Маска вседозволенности

Киндаичи уже в пятый раз набирал номер Ханамаки. И в пятый раз слышал одно и то же – длинные гудки, потом голос автоответчика, потом тишина. Он сбросил вызов, посмотрел на экран. Ни одного пропущенного. Ни одного сообщения. – Никто не берёт, – сказал он. Куними стоял у стены, прислонившись плечом к холодному бетону, и смотрел на дверь, за которой начинался коридор к основной сцене. Оттуда доносились голоса – модели готовились к выходу, стилисты отдавали последние распоряжения, кто-то громко смеялся, кто-то ругался. – Может, они спят, – предположил Куними. – В Токио тоже утро, – ответил Киндаичи. – Ханамаки не спит по утрам. Он кофе пьёт. – А если у него выходной? – У Ханамаки не бывает выходных. – Тогда, может, Ойкава велел им не отвечать. – Зачем? – Чтобы мы сами разобрались. Киндаичи убрал телефон в карман и провёл рукой по лицу. Он хотел спать. Не просто хотел – его вырубало, глаза слипались, и в голове была каша из имён, возрастов и перепутанных досье. – Давай подумаем логически, – сказал Куними, отлипая от стены и подходя ближе. – У нас есть заклеенное имя. Сверху – Хитока. Снизу – Мадока. Мы приехали за Хитокой, но должны забрать Мадоку. – И где нам искать Мадоку? – В списке участниц. Модель. Сорок пять лет. Светлые волосы. Худая. Киндаичи достал планшет, открыл расписание, которое они забрали со стола на третьем этаже. Пролистал до конца. Сорок пять лет. Светлые волосы. Худая. Женщин с такими параметрами было три. – Вот, – сказал он, тыкая пальцем в экран. – Мадока Ячи. Выход под номером семь. Второй блок. Через пятнадцать минут. Куними посмотрел на часы. Чёрные стрелки на светлом циферблате показывали без пятнадцати шесть. – Успеем, – сказал он. – А если она уйдёт после выхода? – Тогда будем ждать у служебного входа. – А если у неё охрана? – Куними, заткнись. Куними заткнулся. Они двинулись к сцене. Но едва они сделали несколько шагов, как из-за угла вывернулся охранник – тот самый, что курил у чёрного входа. Увидел их, нахмурился. – Вы кто? – спросил он. – Посторонним сюда нельзя. – Мы организаторы, – ответил Киндаичи, показывая поддельный пропуск. – Организаторы в другой гримёрке. Вам сюда нельзя, – охранник шагнул вперёд, загораживая проход. – Валите отсюда. Киндаичи и Куними переглянулись. – Нам нужно найти одну из моделей, – сказал Куними спокойно. – Её родственники волнуются. – Модели заняты. Скажите имя, я передам. – Мадока Ячи. Охранник поднял бровь. – Звезда? – он усмехнулся. – К ней без записи не подойти. У неё свой штат охраны. – Мы знаем, – сказал Киндаичи. – Поэтому и пришли. – Пришли без записи? – Нам сказали, что она сама нас примет. Охранник покачал головой, достал рацию. – Сейчас уточню. Киндаичи понял – если охранник начнёт звонить, они пропали. Он сделал шаг вперёд, наступил на ногу охраннику – тот охнул, наклонился, и в этот момент Куними ударил его в челюсть. Быстро, без замаха, профессионально. Охранник рухнул на пол, рация выпала из руки и заскрежетала голосами. – Твою мать, – выдохнул Киндаичи. – Ты его вырубил? – Он живой, – ответил Куними, оттаскивая тело к стене. – Через час очнётся. – А если кто-то придёт? – Тогда будем объяснять. Киндаичи выругался, но времени не было. Они двинулись дальше. Коридор вывел их к основной сцене. Здесь было светло и шумно – техники настраивали свет, операторы проверяли камеры, режиссёр отдавал команды в гарнитуру. Модели в халатах толпились за кулисами, кто-то нервно курил у открытого окна. – Где Мадока? – спросил Киндаичи у первой попавшейся девушки. – В своей гримёрке, – ответила та, даже не удивившись. – Второй этаж, комната пять. – Спасибо. Они рванули к лестнице. Гримёрка Мадоки была заперта. Киндаичи постучал. Никто не ответил. Постучал сильнее – тишина. – Может, она на сцене? – предположил Куними. – Второй блок ещё не начался. – Тогда где? Киндаичи дёрнул ручку – дверь не поддалась. Он отошёл на шаг, разбежался и ударил плечом. Дверь треснула, но не открылась. Со второго раза – распахнулась. Внутри никого не было. Пустая гримёрка. Стол с зеркалом, лампочки по краям, стул, на спинке которого висело чёрное платье – то самое, с открытыми плечами. На столе – косметика, расчёска, телефон. – Она была здесь, – сказал Киндаичи, касаясь чашки – ещё тёплой. – Недавно. – Может, ушла на сцену? – Нет, там её нет. Мы бы заметили. Из коридора донеслись шаги – несколько пар, быстрые, тяжёлые. – Охрана, – обернулся Куними. – Бля. Они выскочили в коридор и столкнулись с тремя мужчинами в чёрных костюмах. Те смотрели на них без удивления – только зло. – Вы те, кто вырубил нашего коллегу? – спросил тот, что был впереди. – Не мы, – соврал Киндаичи. – Врёте. – Докажите. Охранник не стал доказывать. Он бросился вперёд, остальные – за ним. Киндаичи уворачивался, бил, уходил от ударов. Куними работал рядом – молча, быстро, точно. Но их было трое, а они – двое. И охрана явно прошла подготовку. – На выход! – крикнул Куними, отбивая удар ногой. Они побежали. По коридору, вниз по лестнице, мимо сцены, где уже начинался второй блок и кто-то объявлял выход Мадоки Ячи. – Она на сцене! – крикнул Киндаичи, услышав имя. – Там охрана! – Прорвёмся! Они ворвались в зал со стороны сцены – прямо под свет софитов. Зрители ахнули. Кто-то закричал. Режиссёр в наушниках заорал: «Стоп! Кто эти люди?!» На подиуме стояла Мадока Ячи. Чёрное платье, серебряные туфли, идеальная укладка. Она смотрела на них без страха – спокойно, даже чуть насмешливо. – А, вот вы, – сказала она. – Я вас ждала. Киндаичи замер. – Что? – Я знала, что вы придёте, – Мадока поправила плечо платья. – Звонили мне утром, спрашивали, здесь ли я. Сказали, что будут гости. – Кто звонил? – Не важно, – она сделала шаг к ним. – Я готова. Куними схватил Киндаичи за рукав. – Это ловушка? – Не знаю. – Она говорит, что ждала нас. – Я слышу. Охрана уже бежала к ним со всех сторон – из-за кулис, из зрительного зала, из-за колонн. – Забираем, – сказал Киндаичи. – Быстро. Он схватил Мадоку за руку, развернул к служебному выходу. Она не сопротивлялась – шла сама, почти бежала, только туфли стучали по полу. – Куда мы? – спросила она, не запыхавшись. – В Токио. – Давно пора. Куними бежал сзади, прикрывая их спины. – Ты знаешь, кто мы? – спросил он. – Догадываюсь. – И не боишься? – Я боюсь не вас, – ответила Мадока, когда они вылетели на улицу. – Я боюсь за дочь. Киндаичи открыл дверь машины, помог ей сесть. Куними – за руль. – А если она не там, где вы думаете? – спросил Киндаичи, уже на ходу. – Тогда я лично сверну вам шеи, – спокойно сказала Мадока, поправляя волосы. Киндаичи посмотрел на Куними. Тот пожал плечами. Машина рванула с места. Сзади кто-то кричал, кто-то звонил в полицию, кто-то просто стоял и смотрел вслед. – Твою мать, – выдохнул Киндаичи. – Это было слишком просто, – заметил Куними. – Просто? Ты видел охрану? – Видел. Но она сама пошла с нами. – Потому что ждала, – сказала Мадока с заднего сиденья. – Я вас ждала. Киндаичи повернулся к ней. – Зачем? – Хочу узнать, кто заказал мою дочь. И кто заказал меня, – она посмотрела ему прямо в глаза. – Вы мне поможете. – Это не наша работа. – А теперь – ваша. Киндаичи хотел возразить, но не нашёл слов. Машина ехала по трассе в сторону Токио. В салоне было тихо – только шум двигателя и редкие вздохи Мадоки, которая смотрела в окно и, кажется, впервые за долгое время улыбалась. Не радостно. Зло. – Вы даже не представляете, – сказала она. – Что я сделаю с тем, кто тронул мою дочь. Киндаичи передёрнуло. Куними промолчал. В багажнике никого не было, но папка с досье лежала на заднем сиденье, открытая на странице с заклеенным именем. Мадока посмотрела на неё. – Кто это сделал? – спросила она. – Не знаем, – ответил Киндаичи. – Узнаете. – Это не точно. – Это точно, – сказала Мадока. – Иначе я убью не только того, кто тронул мою дочь. Но и вас. Киндаичи не сомневался, что она не шутит. Машина шла по трассе ровно, без рывков. Куними вёл спокойно, держал скорость чуть выше разрешённой – ровно настолько, чтобы не привлекать внимание полицейских радаров, но и не тащиться как черепаха. За окнами тянулись поля, иногда сменяемые лесом, иногда – редкими заправками с яркими вывесками, которые мелькали и исчезали, не успевая зацепиться за взгляд. Киндаичи сидел на переднем пассажирском, положив руки на колени, и смотрел в зеркало заднего вида. Мадока Ячи расположилась на заднем сиденье с таким видом, будто ехала не в плен, а на деловую встречу. Она поправила платье – чёрное, с открытыми плечами, которое порвалось у ворота во время похищения, и аккуратно сложила руки на коленях. Серебряные туфли она сняла и поставила рядом на пол. Босиком её ступни выглядели почти детскими – маленькие, с аккуратным педикюром, тёмно-вишнёвый лак на ногтях. – Воды нет? – спросила она. – В бардачке, – ответил Куними, не отрывая глаз от дороги. Киндаичи открыл бардачок, достал бутылку. Протянул назад. Мадока взяла, открутила крышку, сделала глоток. Потом ещё один. Крышку закрутила, поставила бутылку рядом с туфлями. – Холодная, – сказала она. – Не люблю холодную воду. – Другой нет, – ответил Киндаичи. – В следующий раз положите в машину тёплую. Киндаичи хотел сказать, что следующего раза не будет, но промолчал. Почему-то ему не хотелось с ней спорить. В ней было что-то такое, от чего обычные слова застревали в горле. Не страх – скорее уважение. Или даже не уважение, а что-то другое, чему он не мог подобрать названия. Они ехали молча минут двадцать. Мадока смотрела в окно, Киндаичи – в зеркало заднего вида, Куними – на дорогу. Тишину нарушал только шум шин и редкие звуки радио, которое Киндаичи включил на минимальную громкость, чтобы заглушить собственные мысли. – Вы знаете, кто я? – спросила Мадока неожиданно. – Мадока Ячи, – ответил Киндаичи. – Сорок пять лет. Модель. Проживает в Мияги. Разведена. Есть дочь, Хитока Ячи, семнадцать лет. Мадока усмехнулась. – Всё правильно. Кроме одного. – Чего? – Я не просто модель, – она повернулась к Киндаичи, и в её глазах что-то блеснуло – не то золото, не то сталь. – Я работаю на организацию, которая занимается поиском пропавших людей. Киндаичи замер. – Что? – Ты слышал, – Мадока откинулась на спинку сиденья. – Последние три года я сотрудничаю с частным агентством. Мы находим тех, кого похитили. Вытаскиваем их из подвалов, из клеток, из рабства. Иногда живых. Чаще – нет. Куними бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. – И ты решила, что сможешь проникнуть в Аобаджосай? – спросил он. – Не решила. Уже проникла, – Мадока поправила выбившуюся прядь. – Три месяца назад я получила заказ. Клиент – женщина из Токио, её дочь пропала. Последний раз её видели в районе фитнес-клуба «Blue Castle». Я начала собирать информацию. Нашла связи, выходы на охрану, на технический персонал. Даже смогла устроиться на подработку – уборщицей, на ночные смены. – Ты? Уборщицей? – не поверил Киндаичи. – У меня есть парик, униформа и поддельные документы, – спокойно ответила Мадока. – Не хвастаюсь. Просто делаю свою работу. Киндаичи переглянулся с Куними. Тот молчал, но по тому, как он сжал челюсти, было понятно – он напрягся. – И что ты нашла? – спросил Киндаичи. – Подвал, – ответила Мадока. – Минус первый, минус второй, минус третий этажи. Клетки. Люди в клетках. Ошейники, миски, плакаты с надписями «Хорошее поведение – вкусняшки гарантированы», – она помолчала. – И одного парня. Молодого. С ошейником на шее. Полосы на голове. Он рычал, когда я проходила мимо. Я думала, он меня убьёт. Но он не тронул. Киндаичи знал, о ком она говорит. Кьётани. – Ты видела подвал, – сказал он. – И не сбежала? – А зачем? – Мадока усмехнулась. – Я пришла за информацией. И получила её. Достаточно, чтобы понять: мою дочь заказали. Её и меня. – Кто заказал? – Не знаю. Но узнаю, – она посмотрела на Киндаичи в упор. – Вы мне поможете. – Это не наша работа. – А теперь – ваша, – повторила она те же слова, что говорила в концертном зале. – Потому что если вы не поможете, я расскажу полиции всё, что знаю про «Blue Castle». Про подвал, про клетки, про ошейники. И про вас. Киндаичи почувствовал, как кровь отливает от лица. – Ты шантажируешь нас? – Я защищаю свою дочь, – поправила Мадока. – Есть разница. Куними нажал на газ. Машина рванула вперёд. – У нас могут быть проблемы, – сказал он тихо. – У нас уже есть проблемы, – ответил Киндаичи. – Теперь ещё одна. Мадока смотрела в окно, на пролетающие мимо поля и леса, и улыбалась. Не радостно. Зло. Как человек, который знает, что терять ему нечего. – Вы даже не представляете, – повторила она тихо. – Что я сделаю с теми, кто тронул мою дочь. Киндаичи передёрнуло. Он достал телефон, набрал номер Ханамаки. Трубку взяли после первого гудка. – Слушай внимательно, – сказал Киндаичи. – У нас проблема. – Какая? – голос Ханамаки был напряжённым. – Мадока Ячи знает про подвал. – Что значит – знает? – То и значит. Она работала у вас уборщицей. Видела клетки. И Кьётани. Ханамаки замолчал. Слишком надолго. – Вы везёте её в Токио? – спросил он наконец. – Да. – Тогда везите прямо в офис. Ойкава должен это услышать. – Она требует, чтобы мы нашли заказчика. – Найдём. – Ханамаки выдохнул. – Или убьём. Посмотрим. Киндаичи сбросил вызов. Посмотрел на Мадоку. – Ты понимаешь, что после этого разговора ты не выйдешь из здания живой? – спросил он. – Выйду, – ответила Мадока. – Потому что вы не захотите иметь дело с моими людьми. – С какими людьми? – С теми, кто будет искать меня, если я пропаду, – она улыбнулась. – Я не дура. Перед тем, как сесть в вашу машину, я отправила координаты своему напарнику. Если через двенадцать часов я не выйду на связь – он опубликует всё в сети. Фото, видео, имена. Ваши имена. Киндаичи почувствовал, как холодок пробежал по спине. – Ты блефуешь. – Проверь, – ответила Мадока. – Я подожду. Они ехали в тишине. Куними молчал. Киндаичи смотрел на дорогу и думал о том, как они вляпались. А Мадока сидела сзади, поправляла порванное платье и улыбалась своим мыслям. Она добилась своего.

***

В кабинете Ойкавы на двадцать восьмом этаже было прохладно, чисто и тихо – настолько, что слышалось, как гудит кондиционер и где-то далеко, этажом ниже, работает кофемашина. Ойкава сидел в своём кресле – идеальная укладка, синий костюм, белые перчатки. Перед ним на столе лежали два досье – оригиналы, которые принёс Ханамаки. Мадока Ячи. Хитока Ячи. Рядом – планшет, на котором горела карта с двумя точками: одна приближалась к Токио со стороны Осаки, другая – со стороны Мияги. – Через час они будут здесь, – сказал Ханамаки, стоя у окна. – Оба экипажа. – Киндаичи везёт Мадоку, – уточнил Матсукава, сидя на диване с чашкой кофе. – Ватари – Хитоку. – И кто из них перепутал досье? – спросил Иваизуми. Он стоял у двери, скрестив руки на груди. На нём была чёрная водолазка с длинными рукавами, скрывающая татуировки. Кисти – чистые, без крови. Он успел помыть руки после того дела, о котором не рассказывал. – Не знаем, – ответил Матсукава. – Ханамаки говорит, что вбивал правильно. – Я вбивал правильно, – подтвердил Ханамаки, не оборачиваясь. – Значит, кто-то подменил бумажные копии. – Или наклеил поверх имён. Ойкава слушал, молчал и гладил большим пальцем кожаную перчатку на левой руке. Этот жест всегда успокаивал его. Ритмичный, мягкий, почти медитативный. – Мадока Ячи, – сказал он наконец. – Что мы о ней знаем? – Модель, сорок пять лет, разведена, проживает в Мияги, – отчеканил Ханамаки. – Последние три года работает на частное агентство по поиску пропавших людей. В комнате повисла тишина. – Что? – первым нарушил молчание Матсукава. – Ты не ослышался, – Ханамаки повернулся. – Она – охотник. Причём опытный. Последние три месяца внедрялась в наш комплекс под видом уборщицы. Иваизуми выпрямился. – Уборщицы? – Ночные смены. Парик, униформа, поддельные документы, – Ханамаки развёл руками. – Никто не проверял. Она ходила по коридорам, заглядывала в комнаты. Видела подвал. Видела Кьётани. Знает про клетки, ошейники, миски. В этот момент дверь кабинета тихо приоткрылась. Никто не обратил внимания – все были слишком заняты перевариванием информации. Только Ойкава поднял глаза. Яхаба Шигеру вошёл с подносом, на котором стояли шесть чашек с чаем – зелёный с жасмином, мятный, ромашковый, чёрный, улун и ещё один, с бергамотом, от которого пахло так, будто в комнату занесли цветущий сад. Он двигался бесшумно, почти танцуя, и на его лице сияла мягкая, тёплая улыбка, которая могла растопить даже сердце Иваизуми. – Ой, какие вы все напряжённые, – сказал Яхаба, ставя поднос на стол. – Нельзя же так. У нас будет тяжёлый день, а вы даже чаю не пили. Он взял чашку с зелёным чаем с жасмином, подошёл к Ханамаки, склонил голову набок и протянул её обеими руками, как драгоценность. – Ханамаки-кун, для тебя. Ты сегодня выглядишь бледным. Нервничаешь? Жасмин успокаивает. Ханамаки взял чашку, кивнул, не зная, что ответить. Яхаба развернулся, подхватил вторую чашку – с мятой – и поднёс её к губам, проверяя температуру. Дунул. Потом с поклоном – лёгким, почтительным, как перед старшим – поставил перед Матсукавой. – Матсукава-кун, твоя мята. Не обожгись, я чуть-чуть остудил. – Спасибо, – буркнул Матсукава, пряча улыбку. Яхаба взял третью чашку – чёрный чай, крепкий, без сахара, и подошёл к Иваизуми. Тот стоял у двери, скрестив руки, и смотрел на Яхабу с подозрением. Но Яхаба не смутился. Он улыбнулся ещё шире, сделал шаг вперёд и, вместо того чтобы просто отдать чашку, взял руку Иваизуми своей свободной рукой, поднёс к губам и легонько поцеловал костяшки. – Иваизуми-кун, – сказал он ласково, – ты сегодня слишком серьёзен. Выпей чаю, расслабься. Тебе идёт, когда ты улыбаешься. Иваизуми дёрнулся, но руку не отнял. Взял чашку, буркнул что-то невнятное и отвернулся к окну. Но Матсукава заметил, как край его губ дрогнул – то ли от злости, то ли от смущения. – Ойкава-сан, – Яхаба подошёл к столу, взял чашку с улуном, опустился на одно колено и, глядя снизу вверх, протянул её капитану. – Твой любимый. Я помню, как ты сказал, что улун из моего заварника – лучший в городе. Я старался. Ойкава посмотрел на него долгим взглядом. Яхаба не отводил глаз. Улыбался. В его глазах не было страха или подобострастия – только искренняя забота, почти материнская. – Встань, – сказал Ойкава. Яхаба встал. Поставил чашку на стол. – Ты что, решил нас всех задобрить? – спросил Ойкава. – Я решил позаботиться о вас, – ответил Яхаба. – Это моя работа. Вы тут работаете, нервничаете, забываете поесть, забываете выпить чай. А кто-то должен о вас думать. Он взял последнюю чашку – ромашку с мёдом – сделал маленький глоток и улыбнулся своим мыслям. – Яхаба, – позвал Иваизуми. – Да? – Ты Кьётани сегодня кормил? – Кормил, – кивнул Яхаба. – Он съел почти всё. Даже овощи. Я ему книжку читал перед этим, он успокоился. – И? – И он сказал «спасибо», – Яхаба просиял. – Тихо так, почти шёпотом. Но я услышал. Иваизуми хотел сказать что-то едкое, но передумал. Матсукава и Ханамаки переглянулись. – Ты слишком добрый для этой работы, – сказал Ойкава. – А вы слишком злые для своей, – ответил Яхаба. – Но мы же как-то уживаемся, – он поставил чашку, поправил воротник рубашки и направился к двери. – Ты куда? – спросил Матсукава. – К Кьётани, – ответил Яхаба, оборачиваясь на пороге. – Он не гулял уже три дня. Ему нужна смена обстановки. Я выведу его на прогулку. По подвалу. Размяться. – Иваизуми не разрешит. – Иваизуми-сан уже разрешил, – Яхаба посмотрел на Иваизуми. – Правда? Иваизуми молчал несколько секунд. Потом кивнул. – Не надолго. – На час, – пообещал Яхаба. – Я за ним присмотрю. И книжку возьму. Новую. Он вчера попросил. – Что попросил? – не понял Ханамаки. – Книгу, – Яхаба улыбнулся так, будто речь шла о ребёнке, который попросил новую игрушку. – Он хочет, чтобы я читал ему перед сном. Каждый вечер. А если не прихожу – не спит. Яхаба поклонился – низко, почтительно, почти касаясь лицом коленей, и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. В комнате повисла тишина. – Он... – начал Матсукава. – Странный, – закончил Ханамаки. – Он заботится о них, – поправил Ойкава. – О питомцах. И о сотрудниках тоже. – Это его работа. – Это его призвание, – Ойкава взял чашку с улуном, сделал глоток. – Чай хороший. – Яхаба всегда знает, что нам нужно, – заметил Ханамаки. – Даже когда мы сами не знаем, – добавил Матсукава. – И он поцеловал руку Иваизуми, – тихо сказал Ханамаки, не удержавшись. Иваизуми покраснел. – Заткнитесь, – рявкнул он, но без обычной злости. Матсукава и Ханамаки переглянулись и синхронно улыбнулись. Ойкава сделал ещё глоток. – Работаем, – сказал он. Иваизуми посмотрел на Ойкаву. – Итак. Она видела Кьётани? – переспросил Иваизуми. – Да. – И он не тронул её? – Не тронул, – ответил Ханамаки. – Может, она не понравилась ему на вкус. Никто не засмеялся. – Ладно, – Ойкава поднялся из кресла, подошёл к окну. Внизу, в сером утреннем Токио, просыпались улицы, зажигались огни в витринах, начиналось движение. – Через час она будет здесь. Допрос проведу я. Иваизуми – рядом. Матсукава, Ханамаки – готовьте записи. – А если она не захочет говорить? – спросил Матсукава. – Захочет, – ответил Ойкава. – У неё есть мотивация. – Дочь? – Да. Хитока в руках Ватари. И Мадока об этом знает. Иваизуми кивнул, мол, понял. Они ждали. Киндаичи заглушил двигатель, вышел, открыл заднюю дверь. Мадока вышла сама – не дожидаясь помощи, босиком, с серебряными туфлями в руке. Платье порвалось на плече, причёска сбилась, но она держалась так, будто пришла на коктейль, а не на допрос. – Красивое здание, – сказала она, оглядывая гараж. – Дорогое. – Иди, – сказал Киндаичи, беря её за локоть. – Руки убрал, – спокойно ответила Мадока. – Я никуда не убегу. Киндаичи убрал. Они прошли к лифту. Куними нажал кнопку – двадцать восьмой этаж. Двери закрылись. – Ты не боишься? – спросил Куними, глядя на её отражение в зеркальных стенах. – Чего? – Мадока поправила волосы. – Смерти? Я уже мертва, если они узнают, что я здесь делала. Но я здесь не за этим. – А зачем? – Поговорить. Лифт остановился. Двери открылись. Иваизуми ждал в коридоре – чёрная водолазка, короткая стрижка, тяжёлый взгляд. Он посмотрел на Мадоку, потом на Киндаичи. – В кабинет, – сказал он. Мадока вошла первой. Кабинет Ойкавы встретил её полумраком и запахом дорогого парфюма – что-то восточное, с нотами амбры и сандала. Сам Ойкава сидел за столом, руки перед собой, пальцы сплетены. Напротив, на низком диване, уже ждали Матсукава с Ханамаки. В углу – стул для допроса. Твёрдый, деревянный, без подлокотников. – Садитесь, – сказал Ойкава, указывая на стул. Мадока не села. Она прошлась по кабинету – медленно, с видом человека, который рассматривает квартиру, куда только что въехал. Коснулась корешка книги на полке, провела пальцем по стеклянной статуэтке, остановилась у фотографии в рамке – Мизогучи с каким-то важным клиентом, оба в костюмах, оба с фальшивыми улыбками. – Ой, Тоору, – сказала она, поворачиваясь к Ойкаве. – И ты тут. Как неожиданно. Ойкава замер. Пальцы, сплетённые на столе, дрогнули. Матсукава и Ханамаки переглянулись. Иваизуми, стоявший у двери, напрягся. – Вы знаете друг друга? – спросил Матсукава осторожно. – Знаю ли я его? – Мадока усмехнулась, подошла к столу, оперлась на край. – Тысячу лет знаю. Тоору-кун, который мечтал стать моделью, а стал... кем ты стал, Тоору? Предпринимателем? Менеджером? Или кем-то похуже? Ойкава молчал. – Я знала твою мать, – сказала Мадока, наклоняясь ближе. – Хорошая была женщина. Жаль, что она не дожила до твоих... успехов, – она оглядела кабинет. – Хотя, может, и к лучшему. – Мадока-сан, – голос Ойкавы был ровным, но в нём появилось что-то, чего раньше не было. Напряжение. Или страх. Или что-то среднее. – Сядьте, пожалуйста. – А ты вежливый, – Мадока выпрямилась, но на стул не села. – Мама тебя хорошо воспитала. Не то, что некоторых. Она бросила взгляд на Иваизуми. Тот не опустил глаз, но Мадока и не ждала. – Хаджиме-кун, ты тоже здесь. Как выросли, как выросли... Я помню тебя ещё пацаном, с разбитой губой и горящими глазами. Ты тогда сказал, что станешь кем-то важным, – она покачала головой. – Важным стал. Жалко только, что не в той сфере. – Мадока-сан, – повторил Ойкава, и в его голосе зазвенела сталь. – Сядьте. Мадока наконец села. Поправила платье – порванное на плече, с разъехавшимся швом. Туфли поставила рядом, босиком на холодный пол. – Хорошо, Тоору. Поиграем по твоим правилам, – она сложила руки на коленях. – Спрашивай. Ойкава выдержал паузу. Посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом – таким, от которого у обычных людей мурашки бегут по коже. Мадока не отвела глаз. Смотрела в ответ, и в её взгляде было что-то материнское – снисходительное, почти жалостливое. – Вы проникли в нашу организацию, – начал Ойкава. – Собирали информацию. Видели то, что не должны были видеть. Зачем? – Зачем? – Мадока притворно задумалась. – Хм... Может, потому что ты, Тоору, стал таким неосторожным? Твои люди шумят, оставляют следы. Дочь мою похитили час назад. Час, Тоору! А я узнала об этом за пару минут, потому что твои идиоты перепутали адреса. Ойкава сжал челюсти. – Мы не похищаем детей. – А кто похищает? – Мадока подалась вперёд. – Твои конкуренты? Некома? Или, может, те, кто заказал мою дочь? – Она понизила голос. – Кто заказал, Тоору? Ты знаешь. Я знаю, что ты знаешь. Скажи. Ойкава молчал. – Я не прошу, – добавила Мадока. – Я требую. – Мы не работаем с вами, – встрял Матсукава. – Вы не клиент. Вы – товар. Мадока повернулась к нему. – Ты кто? – Матсукава. – Не слышала. – Она вернулась к Ойкаве. – Твои люди не умеют говорить со старшими, Тоору. Ты бы их научил. Иваизуми шагнул вперёд, но Ойкава поднял руку. – Хватит, – сказал он. – Мадока-сан, вы здесь не для того, чтобы учить моих сотрудников манерам. Вы здесь, потому что мы вас поймали. – Поймали? – Мадока рассмеялась. – Дорогой, если бы я не хотела, чтобы меня поймали, вы бы меня не нашли. Я сама пришла. Сама дала себя забрать. Потому что хочу поговорить с тобой. С глазу на глаз. Она посмотрела на Матсукаву, Ханамаки, Иваизуми. – Выйдите. Никто не двинулся. – Выйдите, – повторила Мадока. – Или вы хотите, чтобы ваши подчинённые узнали, как ты, Тоору, в пятнадцать лет плакал, когда мать не купила тебе туфли за двести тысяч? Ойкава побелел. – Выйдите, – сказал он тихо. Матсукава, Ханамаки и Иваизуми вышли. Дверь закрылась. – Теперь мы одни, – Мадока откинулась на спинку стула. – Рассказывай. – Что именно? – Ойкава снял перчатки. Положил на стол. Без них его руки казались почти нормальными – тонкие пальцы, ухоженные ногти, только след от ожога на левом запястье. Мадока заметила его сразу. Глаза сузились. – Ожог, – сказала она. – Новый? Ойкава машинально прикрыл запястье ладонью, потом заставил себя убрать руку. – Старый, – ответил он. – Давно. – Я не помню такого, – Мадока наклонилась, разглядывая шрам. – У тебя не было ожогов. Ты всегда был аккуратным. Даже игрушки складывал по полочкам. – Люди меняются. – Меняются, – согласилась Мадока. – Но ожоги просто так не появляются. – Она посмотрела ему в глаза. – Кто тебе это сделал, Тоору? Мизогучи? Или ты сам? Ойкава не ответил. – Молчишь? – Мадока покачала головой. – Как в детстве. Провинишься – молчишь, надеешься, что мама не узнает, – она вздохнула. – Мама твоя, царствие небесное, всегда узнавала. – Не надо про маму, – тихо сказал Ойкава. – А что про неё говорить? Она бы не одобрила, – Мадока кивнула на кабинет. – Ни этот кабинет, ни этот бизнес. Она хотела для тебя другого. Светлого. Чистого. – Она умерла, – Ойкава поднял голову. – Её желания умерли вместе с ней. – Нет, – Мадока покачала головой. – Они живут в тебе. Ты просто их заглушил, – Она указала на ожог. – И это – одно из доказательств. – Вы не знаете, о чём говорите. – Знаю, Тоору, – Мадока подалась вперёд, понизила голос. – Потому что я тоже пыталась заглушить. После развода. После всего. Но потом посмотрела на дочь и поняла – если я сломаюсь, она останется одна. А одиноких детей похищают такие, как ты. Ойкава отвернулся к окну. – Кто заказал мою дочь, – сказала Мадока. – И почему ты, Тоору, человек, который обещал матери никогда не связываться с этим дерьмом, теперь этим дерьмом заправляешь? Ойкава молчал долго. – Заказчик из твоего прошлого, – сказал он наконец. – Тот мужчина, который сделал тебе предложение двадцать лет назад. Ты отказала. Он не забыл. Мадока замерла. – Он? – Он, – Ойкава поднял глаза. – Он хочет не просто Хитоку. Он хочет тебя. Дочь – способ заставить тебя подчиниться. Мадока побледнела, но быстро взяла себя в руки. – И ты, Тоору, согласился? – Я не знал, что это твоя дочь, – сказал Ойкава. – Заказ пришёл через подставных лиц. Я узнал только неделю назад, когда твои люди начали копать. – И что ты сделал? – Ничего, – признался Ойкава. – Потому что не успел. – А теперь? – Теперь – поздно. Ватари уже везёт её сюда. Мадока закрыла глаза. – Значит, я опоздала. – Нет, – сказал Ойкава. – Вы пришли вовремя. Мы можем... договориться. – О чём? – Вы даёте мне информацию о заказчике. Выходы на него, связи, схемы. А я – отдаю вам дочь. Живую и невредимую. – А меня? – А вы остаётесь здесь. Как залог. Мадока открыла глаза. – Тоору, – сказала она тихо. – Я знала тебя ещё ребёнком. Ты был хорошим мальчиком. Добрым. Честным. Что случилось? Ойкава посмотрел на свои руки. – Жизнь, – сказал он. – Жизнь случилась. – Жизнь – не оправдание. – А что тогда? – Выбор, – Мадока встала. – Ты сделал выбор, Тоору. И теперь тебе с ним жить, – она подошла к двери. – Я согласна на сделку. Но если с моей дочерью что-то случится... – Не случится. – Я надеюсь. – Она открыла дверь. – Ради твоей матери. Которая верила в тебя. – Выбор, – Мадока открыла дверь. – Ты сделал выбор, Тоору. И теперь тебе с ним жить. – Она шагнула в коридор, но на пороге задержалась. – Передавай привет Мизогучи. Скажи, что я его ожог тоже помню. На шее. Слева. – Мадока-сан, – голос Ойкавы остановил её. Она обернулась. Ойкава поднялся из-за стола. Подошёл к ней – медленно, почти лениво, но в каждом шаге чувствовалась сила человека, который привык, чтобы его боялись. Он остановился в метре от неё, посмотрел в глаза. – Вы про мой ожог говорите, – сказал он тихо. – А сами? Мадока замерла. – Что – сама? – Шрам, – Ойкава указал на её ключицу. Там, где край порванного платья открывал тонкую белую линию – старую, почти незаметную, но для того, кто знал, где смотреть – очевидную. – На ключице. Слева. Тоже не помню такого у вас раньше. Мадока машинально прикрыла шрам ладонью. Потом убрала руку. – Старое, – сказала она. – Не твоё дело. – Как и мой ожог – не ваше, – ответил Ойкава. – Но раз уж мы обмениваемся воспоминаниями... – Он наклонился чуть ближе. – Я помню, как вы получили этот шрам. Тот мужчина. Который сделал вам предложение. Вы отказали – он не простил. На следующий день вы упали с лестницы. Случайно. Конечно, случайно. Мадока побледнела. – Откуда ты... – Я знаю всё, Мадока-сан. – Ойкава выпрямился. – Знаю, почему вы ушли от мужа. Знаю, почему вы начали работать на агентство. Знаю, почему вы три года собирали информацию на нас, – он сделал паузу. – И знаю, почему вы до сих пор носите этот шрам как напоминание. Чтобы не забывать, что бывает с теми, кто отказывает таким людям. Мадока молчала. Губы её дрожали, но она держалась. – Вы не боитесь, – сказал Ойкава. – Это ваша сила. Но и ваша слабость. Потому что страх – это то, что заставляет нас быть осторожными. А вы, Мадока-сан, давно забыли, что такое осторожность. – Я помню, – тихо сказала она. – Каждый день. Каждую ночь. Когда смотрю на этот шрам. – Тогда почему вы здесь? Почему не уехали? Не спрятали дочь? – Потому что, – Мадока подняла голову, и в глазах её горело что-то такое, от чего Ойкава на секунду отступил. – Потому что если я сбегу, он выиграет. А я не хочу, чтобы он выигрывал. Никогда. Ойкава смотрел на неё долго. Очень долго. – Вы дура, – сказал он наконец. – Возможно, – Мадока усмехнулась. – Но я – живая дура. В отличие от некоторых, кто давно мёртв внутри. Она вышла. Дверь закрылась. Ойкава остался один. Смотрел на дверь, на пустой стул, на свои руки – на ожог, который напоминал ему о дне, когда он сделал свой выбор. Он вернулся за стол, надел перчатки. Спрятал шрам. – Мадока Ячи, – прошептал он. – Ты всегда была проблемой. Он взял телефон, набрал номер. – Ватари, – сказал он в трубку. – Как только приедешь – сразу ко мне. Живую. Не тронутую. Понял? – Понял, – ответил Ватари. Ойкава сбросил вызов. Посмотрел на часы. Через несколько часов Хитока Ячи будет здесь. А через несколько дней – её мать, возможно, станет их величайшим оружием. Или их величайшей ошибкой. Он не знал. И это бесило его больше всего. Машина Ватари въехала в гараж «через два часа после того, как Киндаичи привёз Мадоку. Двигатель заглох, фары погасли. Ватари сидел за рулём и смотрел в лобовое стекло на серые бетонные стены, не решаясь выйти. Он знал, что его ждут. Знал, что вопросы будут. Знал, что ответы ему не понравятся. – Выходим, – сказал он Бо и Миве. Бо молча открыл дверь, вышел. Мива – следом. Ватари забрал ключи, обошёл машину, открыл багажник. Хитока Ячи лежала внутри, всё ещё связанная, всё ещё под действием снотворного. Светлые волосы разметались по чёрному пледом, лицо бледное, губы чуть приоткрыты. Она выглядела младше своих семнадцати – почти ребёнок. – Берите, – сказал Ватари. Бо подхватил её на руки – осторожно, почти нежно – и понёс к лифту. Мива шла рядом, придерживая голову девушки, чтобы та не болталась. Ватари замыкал процессию. В лифте никто не говорил. Только гудели лампы дневного света и тихо работала вентиляция. Двадцать восьмой этаж. Двери открылись. В коридоре их ждали. Иваизуми – в чёрной водолазке, со скрещёнными руками, с лицом, которое не сулило ничего хорошего. Рядом – Матсукава с планшетом, Ханамаки с чашкой кофе, который он уже не пил, а просто держал в руках, чтобы занять пальцы. – Где она? – спросил Иваизуми. – Здесь, – ответил Ватари, кивнув на Бо. – Несите в комнату для допросов. И развяжите. Она не сбежит. Бо кивнул и пошёл дальше по коридору. Мива – за ним. Ватари остался. Иваизуми смотрел на него. Долго. Так, что мурашки бежали по спине. – Ты знаешь, кого привёз? – спросил он. – Хитоку Ячи, – ответил Ватари. – Семнадцать лет. Светлые волосы. Хрупкое телосложение. – А должен был привезти кого? – Мадоку Ячи. Сорок пять лет. Светлые волосы. Худая. – И тебя не смутило, что девушке не сорок пять? – голос Иваизуми стал тише, но от этого только страшнее. Ватари промолчал. – Я тебя спрашиваю, – Иваизуми сделал шаг вперёд. – Ты заехал по адресу, увидел семнадцатилетнюю девушку – и не задал вопросов? Не позвонил? Не уточнил? – Досье было подписано, – ответил Ватари. – Я выполнял приказ. – Приказ был забрать женщину сорока пяти лет. А ты привёз ребёнка. – Она не ребёнок. – Ей семнадцать, Ватари. Семнадцать, – Иваизуми повысил голос – впервые за долгое время. – Ты хоть понимаешь, что теперь с ней делать? Клиент заказал взрослую женщину. А мы привезли девчонку со шрамами на руках и проблемами в голове. Ватари сжал челюсти. – Я выполнял приказ, – повторил он. – Чей? – Ваш. Иваизуми замер. Потом медленно выдохнул – шумно, как разъярённый бык. – Я дал тебе досье, – сказал он. – Я сказал: забери Мадоку. А ты привёз Хитоку. И ты хочешь сказать, что это моя вина? – Я говорю, что в досье была ошибка. – Какая ошибка? – Имя было заклеено. – Ватари достал папку из внутреннего кармана куртки, протянул Иваизуми. – Сверху – Мадока. Снизу – Хитока. Я вёз того, кто был в досье. Иваизуми взял папку, открыл. Посмотрел. Потом снова посмотрел – уже внимательнее. Потом перевёл взгляд на Ватари. – Кто это сделал? – Не знаю. – Почему ты не позвонил? – Потому что никто не брал трубку, – ответил Ватари. – Я звонил вам. И Ханамаки. И Матсукаве. И Ойкаве. Никто не ответил. Иваизуми замолчал. Из коридора донёсся звук шагов – Бо возвращался. Пустой. – Девушка в комнате, – сказал он. – Усыплена. Проснётся через пару часов. – Оставьте её, – сказал Иваизуми. – Идите. Бо кивнул и ушёл. Иваизуми остался с Ватари. – Ты хоть представляешь, что теперь будет? – спросил он тихо. – Ойкава в бешенстве. Мизогучи вообще молчит – это самый плохой знак. А ты привёз не того человека. – Я привёз того, кто был в досье, – упрямо повторил Ватари. – Досье подменили, Ватари. Кто-то специально переклеил имена. И ты, вместо того чтобы включить голову, повёз первого попавшегося ребёнка. – Она не первая попавшаяся. Она – цель заказа. – Она – не та цель! Иваизуми развернулся и ударил кулаком в стену. Бетон глухо отозвался. Костяшки побелели, но он даже не поморщился. – Чем вы думали?! – заорал он. – Вас не смутило, что девчонке не сорок пять? Не смутило, что она паспорт не показывала? Не смутило, что она плакала, звала маму и выглядела как школьница?! Ватари молчал. – Вы – идиоты, – сказал Иваизуми уже тише. – Все трое. Бо, Мива, ты. Идиоты, которые не умеют задавать вопросы, – он выдохнул, провёл рукой по лицу. – Ладно, – сказал он. – Иди. Ойкава сам с тобой поговорит. Ватари развернулся и пошёл к лифту. Иваизуми остался в коридоре один. Он смотрел на папку с заклеенным именем и думал о том, как всё это объяснить заказчику. И как посмотреть в глаза девчонке, которая сейчас лежит в комнате для допросов, связанная, с иглой от снотворного в вене. Ей семнадцать. Она ходит в школу. Она вяжет крючком и рисует плакаты. И она здесь – в подвале Аобаджосай – из-за того, что какой-то псих переклеил бумажку. Иваизуми выругался – длинно, смачно – и пошёл в кабинет Ойкавы. Докладывать. Ойкава остался один. Смотрел на дверь, на пустой стул, на свои руки – на ожог, который напоминал ему о дне, когда он сделал свой выбор. Он вернулся за стол, надел перчатки. Спрятал шрам. Дверь кабинета приоткрылась. Иваизуми просунул голову – осторожно, будто заходил в клетку к хищнику. – Тоору, – сказал он. – Всё в порядке? Ойкава посмотрел на него. Холодно. Пусто. – В порядке? – переспросил он. – Ты спрашиваешь, в порядке ли я? Иваизуми вошёл, закрыл за собой дверь. – Я хотел сказать... – Ты хотел сказать, – перебил Ойкава, поднимаясь из кресла. – Ты ничего не хотел сказать. Ты хотел сделать вид, что всё под контролем. Но это не так. Давно не так. – Тоору... – НЕ НАДО! – Ойкава ударил ладонью по столу. Флешка подскочила, упала на пол. Звук был резким, как выстрел. – Ты знал, что она работает на агентство? Знал, что она внедрилась в наш комплекс? Видел её в коридорах, на лестницах, в чёртовой униформе уборщицы – и ничего не сделал? Иваизуми молчал. – Я тебя спрашиваю, – голос Ойкавы стал тише, но от этого только страшнее. – Почему ты не проверил всех новых сотрудников? Почему ты не доложил, что в графике ночных смен появилось новое имя? – Я думал... – Ты думал? – Ойкава подошёл к нему вплотную. – Ты не думал, Иваизуми. Ты просто делал свою работу. Механически. Без души. Как робот, которому плевать, кого хватать и кого убивать. Иваизуми опустил глаза. – Мне жаль. – Жаль? – Ойкава рассмеялся. Жутко. Надрывно. – Ты понимаешь, что эта женщина теперь знает про подвал? Про Кьётани? Про наши методы? Она видела клетки, Иваизуми. Видела, как мы держим людей. И если её напарник действительно выложит всё в сеть... – Не выложит, – сказал Иваизуми. – Мы проверим. Найдём. Заткнём. – А если не найдём? – Ойкава схватил его за воротник водолазки, притянул к себе. – Если этот напарник – призрак? Если его не существует? Если она блефовала, а мы купились? Иваизуми не сопротивлялся. Смотрел прямо. – Тогда мы придумаем другой план, – сказал он. – Как всегда. – Как всегда, – повторил Ойкава, отпуская его. – Как всегда, Иваизуми. Ты и твоё «как всегда». – Он отвернулся, подошёл к окну. – Ты знаешь, почему я держу тебя рядом? – Потому что я полезен. – Потому что ты предан, – поправил Ойкава. – Как собака. Которую бьют, а она всё равно лижет руку, – он повернулся. – Но даже у собак есть предел, Хаджиме. И сегодня ты почти достиг этого предела. Иваизуми не ответил. – Убирайся, – сказал Ойкава. – Проверь, как там Кьётани. И чтобы без сюрпризов. – Без сюрпризов, – повторил Иваизуми. Он вышел. Дверь закрылась. Ойкава остался один. Подошёл к столу, поднял флешку с пола – оранжевую, с потёртым краем. Повертел в пальцах. Он вставил флешку Мадоки в планшет. На экране загрузились файлы – десятки, сотни. Фотографии, письма, банковские переводы, схемы, имена. Ойкава открыл первое письмо. Прочитал. Побледнел. – Этого не может быть, – сказал он. Но это было. И он знал, что теперь пути назад нет.

***

В отеле «Карасуно» утро перестало быть утром где-то к одиннадцати. Съехали последние постояльцы – пара из Осаки, мужчина с вечным чемоданом на колёсиках и девушка, которая плакала на ресепшене, потому что её парень остался в Токио. Энношита Чикара выдал ей салфетку, чай и два бесплатных вафельных полотенца – девушка перестала плакать, но чай пить не стала, ушла, оставив полотенца на стуле. – Забей, – сказал Танака Рюноске, который наконец приехал из Мияги, где болел за сестру. Он сидел на стойке ресепшена, свесив ноги, и жевал пончик – третий за час. – Бабы всегда плачут. Это у них в крови. – Ты бы помолчал, – ответил Энношита, протирая стойку. – Саеко тоже баба. Скажешь ей в лицо, что она плаксивая? Танака поперхнулся пончиком, закашлялся, постучал себя кулаком в грудь. – Ты это... ты это при мне не говори. А то она приедет и устроит. – Устроит? – Энношита поднял бровь. – Ну, ты понял. Она же гонщица. У неё кулаки тяжёлые. – А у тебя лёгкие – лёгкие. Ты бы лучше не пончики жрал, а побегал. – Я бегаю! – возмутился Танака. – Вчера бежал за сестрой от парковки до трибуны. Три километра! – Ты ехал на такси, – напомнил Энношита. – Половину! Половину ехал, половину бежал. Энношита вздохнул, покачал головой и ушёл в подсобку проверять запасы шампуня. Танака остался один. Доел пончик, облизал пальцы, достал телефон. На экране – сообщение от Саеко: «Я в порядке, ты как, нормально вёл себя?». Он написал: «Нормальнее некуда», отправил, и сразу получил ответ: «Врёшь». Танака ухмыльнулся, спрятал телефон. В пекарне пахло ванилью, корицей и чем-то яблочным – Сугавара пёк штрудель. Он стоял у огромной духовки в белом фартуке, на котором красовалось пятно от шоколада, и колдовал над тестом. Рядом на столе лежали нарезанные яблоки, изюм, орехи – всё в идеальных пропорциях, всё выверено до грамма. – Суга-сан! – в пекарню ворвался Хината, неся в руках поднос с грязными тарелками. – Мы помыли посуду! Можно мы теперь будем есть? – Ты только что завтракал, – ответил Суга, не оборачиваясь. – Это было два часа назад! – Два часа – не срок. – Для меня срок! Я растущий организм! Суга обернулся. Посмотрел на Хинату, потом на Кагеяму, который стоял в дверях с таким видом, будто его заставили нянчиться с бешеным кенгуру. – Он тарелку разбил, – сказал Кагеяма, кивая на Хинату. – Я НАРОЧНО! – Ты специально тарелку не разбиваешь, – Суга вздохнул. – Ты просто неуклюжий. – Я МОГУ БЫТЬ АККУРАТНЫМ! – Докажи, – бросил Кагеяма. – Возьми штрудель и донеси до стола, не уронив. Хината выпрямился, задрал подбородок. – Легко! Суга достал из духовки противень, на котором румянился штрудель, посыпанный сахарной пудрой. От запаха у Хинаты потекли слюни – буквально, Кагеяма показал пальцем, Хината вытерся. – Неси, – сказал Суга, передавая ему противень с прихваткой. – А вдруг он уронит? – спросил Кагеяма. – Тогда ты будешь мыть пол. – Почему я? – Потому что ты стоишь и не помогаешь. Кагеяма вздохнул, но возражать не стал. Хината нёс штрудель так, будто это была бомба с часовым механизмом. Шёл медленно, переставляя ноги с пятки на носок, язык закусил от усердия. Кагеяма шёл сзади, готовый подхватить противень в любой момент. До стола оставалось два метра. Один метр. Пятьдесят сантиметров. – Я сделал это! – закричал Хината, ставя противень на стол. – Я СДЕЛАЛ ЭТО! – Тише, – сказал Суга. – Ты разбудишь Нишиною. – Нишиноя-сан спит? – Он дремлет. В зоне отдыха. С Асахи. Хината тут же забыл про штрудель и побежал к выходу из пекарни. – Стой! Стой ты- – крикнул Кагеяма, но Хината уже скрылся за дверью. – Бесполезный. – Пусть, – сказал Суга. – Асахи его затормозит. – Асахи его не затормозит. Он слишком добрый. – Тогда Нишиноя затормозит. Укусит. Кагеяма подумал, кивнул. – Справедливо. В зоне отдыха Асахи сидел на диване, Нишиноя лежал у него на коленях, положив голову на ногу. Поводок свисал до пола, ошейник блестел в свете камина – хотя камин не горел, просто лампы создавали иллюзию тепла. – Ноя-сан! – ворвался Хината. – Ноя-сан, можно я с тобой поиграю? Нишиноя открыл один глаз, посмотрел на Хинату, закрыл обратно. – Он не хочет, – сказал Асахи. – Почему? – Он устал. Мы гуляли ночью. – А куда вы гуляли? – По парку. Нишиноя гонял белок. – Белок? – глаза Хината загорелись. – Там были белки? – Были. Но теперь они убежали. – А можно мы с Кагеямой тоже пойдём гулять? Когда белки вернутся? – Белки не вернутся, – донёсся голос Кагеямы из коридора. – Они умные. – А ТЫ ОТКУДА ЗНАЕШЬ?! – Я вообще много чего знаю. В отличие от некоторых. Хината надулся, но спорить не стал. Вошёл Кагеяма, сел в кресло напротив, сложил руки на груди. – Суга-сан сказал, что через час приедет Киёко-сан с поставкой. Нужно будет разгружать коробки. – Ура! – Хината подпрыгнул. – Я люблю разгружать коробки! – Ты любишь всё, что не связано с мытьём посуды. – И это тоже! Асахи улыбнулся, погладил Нишиною по голове. Тот довольно заурчал – тем самым низким, горловым звуком, который был похож на мурлыканье. – Ты слышал? – спросил Асахи. – Он умеет урчать. – Как кот, – сказал Кагеяма. – Как питомец, – поправил Асахи. Хината подошёл, сел на пол рядом с диваном, протянул руку, чтобы погладить Нишиною. Тот щёлкнул зубами в паре сантиметров от пальцев – не больно, предупреждающе. – Он тебя не укусит, – сказал Асахи. – Он просто проверяет. – Кого? – Тебя. На прочность. – А я прошёл? – Пока да. Хината улыбнулся, убрал руку, положил подбородок на край дивана. – Ноя-сан, а ты умеешь говорить? Нишиноя открыл глаза. Посмотрел на Хинату долгим взглядом. Потом сказал: – Р-р-р. – Это не слова. – Это его слова, – сказал Асахи. – Он говорит по-своему. – А я хочу выучить его язык! – Удачи, – ухмыльнулся Кагеяма. – Ноя-сан... – Хината зашептал в нескольких сантиметрах от лица Юу. – Ноя-сан... Как де- – Пиздак закрой, – лениво рыкнул Юу, но достаточно тихо, чтобы Асахи не услышал. Хината замер. Рот открылся, закрылся, снова открылся. – А... чего? – Сказал же, – буркнул Нишиноя, чуть поворачивая голову в другую сторону, спиной к Хинате. – Не мешай спать. – Но я только спросить хотел! – Спроси у Кагеямы. – А что Кагеяма? – возмутился Хината громче, чем планировал. – Кагеяма вообще не умеет отвечать на вопросы! – Это ты не умеешь их задавать, – донеслось из коридора. Кагеяма стоял в дверях, скрестив руки на груди, с лицом человека, которого заставили нянчиться с первоклассниками. – Ну вот! – Хината вскочил на ноги и ткнул в его сторону пальцем. – Ты всегда так! Только критикуешь, а сам ничего полезного не предлагаешь! – Я предлагаю тебе заткнуться и не будить Нишиною, – ответил Кагеяма, повышая голос ровно настолько, чтобы это звучало как приказ. – А ты разбудишь! – Хината указал на Кагеяму с таким видом, будто тот только что признался в убийстве. – Ты орёшь! – Я не ору. Это ты орёшь. – Не ору! – Орёшь. – НЕ ОРУ! Нишиноя приоткрыл один глаз. Посмотрел на Хинату. Потом на Кагеяму. Потом снова на Хинату. – Пиздак, – сказал он устало. – Оба. Хината снова замер. Кагеяма дёрнул бровью – то ли от удивления, то ли от того, что Нишиноя вообще удостоил их двух слов подряд. – Ноя-сан, – снова зашептал Хината, опускаясь обратно на корточки, теперь уже ближе, почти вплотную к Юу. – Ноя-сан, а вы на самом деле умеете разговаривать? Не только «пиздак» и «р-р-р»? – Умею, – буркнул Нишиноя, не открывая глаз. – А почему не разговариваете? – Лень. Хината засиял. Ему показалось, что он совершил археологическое открытие – раскопал в Нишиное целую личность. – А о чём вы думаете, когда лежите? – не унимался он. – О еде. – А ещё? – О сне. – А ещё? – спросил Шое, будто записывал все в книжку памяти. – Хината, – голос Кагеямы стал ледяным. – Отойди от него. – Не отойду! Мы общаемся! – Ты его достаёшь. – Нет, мы беседуем! – Хината повернулся к Нишиное. – Правда, Ноя-сан? Мы беседуем? Нишиноя приоткрыл глаз – щёлочку, в которой мелькнуло что-то почти человеческое, почти живое. – Беседуем, – сказал он. И добавил: – Пока ты не заткнёшься. Хината хихикнул – искренне, заливисто, будто Нишиноя сказал что-то очень смешное, а не послал его куда подальше. – Вы смешной, Ноя-сан! – Я страшный, – поправил Юу. – Для кого? – Для тех, кто не знает меня. – А я знаю! – Ты знаешь не меня. Ты знаешь моё имя. – Этого достаточно! – Недостаточно, – Кагеяма подошёл ближе, навис над Хинатой. – Отойди. Ты его раздражаешь. – Откуда ты знаешь?! – Потому что он начал рычать. Хината прислушался. Действительно, из горла Нишинои вырывался низкий, почти неслышный звук – не рык, скорее предупреждение. Как у старой собаки, которую трогают, когда она хочет спать. – Ой, – сказал Хината и отодвинулся на полметра. – Ой, – передразнил Кагеяма. – Умный какой. – А ты вообще молчи! Ты сам его разбудил! – Я стоял в дверях! – Ты дышал! – Все дышат! – А ты громко! Кагеяма открыл рот, чтобы ответить – и не успел. Потому что в этот момент в дверях зоны отдыха появился Танака. Огромный, с закатанными рукавами, на которых виднелись татуировки – волны, драконы, что-то ещё, смысла в котором не разобрал бы даже сам художник. Он нёс поднос с пончиками – горку из восьми штук, щедро посыпанных сахарной пудрой и политых шоколадом. – Э, вы че тут? – спросил он, останавливаясь. Перевёл взгляд с Хинаты на Кагеяму, потом на Нишиною, который на звук его голоса приоткрыл оба глаза. – Ноя! – Танака просиял. – Ты не спишь! Нишиноя приподнял голову с колен Асахи. Посмотрел на Танаку. На поднос. На пончики. – Спал, – сказал он хрипло. – Теперь нет. – А это кто разбудил? – Танака перевёл взгляд на Хинату. – Ты? – Я не специально! – взвизгнул Хината. – Я просто спросить хотел! – Спросил? – Танака поставил поднос на столик, упёр руки в бока. – И чё он ответил? – Пиздак закрой, – честно признался Хината. Танака замер. Потом медленно повернулся к Нишиное. Тот смотрел на него снизу вверх, и на его лице не было ни капли раскаяния. – Ноя, – сказал Танака голосом, в котором смешались усталость и обожание. – Ты чё, учишь детей плохим словам? – Сам пришёл, – ответил Нишиноя. – Сам спросил. Сам получил. Танака хохотнул. Громко, раскатисто, так что Асахи наконец зашевелился во сне, но не проснулся. – А ты, я смотрю, в форме сегодня, – Танака подошёл, присел на корточки рядом с диваном. – А ну скажи что-нибудь ещё. Нишиноя посмотрел на него. Потом на Хинату. Потом на Кагеяму, который стоял в стороне с таким видом, будто всё происходящее было ниже его достоинства. – Оба пиздаки, – сказал Нишиноя, кивая в сторону первогодок. Танака расхохотался. – Так их, так! – Танака-сан! – возмутился Хината. – Это не смешно! – Очень смешно, – Танака вытер слезу, выступившую от смеха. – Ноя, ты золото. А ну иди сюда, дай я тебя обниму. Нишиноя сморщился. – Не хочу. – А я хочу. – Отстань. – Не отстану. Танака полез обниматься. Нишиноя попытался отползти, но Асахи лежал на одной стороне, а диван был маленьким, и Юу застрял между Танакой и спящим великаном. – Пусти, – рыкнул Нишиноя, когда Танака обхватил его за плечи. – Не пущу. Ты мой лучший друг, забыл? – Отстань. – Не отстану. – Асахи проснётся, – предупредил Нишиноя. – И чё? – Он тебя убьёт. – Не убьёт. Он добрый. – Он злой, когда я плачу. – А ты плачешь? – Когда меня душат, да. Танака тут же отпустил. Нишиноя выдохнул, отвернулся, уткнулся носом в колени Асахи. – Трусишка, – улыбнулся Танака. – Сам такой, – буркнул Юу. Хината смотрел на них с открытым ртом. Кагеяма – с лёгким отвращением, как на слишком сладкую сцену в фильме, который не хотел смотреть. – Танака-сан, – позвал Хината. – А Ноя-сан всегда так... разговаривает? – Всегда, – ответил Танака, беря с подноса пончик и откусывая половину. – Он просто не любит много болтать. А если его разозлить – вообще молчит. – Но он сейчас сказал целых три слова! – Четыре, – поправил Нишиноя не поворачиваясь. Танака доел пончик, облизал пальцы. – Ладно, мелкие, валите отсюда, – сказал он. – Ноя спать хочет. А вы ему мешаете. – Мы не мешаем! – возразил Хината. – Мы общаемся! – Он сказал «пиздак», – напомнил Танака. – Это не общение. Это отшив. Хината надулся, но спорить не стал. Кагеяма уже вышел, не дожидаясь команды. В дверях Хината обернулся. – Ноя-сан! – позвал он. – А мы ещё поговорим? Нишиноя не ответил. Только рукой махнул – иди, мол, не мешай. Хината улыбнулся, как будто получил благословение, и выбежал в коридор. Танака посмотрел на Нишиною. – Ты с ними как с щенками, – сказал он. – Щенки лучше, – ответил Нишиноя, наконец закрывая глаза. – Они не орут. – А этот орёт. – Этот – да. – Но милый. – Если любишь идиотов. – Ты любишь, – заметил Танака. – Эй, Хината, – позвал он. Хината уже почти скрылся за углом, но вернулся. – Да? – Ты его днём трогай сколько хочешь, – Танака кивнул на спящего Нишиною. – Он днём добрый. Как щенок. Только рычит иногда для порядка. – А ночью? – с замиранием спросил Хината. Танака усмехнулся. Широко, почти зловеще. – А ночью ты сам не суйся. И Кагеяме скажи. Потому что ночью Ноя не спит. И он не добрый. – А... какой он? Танака наклонился, понизил голос до шёпота: – Ты видел, как он утром бегал? На четвереньках, с открытой пастью? Хината кивнул, сглотнув. – Вот представь это же, но в три раза быстрее, в два раза злее и без Асахи на поводке, – Танака выпрямился. – Ночью он сам себе хозяин. И не дай бог ты попадёшься ему на пути. – А... Асахи-сан знает? – Асахи-сан спит ночью, – Танака подмигнул. – Поэтому не знает. И ты не рассказывай. А то Ноя обидится. Хината быстро закивал, прижимая руки к груди, будто клялся в верности. – Я никому! Даже Кагеяме! – Молодец, – Танака потрепал его по голове свободной рукой. – Беги уже. А то Кагеяма без тебя все пончики сожрёт. Хината рванул с места так быстро, что подошвы кроссовок заскрипели по кафелю. Его голос ещё долго разносился по коридору: – КАГЕЯМА, НЕ ТРОЖЬ МОЙ ПОНЧИК! Танака покачал головой, посмотрел на спящего Нишиною. – Спи, дружище, – сказал он тихо. – Ночью твоя смена. Нишиноя во сне уркнул – то ли соглашаясь, то ли приказывая заткнуться. Танака вышел, прикрыв за собой дверь. В зоне отдыха снова стало тихо. Только Асахи дышал ровно и глубоко. Только Нишиноя изредка вздрагивал во сне – лапами, плечами, уголками губ. Нишиноя засопел. Танака усмехнулся, накрыл его одеялом, которое сползло на пол, и вышел, забрав поднос с пончиками. В коридоре послышались шаги. Киёко, за ней – Нарита, толкающий тележку с коробками. – Поставка, – сказала Киёко, входя. – Восемь коробок. Две – со спецкормом, три – с бытовой химией, ещё три – с бельём. – Я помогу! – Хината вскочил. – Бельё в прачечную, – сказала Киёко. – Химию на склад. Корм – на кухню. – Есть! Хината схватил самую большую коробку, чуть не выронил, но удержал и побежал к двери. Кагеяма пошёл следом, не спеша, с коробкой поменьше. – Он когда-нибудь успокоится? – спросила Киёко. – Нет, – ответил Кагеяма. – Это Хината. – Жаль. Киёко вошла в зону отдыха с планшетом в руках, перелистывая график уборки. Чёрные волосы собраны в низкий пучок, на лице – привычное выражение спокойной деловой женщины, которую ничем не пронять. Танака, сидевший на диване с пончиком в руке, увидел её и замер. Пончик выпал из пальцев, покатился по полу, остановился у ног Киёко. – Киёко-сан... – прошептал он благоговейно. Она подняла бровь. – Танака, ты уронил еду. – Это не еда, – ответил Танака, не отрывая от неё взгляда. – Это жертва. Для вас. – Я не ем пончики. – Тогда я съем за вас! Он резко наклонился, поднял пончик с пола, отряхнул и откусил половину. Киёко смотрела на него с лёгким отвращением – или с лёгким любопытством? Танака предпочёл думать, что с любопытством. – Вы сегодня прекрасно выглядите, – сказал он с набитым ртом. – Это новая помада? – Это старая помада, – ответила Киёко, не поднимая глаз от планшета. – На вас любая помада – как в первый раз! – Танака, замолчи. – Хорошо, – он замолчал. На три секунды. – А вы слышали анекдот про... – Нет. – Я ещё не рассказал! – И не надо. Танака вздохнул, откусил ещё кусок пончика, прожевал, сглотнул. – Киёко-сан, – сказал он тише. – А вы когда-нибудь думали о том, что... – Нет. – Но я ещё не... – Всё равно нет. Танака шумно выдохнул и уставился в потолок с выражением человека, которого жизнь несправедливо лишает самого главного. Энношита, проходивший мимо с охапкой чистых полотенец, покачал головой. – Танака, отстань от Киёко-сан. – Я не отстаю! Я проявляю уважение! – Ты её задолбал. – Это ты задолбал, – огрызнулся Танака, но беззлобно. – У тебя нет чувства прекрасного. – Моё чувство прекрасного спит с тобой в одной комнате на сборах и храпит, – ответил Энношита и вышел. Киёко наконец подняла взгляд от планшета. – Танака. – Да? – он выпрямился, готовый исполнить любой приказ. – Съешь ещё один пончик. Тебе нужно набрать вес. – Это... это забота? – его глаза засияли. – Это медицинская рекомендация. – Я ВАС ЛЮБЛЮ! – А я не разрешаю тебе любить меня. – Это запрещённая любовь! – Танака схватился за сердце, театрально закатывая глаза. – Это служебное недомогание, – поправила Киёко и, развернувшись на каблуках, вышла из зоны отдыха. Танака смотрел ей вслед, пока её силуэт не скрылся за углом. – Красивая, – прошептал он. – Умная. Недоступная. – Как стена, – подтвердил Хината, который сидел в углу и тихо жевал свой пончик, стараясь не привлекать внимания. – Не сравнивай Киёко-сан со стеной! – возмутился Танака. – Стена холодная и бездушная! – А Киёко-сан? – Киёко-сан – холодная и с душой. Но душу она прячет. Как сокровище. – От кого? – От меня, – грустно сказал Танака и откусил последний кусок пончика. – От меня она прячет. Хината хотел сказать что-то ободряющее, но не нашёл слов. Поэтому просто протянул Танаке свой пончик. – Держите. Вы больше нуждаетесь. – Спасибо, мелочь, – Танака забрал пончик, потрепал Хинату по голове. – Ты хороший. Не то что этот... – он кивнул в сторону кухни, откуда доносился голос Кагеямы, который что-то перекладывал на полках. – Кагеяма тоже хороший, – неуверенно сказал Хината. – Спорим, он съел бы твой пончик и не поделился? Хината промолчал. Потому что это была правда. Киёко вернулась, подошла к Асахи, погладила Нишиною по голове – тот закрыл глаза, заурчал громче. – Хороший мальчик, – сказала Киёко. – Он сегодня слушался, – ответил Асахи. – Почти не рычал. – Это потому, что ты рядом. – Наверное. Киёко посмотрела на часы. – Через час Танака уходит на обед. Не дайте ему съесть всё, что есть на кухне. – Не дадим, – пообещал Асахи. Киёко кивнула, развернулась и ушла, постукивая каблуками по кафелю. Асахи остался один с Нишиноей. – Юу, – сказал он тихо. – Ты слышал? Нишиноя открыл глаза. – Сегодня будет тяжёлый день. Нишиноя зарычал – не угрожающе, а скорее вопросительно. – Ямагучи, – ответил Асахи. – И девочка. Хитока. Их привезут сегодня. Нишиноя сел. Поводок натянулся. Он посмотрел на Асахи – и в его глазах мелькнуло что-то почти человеческое. Понимание. – Ты поможешь мне? – спросил Асахи. Нишиноя лизнул его руку. – Спасибо. В пекарне Сугавара заканчивал украшать штрудель. Он нарезал его на аккуратные куски, выложил на тарелку, посыпал корицей. Рядом стоял чайник с заваркой, чашки и маленькие пирожные с кремом. – Суга-сан, – в дверях показался Энношита. – Всё готово? – Почти, – ответил Суга. – А где остальные? – Хината и Кагеяма на складе. Танака – на ресепшене. Киёко – в прачечной. Нарита уехал за следующей партией. Асахи с Нишиноей – в зоне отдыха. – А Цукишима? Энношита замялся. – В своей комнате. Сидит, смотрит в стену. Суга вздохнул. – Ладно. Пусть пока побудет. – А Ямагучи? – Рядом с ним. Тоже в стену смотрит. – Долго они так? – Не знаю, – Суга убрал руки в карманы фартука. – Но, надеюсь, не очень. Он подошёл к окну, посмотрел на улицу – серое небо, редкие прохожие, машины. – Чувствуешь? – спросил он. – Что? – Что сегодня что-то случится. Энношита подошёл, встал рядом. – Всегда что-то случается, – сказал он. – Не всегда. Не такое. Энношита не ответил. Через час, когда Хината и Кагеяма закончили разгружать коробки, когда Танака съел обед из трёх блюд и попросил добавки, когда Киёко уехала на склад за новой партией, когда Асахи уложил Нишиною спать и сам задремал в кресле – телефон Суги завибрировал. Он достал его, посмотрел на экран. Ойкава. Сообщение было коротким: «Нужна помощь.» Суга перечитал его три раза. Передал телефон Энношита. Тот прочитал, вернул. – Что будешь делать? – спросил Энношита. – Отвечу, – сказал Суга. Он написал: «Какая?» Ответ пришёл через минуту: «Личная. Встретимся в отеле. Через час.» Суга спрятал телефон, посмотрел на Энношиту. – Ойкава едет сюда, – сказал он. – Зачем? – Не знаю. Но, наверное, это не к добру. – Когда Ойкава приезжает, это никогда не к добру. Суга кивнул, снял фартук, повесил на крючок. – Буди Асахи, – сказал он. – Пусть приведёт себя в порядок. И Нишиною – в порядок. – А Хината с Кагеямой? – Пусть будут на кухне. Подальше от гостей. – Понял. Энношита вышел. Суга остался один. Посмотрел на штрудель – нарезанный, остывающий, посыпанный корицей. – Не к добру, – повторил он. – Совсем не к добру. За окном собирался дождь.