь. – Что сказать Ватари? – Ватари пусть тоже ждёт. Ничего не предпринимает, пока я не позвоню. – Понял. Ойкава сбросил вызов, положил телефон на тумбочку и встал. Он прошёл в ванную – отдельную комнату, отделанную белым мрамором с золотыми вкраплениями. Здесь было светло, чисто и пахло мятой – эфирное масло, которое он добавлял в увлажнитель воздуха каждое утро. Ойкава встал перед зеркалом. Посмотрел на своё отражение – идеальная кожа, тонкие черты лица, тени под глазами, которые он замаскирует тональным кремом. Он не был красавчиком в классическом смысле – он был красивым той особенной, хрупкой красотой, которая заставляла людей смотреть на него дольше, чем следовало. Он включил воду. Тёплую, не горячую. Пока вода стекала по лицу, он думал. Кто мог переклеить бумажку? Матсукава? Ханамаки? Нет, эти двое слишком умные, чтобы подставляться. Киндаичи? Куними? Зачем? У них нет мотива. Ватари? Он вообще не работает с бумагами. – Кто-то извне, – прошептал Ойкава, вытирая лицо полотенцем. – Кто-то, у кого есть доступ к досье. Он посмотрел в зеркало. Капли воды стекали по шее, исчезали за воротником халата. – Или кто-то внутри. Он начал приводить себя в порядок – не спеша, методично, как делал каждое утро. Сначала тональный крем – тонким слоем, чтобы скрыть синяки под глазами. Пудра – только на Т-зону, чтобы не блестело. Тушь – одно движение, второе, третье. Он не красил ресницы, потому что они и так были длинными – просто придавал им форму, делал взгляд более выразительным. Потом укладка. Ойкава любил свои волосы. Густые, послушные, с естественным блеском. Он укладывал их специальной пенкой – не той, что продаётся в супермаркетах, а той, которую привозят из Парижа по индивидуальному заказу. Каждая прядь лежала так, как нужно. Ни одного лишнего волоска. – Ты сегодня красивее обычного, – сказал он своему отражению. Отражение не ответило. Он вернулся в спальню, выбрал костюм – тёмно-синий, с узкими лацканами, идеально сидящий по фигуре. Белая рубашка, запонки с инициалами. Туфли – чёрные, лакированные, начищенные до зеркального блеска. Перчатки. Он надел их последними – сначала на правую руку, потом на левую. Кожа тонкая, как вторая кожа. Чувствительная. Он мог нажать на спусковой крючок, не снимая их. Мог пожать руку важному клиенту. Мог коснуться лица плачущей жертвы. Он предпочитал не касаться. Ойкава взял телефон, набрал номер Ханамаки. – Я в кабинете через десять минут, – сказал он. – Приготовь оба досье. Оригиналы. – У нас нет оригиналов. – Тогда найди. Он сбросил вызов. Ханамаки оставалось только лишь вздохнуть и покачать головой. – Он хочет оригиналы. – У нас их нет, – повторил Матсукава. – Мы работаем с копиями. – Я ему сказал. – И что он? – Сказал найти. Матсукава закрыл лицо руками. Потёр глаза, потом лоб, потом щёки. – Оригиналы у Мизогучи, – сказал он. – В сейфе. – Ты хочешь идти к нему? В шесть утра? – А ты хочешь, чтобы Ойкава пришёл и спросил их лично? Ханамаки вздохнул. Посмотрел на свои руки – на татуировку на шее, которая начинала чесаться, когда он нервничал. Он потёр её, но не помогло. – Ладно, – сказал он. – Иду. – Удачи. – Мне нужен не удача. Мне нужны ключи. Матсукава порылся в столе, достал связку с несколькими карточками-ключами. – Уровень доступа – четвёртый, – сказал он. – Только для кабинетов. Сейф сам не откроется. – Значит, придётся будить и Мизогучи. – Тогда тебе точно нужна удача. Ханамаки взял ключи, вышел. В коридоре было тихо – только гудели лампы дневного света и где-то на лестнице слышались шаги. Он прошёл к лифту, нажал кнопку вызова. Ждал. Лифт приехал почти сразу – пустой, с зеркальными стенами, в которых Ханамаки увидел своё отражение. Уставшее лицо, круглые очки, тёмные круги под глазами. Он редко спал больше четырёх часов за ночь, и сегодняшняя ночь не была исключением. – Двадцать девятый, – сказал он. Лифт поехал вверх. На двадцать девятом этаже, в кабинете Мизогучи, горел свет. Ханамаки не знал, спал ли Мизогучи вообще. В любое время дня и ночи он мог зайти в кабинет и застать тренера за работой – за бумагами, за планшетом, за телефонными переговорами с клиентами из других часовых поясов. Он постучал. – Войдите, – раздалось изнутри. Мизогучи сидел за столом в том же костюме, что и вчера – чёрный, строгий, без единой складки. Перед ним лежали пять папок – заказы на следующую неделю. Он перечитывал их, делал пометки карандашом. – Ханамаки, – сказал он, не поднимая головы. – Ты рано. – Ойкава-сан просил оригиналы досье на Ячи. Мизогучи поднял глаза. Холодные, светлые, за толстыми стёклами очков. – Зачем? – Обнаружена ошибка. Имена перепутаны. Мизогучи отложил карандаш. Снял очки, протёр их салфеткой – той самой, что всегда лежала в нагрудном кармане. – Какая ошибка? – В досье, которые отправили Киндаичи и Ватари, имена заклеены. Сверху – не те, снизу – настоящие. Мизогучи молчал несколько секунд. Потом встал, подошёл к сейфу, вмонтированному в стену за креслом. Достал ключ, открыл. Внутри – пачки наличных, несколько флешек и две папки. Он достал их, положил на стол. – Оригиналы, – сказал он. – Смотри. Ханамаки открыл первую. Мадока Ячи. Сорок пять лет. Светлые волосы. Худая. Фотография – натянутая улыбка, прищуренные глаза и красная помада на губах. Открыл вторую. Хитока Ячи. Семнадцать лет. Светлые волосы. Хрупкое телосложение. Фотография – школьная, с бантом в волосах. – Всё правильно, – сказал Ханамаки. – В оригиналах имена не перепутаны. – Значит, перепутали в копиях. – Или подменили. Мизогучи снова сел за стол. Надел очки. – Кто имел доступ к копиям? – Матсукава, я, Киндаичи, Куними, Ватари. Ещё Иваизуми. И... – Ханамаки замялся. – И? – И Укай. Когда был здесь. Мизогучи усмехнулся. Усмешка вышла короткой, почти незаметной – только уголок губ дёрнулся. – Укай ушёл десять лет назад, – сказал он. – Вряд ли он. – А кто тогда? – Подумай, Ханамаки. У тебя есть доступ к камерам? – Да. – Посмотри, кто заходил в серверную в последние сутки. Ханамаки кивнул. – Сделаю. Он взял оригиналы папок, закрыл сейф, вышел. В лифте он посмотрел на фотографию Хитоки – школьное фото, бант в волосах, испуганные глаза. Девочка. Обыкновенная девочка, которая сейчас, наверное, спит в своей кровати в Мияги, не зная, что какой-то псих переклеил её имя в досье и теперь к её дому едет Ватари. – Прости, – прошептал Ханамаки. Лифт остановился на двадцать пятом. Матсукава ждал у мониторов. – Ну что? – спросил он, когда Ханамаки вошёл. – Оригиналы не перепутаны. Кто-то подменил копии. – И теперь Ватари едет к девушке, а Киндаичи – к женщине. – Именно. Матсукава повернулся к монитору, вывел карту с маршрутами. Две точки – одна приближалась к Мияги, другая застыла в Осаке у концертного зала. – Что будем делать? – спросил он. – Ждать Ойкаву. Он сказал, что разберётся. – А если не разберётся? Ханамаки посмотрел на Матсукаву долгим взглядом. – Тогда нам всем пизда, – сказал он. Матсукава кивнул, словно только и ждал этого подтверждения. – Я заварю свежий кофе, – сказал он. – Будешь? – Угу. Матсукава встал, пошёл к кофемашине. Ханамаки остался сидеть перед мониторами, глядя на две точки на карте. Одна – в Осаке, у концертного зала. Там Киндаичи и Куними ждут, пока он скажет, что делать. Вторая – на трассе, в нескольких часах от Мияги. Там Ватари, который не знает, что его ждёт не женщина, а испуганная девочка. – Кто это сделал? – прошептал Ханамаки. Никто не ответил. За окном вставало солнце.

***

В отеле «Карасуно» утро началось не с кофе. Оно началось с того, что Хината ворвался в холл через чёрный вход, сбив с ног стойку с рекламными буклетами, и заорал: – МЫ НЕ ОПОЗДАЛИ! Кагеяма, зашедший следом, молча перешагнул через разлетевшиеся бумажки и направился к ресепшену, где его уже ждал Энношита с вечным выражением «я слишком стар для этого дерьма» на лице. – Вы опоздали, – сказал Энношита, даже не глядя на часы. – НА СКОЛЬКО?! – Хината подбежал к стойке, упёрся в неё кулаками и задышал так, будто только что пробежал марафон. Что, впрочем, было близко к истине – они с Кагеямой действительно бежали последние три квартала, потому что проспали, потому что Хината забыл завести будильник, потому что Кагеяма надеялся на Хинату, а Хината – на Кагеяму. В итоге не надеялся никто. – На сорок минут, – ответил Энношита. – ЭТО НЕ ОПОЗДАНИЕ! – Это пиздец, – поправил его Кагеяма, вешая куртку на вешалку. – Не ори. – Я НЕ ОРУ! – орал Хината. – Орёшь. – ЗАТКНИТЕСЬ ОБА, – раздалось из коридора, ведущего в зону отдыха. Оттуда вышел Дайчи – в тренировочных штанах и футболке с логотипом отеля, с мокрыми волосами, явно только что из душа. Он держал в руке кружку с кофе и смотрел на Хинату так, будто тот уже сломал что-то ценное. – Вы опоздали, – повторил Дайчи голосом, не терпящим возражений. – Энношита-сан уже сказал, – буркнул Кагеяма. – И что вы ответили? – Что это не опоздание, – встрял Хината. – Это опоздание, – Дайчи сделал глоток кофе. – Знаете, что бывает с теми, кто опаздывает? – Вы их скармливаете питомцам? – с надеждой спросил Хината. Дайчи поперхнулся. – Что? Нет! – он откашлялся, вытер губы тыльной стороной ладони. – Они моют посуду. Всю. Вручную. Без посудомоечной машины. У Хинаты вытянулось лицо. Кагеяма, наоборот, кивнул – мол, справедливо. – Посуда уже чистая, – влез Энношита. – Я вчера всё перемыл. – Тогда будут мыть её снова, – отрезал Дайчи. – Пока не заблестит. Он развернулся и ушёл обратно в коридор, оставив Хинату с открытым ртом и Кагеяму, который уже засучивал рукава. – Я помогу, – сказал Киношита Хисаши, выходя из-за угла с охапкой чистых полотенец. Хисаши был незаметным – среднего роста, с короткой стрижкой и вечно серьёзным лицом. Он редко говорил первым, но всегда оказывался там, где нужен. Сейчас он направился к кухне, даже не спросив, что случилось. – Он что, экстрасенс? – спросил Хината. – Он просто нормальный человек, – ответил Кагеяма. – В отличие от тебя. – КАКОЙ НАХЕР НОРМАЛЬНЫЙ?! ОН ИЗ-ЗА УГЛА ВЫШЕЛ! – Люди выходят из-за угла, Хината. Это не магия. – А вот хер там! Энношита вздохнул и потёр переносицу. Он вообще часто так делал, когда Хината с Кагеямой начинали перепалку – словно пытался поймать пальцами надвигающуюся мигрень. – Идите на кухню, – сказал он устало. – И не вздумайте драться. Я не буду оттирать кровь от кафеля. – Это он первый начинает! – ткнул пальцем в Кагеяму Хината. – Я вообще ничего не делал, – ответил тот, не повышая голоса. – ТЫ ДЫШИШЬ! – Это преступление? – В моём мире – да! Кагеяма открыл рот, чтобы ответить что-то убийственное, но в этот момент из лифта вышли Сугавара с Асахи. Суга был в своём обычном фартуке, поверх которого накинут кардиган – утренний холод давал о себе знать даже в отеле. Он выглядел свежим, будто спал не три часа, а все восемь. Асахи – наоборот, выглядел так, будто не спал вовсе. Под глазами залегли тени, длинные волосы были собраны в небрежный пучок, из которого то и дело выбивались пряди. А на поводке у Асахи шёл Нишиноя. Ошейник – кожаный, с металлическими заклёпками – сидел на шее Юу плотно, но не врезался в кожу. Поводок был длинным, почти три метра, чтобы Нишиноя мог двигаться относительно свободно. Но сейчас он не двигался – сидел на полу рядом с Асахи и смотрел на Хинату горящими глазами. – Нишиноя, тихо, – сказал Асахи мягко. Нишиноя не зарычал. Он просто смотрел. И улыбался. Улыбка была кривой, почти безумной – но, в отличие от многих других сотрудников отеля, Хината её не боялся. – НОЯ-САН! – заорал Хината, бросаясь к нему. – МОЖНО Я ЕГО ПОГЛАЖУ?! – Он не собака, – сказал Суга. – Я знаю! Но он похож на собаку! – Он не любит, когда его гладят незнакомые. – А я не незнакомый! Я Хината! Мы виделись вчера! – Вы виделись мельком, – уточнил Суга. – Этого достаточно! Хината уже протянул руку, чтобы потрепать Нишиною по голове, но Юу вдруг щёлкнул зубами в паре сантиметров от его пальцев – не больно, скорее предупреждающе. – Блять! – Хината отдёрнул руку. – Он реально кусается! – Я говорил, – вздохнул Асахи, зажмуриваясь и прижимая ладонь к правому уху. Мат резал слух как раскаленный нож масло. – Ты говорил «не любит». А не «откусит пальцы»! – Хината, – посерьезнел Суга. – Следи за языком. – Ой, да... забыл! – улыбнулся рыжик, стукая себя по лбу. Нишиноя фыркнул – то ли соглашаясь, то ли смеясь – и отвернулся, уткнувшись носом в колено Асахи. Асахи машинально почесал его за ухом. Нишиноя замурлыкал. Нет, не замурлыкал в прямом смысле – он издал низкий, горловой звук, который у человека назвали бы хрипом, но в их мире это было довольным урчанием. – Он что, мурлыкает? – удивился Хината. – Он доволен, – сказал Суга. – Как кот? – Как питомец. Хината хотел спросить ещё что-то, но Кагеяма схватил его за шиворот и потащил в сторону кухни. – Посуда, – сказал он. – Мыть. – ПУСТИ! – Нет. – КАГЕЯМА, Я ТЕБЯ УБЬЮ! – Сначала домой посуду. Их голоса затихли за дверью кухни. Суга повернулся к Асахи. – Ты в порядке? – спросил он. – Да, – ответил Асахи. – Устал просто. – Нишиноя дал поспать? – Нет. Он хотел гулять в три ночи. – И ты повёл? – А что мне оставалось? Он начал грызть дверь. Суга покачал головой, но без осуждения. Он подошёл ближе, поправил выбившуюся прядь из пучка Асахи, провёл пальцами по щеке. – Ты бледный, – сказал он. – Я всегда бледный. – Сегодня больше, чем всегда. Асахи не ответил. Он смотрел на дверь, за которой скрылись Хината с Кагеямой, и думал о том, как эти двое ещё не убили друг друга. – У них получится? – спросил он. – У кого? – У Хинаты и Кагеямы. В нашей команде. Асахи усмехнулся. – Если не перегрызутся, то да. – А если перегрызутся? – Тогда будем зашивать, – Асахи кивнул, словно это был исчерпывающий ответ. – Киношита уже на кухне, – сказал он. – Поможет им с посудой. – Киношита всегда помогает, – заметил Суга. – Потому что он хороший. – Или потому что боится оставаться с нами наедине. Они посмотрели друг на друга и оба тихо рассмеялись. Нишиноя дёрнул поводок – надоело сидеть на месте. – Пойдём, – сказал Асахи. – Прогуляемся до ресепшена. Они пошли по коридору. Нишиноя передвигался на четвереньках, но быстро – почти как обычный человек на ногах. Поводок волочился по полу, но Асахи не натягивал его, позволяя Юу выбирать темп. На ресепшене уже стояла Киёко Шимизу. Она была одета в строгую тёмно-синюю форму менеджера, волосы собраны в низкий пучок, на лице – вежливая, профессиональная улыбка, которая не трогала глаз. Но глаза у Киёко были красивыми – тёмными, глубокими, с длинными ресницами. Нишиноя обожал её волосы и постоянно пытался в них зарыться лицом. – Доброе утро, – сказала Киёко, когда Асахи с Нишиноей приблизились. – Сегодня у нас заселение в двенадцать. Три номера. Все – постоянные клиенты. – Понял, – кивнул Асахи. – Танака приедет к обеду. Сказал, что с сестрой, и они голодные как волки. – Когда он не голодный? – Никогда. Киёко улыбнулась – на этот раз по-настоящему, и Асахи почувствовал, как напряжение немного отпустило. – Нарита сегодня на складе, – добавила она. – Разбирает поставку. Если что-то понадобится – звоните ему. Нарита – высокий, молчаливый парень, который редко появлялся в отеле, но всегда выполнял свою работу идеально. Асахи его почти не знал, но уважал за надёжность. – Спасибо, – сказал Асахи. – Киёко-сан. – Не за что. Она опустила взгляд на Нишиною, который сидел у её ног и смотрел вверх с неприкрытым обожанием. – Ноя, – сказала Киёко строго. – Не лижи. Нишиноя уже открыл рот, но услышав голос, закрыл. – Хороший мальчик, – похвалила Киёко. Нишиноя довольно фыркнул. Асахи потянул поводок. – Пойдём, Юу. Не будем мешать. Они пошли обратно. В зоне отдыха уже зажгли верхний свет, и теперь комната выглядела уютно – диваны, торшеры, камин, в котором только начали разгораться поленья. Суга сидел на диване с планшетом, что-то отмечал в календаре. – Когда бой? – спросил Асахи, садясь рядом. – Через два дня, – ответил Суга. – Но подготовка начнётся сегодня. – Цукишима знает? – Пока нет. Ему скажут позже. Асахи замолчал. Нишиноя лёг у его ног, положив голову на лапы – передние, человеческие, которые он использовал как собачьи. Пальцы все обкусаны, ногти длинные, острые, но Асахи их не стрежет. Помогает для обороны. Поводок лежал рядом, не натянутый. – Бедный Ямагучи, – тихо сказал Асахи. – У нас нет выбора, – ответил Суга. – Выбор есть всегда. – Не в нашем деле. Асахи хотел возразить, но в этот момент из кухни донёсся грохот – что-то упало, разбилось, а следом раздался голос Хинаты: – ЭТО НЕ Я! – ТЫ ЕБАНУТЫЙ! – орал Кагеяма. – ЭТО БЫЛО ЛЮБИМОЕ БЛЮДО СУГИ-САНА! – ОНО САМО УПАЛО! – ТАРЕЛКИ НЕ ПАДАЮТ САМИ! – А ЭТА УПАЛА! Суга закрыл глаза. – Убью, – прошептал он. – Не убьёшь, – ответил Асахи. – Они нам нужны. – Для чего? – Для работы. Хината – хороший боец. Кагеяма – отличный исполнитель. – Они разнесут мою кухню. – Починят. Суга открыл глаза, посмотрел на Асахи долгим взглядом. – Ты слишком добрый, – сказал он. – Я просто устал злиться. Нишиноя зевнул – широко, демонстрируя острые зубы. Потом положил голову обратно и закрыл глаза. За окном вставало солнце. – Кофе? – спросил Суга. – Да, – ответил Асахи. Суга встал, пошёл к кофемашине. Асахи остался сидеть, глядя на огонь в камине. Нишиноя засопел во сне.

***

Ватари не любил брать подкрепление. Он предпочитал работать один – быстрее, тише, меньше шансов, что кто-то накосячит. Но в этот раз координатор настоял. Женщина, сорок пять лет, возможно, не одна. Возможно, есть связи. Возможно, она ждёт гостей. – Ты перестраховщик, – сказал Ватари Ханамаки по телефону, когда тот озвучил свои опасения. – А ты самонадеянный, – ответил Ханамаки. – Бери ребят. Я все сказал. Ватари взял. С ним поехали двое: молчаливый мужчина по кличке Бо, коротко стриженный, с руками, покрытыми старыми шрамами, и девушка по имени Мива, худая, с острым взглядом и пирсингом в брови. Они оба работали на Аобаджосай уже несколько лет и не задавали лишних вопросов. Сейчас они сидели в машине Ватари – Бо на заднем сиденье, Мива на пассажирском, и молчали. Ватари выключил двигатель за квартал до нужного дома. Улица была тихой, застроенной старыми двухэтажными домами с палисадниками. Где-то лаяла собака, где-то работал телевизор – голос диктора, приглушённый стенами. – Адрес тот же? – спросила Мива, не отрывая взгляда от планшета. – Да. Тринадцатый дом. – Несчастливое число, – заметила она. – Для кого? – спросил Бо с заднего сиденья. – Для того, кто живёт в этом доме. Ватари не ответил. Он смотрел на фасад – старый, с облупившейся краской на ставнях и покосившейся водосточной трубой. На первом этаже горел свет – жёлтый, тёплый. Кто-то двигался за занавесками. – Она дома, – сказал Ватари. – Одна? – спросил Бо. – Не знаю. Может, с семьёй. – Семьи нет, – Мива пролистала досье. – Муж ушёл пять лет назад. Дочь учится в школе. Собаки нет. – Откуда такая точная информация? – удивился Ватари. – Я читаю отчёты, в отличие от некоторых. – Я тоже читаю. – Ты смотришь на фото и закрываешь папку. Ватари хотел возразить, но не стал. Потому что это было правдой. Он ещё раз посмотрел на дом. Свет на первом этаже. Тень за занавеской – женщина, невысокая, худая. Она передвигалась медленно, останавливалась у плиты, потом у стола. – Она готовит, – сказал Ватари. – Ужин, – добавил Бо. – Для себя. – Или для дочери. Мива подняла бровь – Дочь в Осаке. На показе мод. – Точно? – По данным слежки – да. Её телефон засекли в районе концертного зала. Ватари кивнул. Значит, женщина одна. Значит, подкрепление не понадобится. Но они уже здесь. – Заходим через пятнадцать минут, – сказал он. – Бо – чёрный вход. Мива – окно со стороны сада. Я – парадная дверь. – А если она будет сопротивляться? – спросила Мива. – Усыпишь. Препарат с тобой? – Всегда. Ватари посмотрел на часы. Четырнадцать минут до начала. – Проверьте оружие, – сказал он. Они проверили. В доме номер тринадцать по улице Сакурагаока Хитока Ячи мыла рис. Она делала это медленно, почти медитативно – заливала воду, сливала, снова заливала, пока она не становилась прозрачной. Мама научила её этому ещё в детстве. «Хороший рис – это чистый рис», – говорила она. – «Грязный рис – это неуважение к себе и тем, кто будет его есть». Мама должна была вернуться из Осаки завтра утром. Показ мод заканчивался поздно, но Мадока обещала приехать первым поездом. «Я привезу тебе платье», – сказала она по телефону пару часов назад. – «То самое, с цветами. Помнишь?» Хитока помнила. Синее, с вышивкой по подолу. Мама говорила, что оно ей очень идёт. Она поставила кастрюлю с рисом на плиту, включила конфорку. Рядом уже лежали нарезанные овощи – морковь, лук, перец. Сегодня она готовила карри. Любимое блюдо мамы. Хитока улыбнулась, поправила хвостик на затылке. В последнее время она почти не улыбалась – с тех пор, как Ямагучи пропал. Но сегодня почему-то было спокойно. Может, потому что мама скоро вернётся. Может, потому что за окном был такой красивый закат. Она подошла к окну, посмотрела на улицу. Тихая, пустая. Только соседский кот сидел на заборе и вылизывал лапу. Хитока хотела вернуться к плите, но что-то её остановило. Чувство. То самое, когда внутри холодеет, а волосы на затылке встают дыбом. Она посмотрела на улицу ещё раз. В конце квартала, у фонарного столба, стояла машина. Чёрная, с тонированными стёклами. Хитока не видела её раньше. – Может, соседи, – прошептала она. Но машина не двигалась. Хитока отошла от окна, поправила занавеску, чтобы щель стала меньше. Сердце стучало быстрее. Она не знала почему – может, просто нервы. В последнее время она часто нервничала. Полиция так и не нашла Ямагучи. Мама говорила, что надо жить дальше, но Хитока не могла. Она вернулась к плите. Рис закипел – она убавила огонь, накрыла крышкой. – Всё хорошо, – сказала она себе вслух. – Всё хорошо. В прихожей скрипнула половица. Хитока замерла. Она жила одна. Мама в Осаке. Ключи только у них двоих. – Кто здесь? – спросила она в пустоту. Никто не ответил. Хитока взяла со стола нож – тот, которым резала овощи. Лезвие блеснуло в свете лампы. – Я вызываю полицию, – сказала она громче. Шаги. Тихое, почти бесшумное движение. Кто-то был в коридоре. Или в гостиной. Хитока попятилась к стене, прижимая нож к груди. Дыхание сбилось. – Выходите! – крикнула она. Дверь на кухню открылась. На пороге стоял мужчина – невысокий, в чёрной куртке с капюшоном, лицо скрыто. За его спиной – ещё двое. – Мадока Ячи? – спросил тот, что впереди. – Что вам нужно? – голос дрожал как осиновый лист на ветру. – Ты должна поехать с нами. – Я никуда не поеду! – Поедешь, – сказал он спокойно. – Сейчас. Мужчина сделал шаг вперёд. Хитока замахнулась ножом – неловко, непрофессионально, но быстро. Лезвие рассекло воздух, но не задело никого. Мужчина перехватил её запястье, вывернул руку. Нож упал на пол с металлическим звоном. – Не сопротивляйся, – сказал он. – Будет больно. – ПОМОГИТЕ! – закричала Хитока. – КТО-НИБУДЬ! Второй мужчина – молчаливый, с короткой стрижкой – подошёл сзади, зажал ей рот ладонью. Рука пахла табаком и металлом. Хитока попыталась укусить, но он только сильнее прижал. – Мива, – сказал тот, что перехватил руку. Девушка с пирсингом в брови подошла, достала из кармана маленький пузырёк и шприц. Набрала жидкость. Медленно. Аккуратно, как медсестра. – Это не больно, – сказала она. – Просто уснёшь. Хитока забилась сильнее. Ноги скользили по полу, она пыталась лягнуть, но мужчины держали крепко. Укол. Тонкая игла вошла в шею – в яремную вену, точно и быстро. Мива нажала на поршень. Хитока почувствовала, как тепло разливается по телу. Сначала в плечах, потом в груди, потом в ногах. Сила уходила. Глаза слипались. – Мама... – прошептала она. – Всё будет хорошо, – сказал мужчина, который держал её запястье. – Обещаю. Она не поверила. Но сознание уже отключалось. Сначала пропали звуки – крики, шаги, голоса. Потом – свет, лампы, тени на стене. Потом – боль. Страх. Всё. Осталась только темнота. Тёплая. Мягкая. Бесконечная. Ватари опустил бессознательное тело на пол. – Одеяло, – сказал он. – И верёвки. Свяжем в машине. Мива уже доставала из рюкзака тонкий плед. Бо проверял пульс – на шее, на запястье. – Жива, – сказал он. – Крепкая. Ватари посмотрел на девочку. Светлые волосы разметались по полу, лицо бледное, губы чуть приоткрыты. Она выглядела младше своих лет – не семнадцать, а четырнадцать, пятнадцать. – У неё шрамы, – вдруг сказал Бо, задирая рукав её свитера. Ватари посмотрел. Внутренняя сторона предплечья – тонкие белые полосы, старые. Шрамы от порезов. – Блять, – выдохнул он. – Что? – не поняла Мива. – Она себя резала. – И что? Это не наша проблема. – Клиент просил чистое тело. – А мы везём то, что есть. Ватари выругался снова – длинно, смачно, с использованием слов, которые даже Бо не слышал. Потом взял себя в руки. – Забираем, – сказал он. – Потом разберёмся. Они завернули Хитоку в одеяло, связали руки и ноги мягкими верёвками – чтобы не оставлять следов. Мива накинула сверху свою куртку, чтобы никто не увидел. – Выходим по одному, – скомандовал Ватари. – Я первый. Бо – через минуту. Мива – с ней. Они вышли на улицу. Ночь была тёмной, безлунной. Собака за соседским забором замолчала. Телевизор в доме напротив выключили. Ватари открыл багажник, помог Миве уложить Хитоку внутрь – аккуратно, почти нежно. Накрыл чёрным пледом. – Поехали, – сказал он, закрывая багажник. Машина завелась с пол-оборота. Они выехали на трассу через пять минут. В доме номер тринадцать по улице Сакурагаока осталась гореть плита. Рис выкипел, пригорел к кастрюле. Карри так и не был готов.