Маска вседозволенности

Цукишима Кей сидел на кровати и смотрел в стену уже третий час. Он не раздевался, не ложился, не спал. Просто сидел, сгорбившись, положив руки на колени, и смотрел на бежевую краску, которая отслаивалась у плинтуса. За окном давно рассвело, потом снова начало темнеть – или ему казалось. Время потеряло смысл. На тумбочке лежал телефон. Сугавара прислал файлы три часа назад. Цукишима открыл их сразу, прочитал, закрыл. Потом открыл снова. И снова. И снова. Пятьдесят семь страниц. Три фотографии. Инструкция по выращиванию питомца. Он взял телефон, открыл первый файл. Правила воспитания и настройки психики (издание для владельцев) Правило первое: привязанность – это инструмент. Питомец должен привязываться к владельцу. Это основа послушания. Привязанность создаётся через тактильный контакт, кормление, защиту от внешних угроз. Владелец должен быть единственным источником безопасности и удовольствия. Питомец не должен получать положительные эмоции от других людей. Цукишима вспомнил, как Ямагучи улыбался ему в школе. Как доверял. Как звал «Цукки» и ждал, когда он придёт. Единственный человек, которому Тадаши верил. Инструмент. Он перелистнул. Правило второе: боль и наказание – не цель, а средство. Наказание не должно быть чрезмерным. Цель – не сломать, а показать границы. Лёгкая боль запоминается лучше, чем сильная. Голод, холод, изоляция – предпочтительные методы. Физическое насилие – только в крайних случаях и только по согласованию с куратором. Он подумал о комнате без окон. О пустых мисках в углу. О плакатах «Хорошее поведение – вкусняшки гарантированы». Ямагучи не голодал, не мёрз, его не били. Но границы ему уже показали. Комната сама по себе была границей. Правило третье: рутина убивает сопротивление. Питомец должен знать, что будет вставать в одно и то же время, есть одну и ту же пищу, видеть одни и те же лица. Рутина притупляет тревожность и убирает желание бунтовать. Новые стимулы вводятся дозированно, под контролем владельца. Цукишима посмотрел на часы. За стеной, в комнате для питомцев, Ямагучи сейчас сидел на полу. Как и три часа назад. Как и шесть часов назад. Он почти не двигался. Рутина убивает сопротивление. Правило четвёртое: еда – не просто еда. Питомец не должен чувствовать голода. Голод вызывает агрессию. Но еда не должна быть наградой – наградой является одобрение владельца. Пища должна быть нейтральной, без ярких вкусов, без личных предпочтений. Если питомец отказывается от еды – это не проблема. Проблема – если он начинает выбирать. Коробка с тортом. «С днём рождения». Вишня – его любимая. Цукишима принёс любимую еду, чтобы показать: я знаю тебя. Я знаю, что ты любишь. Но ты получишь это только если... Он не договорил мысль. Правило пятое: изоляция от прошлого. Питомец не должен помнить свою прошлую жизнь. Если память сохраняется – её нужно обесценить. Владелец должен показать, что та жизнь была хуже, больнее, бессмысленнее. Только текущий момент имеет значение. Только владелец. «Хочешь вернуться в свою жалкую жизнь?» – этот вопрос вертелся у Цукишимы на языке. Он ещё не задал его. Но инструкция советовала. Правило шестое: фотографии работают лучше слов. Питомцу полезно показывать изображения его прежней жизни – не как напоминание, а как доказательство её ничтожности. Родители, друзья, дом, школа. Ничего из этого больше не существует. Владелец – единственная реальность. Цукишима открыл вторую вкладку. Фотографии. Три снимка, приложенные к инструкции. Первый: девушка, лет семнадцати, сидит в углу белой комнаты. На ней белая одежда. Стены белые. Пол белый. Только глаза – чёрные, испуганные, слишком большие для её лица. Подпись: «Образец 14, через две недели после начала программы». Второй: та же девушка. Она стоит на коленях перед мужчиной в костюме. Мужчина гладит её по голове. Девушка улыбается. Подпись: «Образец 14, через три месяца. Готова к передаче клиенту». Третий: крупный план. Рука. Запястье. Старые шрамы – белые полосы, которые уходят в глубину кожи. Сверху – аккуратная татуировка, перекрывающая рубцы. Цветок. Сакура. Подпись: «Образец 14. Следы селфхарма. Владелец настоял на маскировке. Рекомендуем лазерную шлифовку в будущем». Цукишима закрыл телефон. Положил на тумбочку. Потом взял снова. Открыл первый снимок. Образец 14. Она была похожа на Ямагучи. Не лицом – состоянием. Та же пустота в глазах, та же поза, те же руки, обнимающие колени. Он не знал, кто она. Не знал, что с ней стало. Но инструкция называла её «успешным кейсом». Он встал. Подошёл к двери. Остановился. Вернулся. Потом встал снова и вышел. Коридор был пуст. За стенами – тишина. Где-то внизу, в зоне отдыха, смеялся Танака. Цукишима не пошёл туда. Он повернул в противоположную сторону. К комнате, где держали Ямагучи. Замок щёлкнул. Ямагучи сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрел в потолок. Коробка с тортом стояла там же, где её оставили – на диване, нетронутая. Золотистая лента пылилась. Ямагучи даже не повернул голову на звук открывающейся двери. – Ты не ешь, – сказал Цукишима. Голос был чужим. Слишком ровным. Ямагучи молчал. – Я с тобой разговариваю. – Я слышу, – голос Тадаши был сухим, безжизненным, будто он говорил не с живым человеком, а с голосом в голове. Цукишима закрыл дверь. Запер. Подошёл ближе, остановился в метре от Ямагучи. – Посмотри на меня. Ямагучи не посмотрел. Цукишима опустился на корточки, оказавшись на одном уровне с ним. – Посмотри. Ямагучи медленно повернул голову. Его глаза – красные, опухшие – встретились с глазами Цукишимы. В них не было страха. Не было ненависти. Была пустота. Такая же, как на фотографии Образца 14. – Я прочитал правила, – сказал Цукишима. – Какие правила? – Как ломать людей. Как делать из них питомцев. Ямагучи не ответил. – Ты не будешь кричать? – спросил Цукишима. – Не будешь биться? Просить? – А смысл? – Смысл в том, что ты – человек. – Был, – поправил Ямагучи. Цукишима выпрямился. Прошёлся по комнате – три шага туда, три обратно. Остановился у плаката «Хорошее поведение – вкусняшки гарантированы». Сорвал его со стены. Бумага порвалась, обнажив серую штукатурку. – Мне прислали фотографии, – сказал он. – Девушка. Такая же, как ты. Шрамы на руках. Сначала она боялась. Потом привыкла. Потом улыбалась. Ямагучи поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то живое. – И что с ней стало? – Продали. Клиент остался доволен. Ямагучи отвернулся. – Я не хочу улыбаться, – сказал он тихо. – А что ты хочешь? – Я хочу, чтобы ты ушёл. Цукишима не ушёл. Он подошёл к дивану, взял коробку с тортом, поставил на пол рядом с Ямагучи. – Ты должен есть. – Почему? – Потому что если ты не будешь есть, тебя накормят принудительно. Через трубку. В инструкции это называется «питание для сопротивляющихся». Ямагучи посмотрел на коробку. Потом на Цукишиму. – Ты не сделаешь этого. – Я делал много чего, что ты считал невозможным. Ямагучи сжал губы. Молчал. Потом протянул руку, отодвинул коробку ногой. – Уходи, – сказал он. – Пожалуйста. – Я не уйду. – Тогда я уйду. Но меня заперли. – Ты заперт не мной. Ты заперт обстоятельствами. Ямагучи усмехнулся – криво, почти беззвучно. – Обстоятельствами. Ты называешь это обстоятельствами? – А как ты это называешь? – Предательством. Слово повисло в воздухе. Цукишима почувствовал, как оно ударило его в грудь – тяжело, как камень. – Возможно, – сказал он. – Но выбора не было. – У тебя всегда был выбор. Ты просто не хотел его делать. Цукишима сжал челюсти. Подошёл к Ямагучи, опустился перед ним на одно колено. – Посмотри на меня. Ямагучи не смотрел. – Посмотри, – повторил Цукишима и взял его за подбородок, заставляя поднять голову. – Я пришёл не издеваться. Я пришёл спросить. – О чём? – О том, что ты хочешь. Ямагучи дёрнулся, пытаясь освободиться. Цукишима держал крепко. – Хочешь? – прошептал Ямагучи. – Я хочу домой. Я хочу, чтобы ты ушёл. Я хочу, чтобы это был сон. Я хочу проснуться. – Не проснёшься. – Спасибо, кэп. Я в курсе. Цукишима отпустил его подбородок. Отодвинулся. Сесть на пол, рядом, прислонившись спиной к стене. – Сугавара сказал, что через два дня бой. Ты против их питомца. Против парня с ошейником. – Я не буду драться. – Будешь. Потому что если не будешь – тебя убьют. Не в бою. После. Ямагучи повернул голову. Впервые за всё время посмотрел Цукишиме в глаза. – Ты поэтому здесь? Чтобы сказать мне, что я умру? – Я здесь, чтобы сказать, что есть другой путь. – Какой? Цукишима достал телефон, открыл первый файл. Протянул Ямагучи. – Прочитай. Ямагучи взял телефон. Листал медленно, вглядываясь в строки. Цвет его лица менялся – от бледного к серому, от серого к белому. – Это... это про меня? – Про тебя. И про тысячу таких, как ты. – «Правило первое: привязанность – это инструмент», – прочитал вслух. – «Питомец должен привязываться к владельцу. Владелец должен быть единственным источником безопасности...», – он поднял глаза. – Ты поэтому всегда был рядом? Поэтому защищал? Поэтому говорил, что я не один? Цукишима молчал. – Это всё был... инструмент? – Не всё, – сказал Кей. – Но достаточно. Ямагучи закрыл телефон. Положил на пол. – Я не хочу быть питомцем. – Тогда не будь. – А кем мне быть? Ты отрезал мне путь назад. Цукишима помолчал. Потом сказал тихо, почти шёпотом: – Хочешь вернуться в свою жалкую жизнь? Ямагучи вздрогнул. Слово «жалкую» ударило больнее, чем любой удар. – Моя жизнь не была жалкой, – сказал он. – Была. Ты жил с матерью-алкоголичкой, которая продавала себя за бутылку. Ты ходил в школу, где тебя били и обзывали. Ты резал себя, потому что не видел выхода. Это была жалкая жизнь. – Это была МОЯ жизнь! – Которая привела тебя сюда. В клетку. С плакатами на стенах и мисками в углу. Ямагучи замолчал. Губы его дрожали. Но слёз не было – он выплакал их раньше. – У тебя есть выбор, – сказал Цукишима. – Ты можешь остаться здесь и стать питомцем. Будешь есть из миски, спать на полу, улыбаться владельцу, когда он тебя погладит. Или... – Или? – Или ты можешь стать бойцом. Учиться драться. Защищать себя. – Бойцом? – Ямагучи усмехнулся. – Посмотри на меня. Я вешу сорок килограммов. Я не могу поднять даже свой рюкзак. – Я научу. – С чего вдруг? – Потому что если я не научу, тебя убьют в первом же бою. А ты мне нужен живым. Ямагучи смотрел на него долго. Очень долго. В его глазах постепенно угасала пустота, уступая место чему-то другому. Не надежде. Скорее, любопытству. – Зачем я тебе живым? – Потому что, – Цукишима выдержал паузу, – ты единственный, кто знал меня до. До этого всего. До очков, до колких фраз, до маски. Ты единственный, кто видел, что я не всегда был монстром. – А сейчас ты монстр? – Сейчас я делаю то, что должен. Ямагучи опустил глаза. – Я подумаю, – сказал он. – У нас два дня. – Я знаю. Цукишима встал. Направился к двери. У порога остановился. – Торт, – сказал он, не оборачиваясь. – Вишнёвый. Твой любимый. – Я знаю. – Съешь. – Может быть. Цукишима вышел. Запер дверь. Ямагучи остался один. Сидел на полу, смотрел на коробку с тортом. Потом медленно, очень медленно, протянул руку, снял ленту. Открыл крышку. Вишнёвый. С кремом. С сахарной пудрой. Он отломил маленький кусочек. Поднёс ко рту. Вкуса не почувствовал. Но жевал. Потому что если не есть – накормят через трубку. А он не хотел, чтобы его кормили через трубку. Не хотел становиться Образцом 14. Не хотел улыбаться владельцу. Он хотел жить. Даже в такой жизни. Ямагучи съел половину куска. Не потому, что хотел. Потому что жевать было легче, чем думать. Крошки падали на пол, крем оставался на губах, но он не вытирался. Просто сидел, смотрел на коробку и жевал. Механически. Почти как во сне. Дверь открылась снова. Цукишима стоял на пороге. В руках – ключи от машины. Серебряная связка, которую Ямагучи никогда раньше не видел. – Одевайся, – сказал Кей. Ямагучи поднял голову. Медленно, будто шея затекла окончательно. – Зачем? – Поедем. – Куда? – В безопасное место. Там тебя не будут держать в клетке. Ямагучи посмотрел на стены. На плакаты. На пустые миски в углу. – Это не клетка? – спросил он тихо. – Это комната. В доме моего отца. – Цукишима шагнул внутрь. – Настоящая клетка – впереди. Если мы останемся здесь, тебя заберут. Навсегда. – Кто? – Аобаджосай. Та самая организация, про которую я тебе не рассказывал. Ямагучи не ответил. Он смотрел на свои руки – на пальцы, перепачканные кремом. На шрамы на запястьях, которые виднелись из-под рукава толстовки. – Я не хочу никуда ехать, – сказал он. – Знаю. – Я хочу, чтобы это закончилось. – Закончится. Но не так, как ты думаешь. Цукишима подошёл, присел на корточки, оказавшись на одном уровне с Ямагучи. Убрал коробку с тортом в сторону. Посмотрел в глаза – красные, опухшие, но уже не пустые. В них появилось что-то похожее на вопрос. – В машине есть вода, – сказал Кей. – И еда. Нормальная. Не торт. – Я не голоден. – Врёшь. Ты съел половину куска за десять минут. Голодные так не едят. Ямагучи отвернулся. – Я боюсь, – сказал он. – Чего? – Тебя. Себя. Того, что будет дальше. Цукишима молчал несколько секунд. Потом протянул руку – не к лицу, не к плечу. Просто ладонью вверх, как приглашение. – Я не сделаю тебе больно, – сказал он. – Ты уже сделал. – Знаю. Но больше – не сделаю. Обещаю. Ямагучи посмотрел на его руку. На пальцы. На шрамы на костяшках – Цукишима не рассказывал, откуда они. Смотрел долго, так долго, что Кей уже хотел убрать ладонь. – Один вопрос, – сказал Тадаши. – Какой? – Ты врёшь мне сейчас? Цукишима замер. – Нет, – сказал он. – Не вру. Ямагучи взял его за руку. Не вложил ладонь, не сжал – просто коснулся пальцами, как проверяя, настоящий ли. – Если ты врёшь, я никогда тебя не прощу. – Я знаю. – И если я умру – я буду преследовать тебя. Во снах. В мыслях. В каждом углу. – Знаю. – И я не буду милым призраком. Я буду страшным. Цукишима почти улыбнулся. Почти. –Договорились. Ямагучи вытер руки о джинсы. Встал. Ноги не слушались – он покачнулся, упёрся плечом в стену. Цукишима не поддержал. Ждал. – Мне нужно умыться, – сказал Ямагучи. – Ванная в конце коридора. Ямагучи кивнул. Вышел в коридор, не оборачиваясь. Цукишима остался в комнате. Поднял коробку с тортом – почти пустую. Поставил обратно. Потом сорвал оставшиеся плакаты со стен – «Хорошее поведение – вкусняшки гарантированы», «Будь лучшим другом – слушайся команд». Бумага порвалась, обнажив голые стены. Через пятнадцать минут Ямагучи вернулся. Он умылся – лицо было бледным, но чистым. Волосы мокрые, зачесаны назад. – Готов, – сказал он. – Пальцы всё ещё дрожат, – заметил Цукишима. – Я волнуюсь. – Это нормально. Они вышли в коридор. Прошли мимо комнаты, где когда-то жил отец Цукишимы – дверь была закрыта, из-под порога не пробивалось света. Ямагучи бросил быстрый взгляд, но ничего не спросил. На улице было серо. Дом стоял в конце тихого переулка, окружённый старыми клёнами. Машина – чёрный седан, не новый, но чистый – ждала у калитки. Цукишима открыл пассажирскую дверь. – Садись. Ямагучи остановился. – Что там, в отеле? – спросил он. – Кто меня ждёт? – Люди. Которые не хотят, чтобы ты умер. – Это всё? – Этого достаточно. Ямагучи посмотрел на машину. На тёмные стёкла. На каплю дождя, которая медленно ползла по лобовому стеклу. – А ты будешь там? – Буду. – Рядом? – Насколько смогу. Ямагучи вздохнул. Сегодня он вздыхал уже сто раз, но этот был другим – глубоким, как перед прыжком в воду. – Хорошо, – сказал он и сел в машину. Цукишима закрыл дверь. Обошёл капот, сел за руль. Завёл двигатель. – Пристегнись. – Мы далеко едем? – Почти час. Ямагучи потянул ремень. Защёлка щёлкнула. – Включи подогрев сидений, – сказал он. – Холодно. – Я не знаю, где эта кнопка. – Ты водишь машину и не знаешь, где подогрев сидений? – Это не моя машина. Ямагучи покачал головой – почти как раньше, по-старому, с лёгкой усталостью и привычной заботой. – Справа, под рычагом. Чёрная кнопка. Цукишима нажал. Сиденье стало тёплым. – Лучше? – спросил он. – Лучше, – ответил Ямагучи и отвернулся к окну. Машина выехала со двора. Дом отца Цукишимы остался позади – серый, с заколоченными ставнями и покосившейся водосточной трубой. Через час они будут в отеле «Карасуно». Через час Ямагучи увидит других людей. Не Цукишиму. Не плакаты. Не миски. Других. – Кей, – сказал Ямагучи, не поворачивая головы. – Мгм? – Ты не ответил на вопрос. – На какой? – Врёшь ты мне сейчас или нет? Цукишима сжал руль. Крепче, чем нужно. – Нет, – сказал он. – Не вру. – Хорошо, – Ямагучи закрыл глаза. – Тогда я посплю. Разбуди, когда приедем. – Поспи. Через минуту его дыхание стало ровным. Не сон – скорее, отключка. Тело брало своё. Цукишима смотрел на дорогу. На серое небо. На капли дождя, которые разбивались о стекло. Он не врал. Почти. Машина свернула с основного шоссе на узкую улицу, вымощенную старым кирпичом. Дождь почти кончился – только мелкая морось висела в воздухе, оседая на лобовом стекле мелкими каплями, которые дворники смахивали с монотонным скрипом. Ямагучи проснулся за пять минут до приезда. Он не открывал глаз – просто почувствовал, что машина замедлилась, а потом услышал, как Цукишима выключил поворотник. Тишина стала другой. Не дорожной, не убаюкивающей. Городской. – Мы почти на месте, – сказал Кей. Ямагучи кивнул, не разжимая век. – Страшно? – спросил Цукишима. – Очень. – Это нормально. – Знаю. Машина остановилась. Ямагучи открыл глаза. Через мокрое стекло он увидел здание – не слишком высокое, но солидное, с аккуратным фасадом из светлого камня. Над входом горела вывеска, которая в сером свете дня казалась почти оранжевой: «KARASUNO». Внизу, помельче – «HOTEL & RESIDENCE». Ниже, на стеклянной двери, была ещё одна табличка. Ямагучи не успел прочитать – Цукишима заглушил двигатель. – Выходим, – сказал он. Ямагучи не двинулся. – Я не могу, – прошептал он. – Можешь. – Нет. Ноги не слушаются. Цукишима вышел из машины, обошёл капот, открыл пассажирскую дверь. Холодный воздух ворвался в салон, смешанный с запахом мокрого асфальта и осенних листьев. – Давай руку, – сказал Кей. Ямагучи протянул дрожащую ладонь. Цукишима сжал её – не сильно, но уверенно – и помог выбраться наружу. Ноги действительно не слушались. Ямагучи покачнулся, упёрся плечом в дверь, сделал два неуверенных шага. Кроссовки скользили по мокрому асфальту. – Держись за меня, – сказал Цукишима. Ямагучи схватился за его локоть. Пальцы побелели от напряжения. – Ты сломаешь мне руку, – заметил Кей. – Не сломаю, – буркнул Ямагучи, но хватку чуть ослабил. Они двинулись ко входу. Ямагучи смотрел под ноги – на мокрые плитки, на лужи, в которых отражалось серое небо. Он старался не поднимать голову. Не смотреть на здание. Не думать о том, что внутри. И тут кто-то мяукнул. Ямагучи замер. Из-за угла здания выбежал маленький рыжий котёнок – худой, с огромными ушами и зелёными глазами. Он остановился в паре метров от них, повертел головой, а потом подбежал к ногам Ямагучи и начал тереться о его штанину. – Кис-кис, – сказал Ямагучи автоматически. Он отпустил локоть Цукишимы, присел на корточки. Котёнок тут же запрыгнул ему на колени, уткнулся носом в ладонь и заурчал – громко, требовательно, как будто ждал этого весь день. – У него ошейника нет, – заметил Цукишима. – Может, бездомный. – В таком районе? Вряд ли. Ямагучи гладил котёнка по спине – медленно, почти вслепую. Шёрстка была мягкой, тёплой. Котёнок жмурился, топал лапками, урчал громче. – Он меня не боится, – сказал Ямагучи. – Звери чувствуют добрых людей. – Я не добрый. Я просто... устал. – Звери чувствуют и это тоже. Ямагучи задержал ладонь на загривке котёнка. Тот лизнул его палец – шершавым, тёплым языком. – Мне нужно идти, – сказал Ямагучи котёнку. Котёнок посмотрел на него. Моргнул. Потом спрыгнул на землю и убежал обратно за угол, мелькнув рыжим хвостом. Ямагучи поднялся. Снова схватился за локоть Цукишимы. – Идём, – сказал он. Они вошли в отель. Внутри было тепло и пахло ванилью – сладко, уютно, почти по-домашнему. Стены – кремовые, пол – мраморный, блестящий, с тёплым подогревом, который чувствовался даже через подошвы кроссовок. В углу холла стояли кожаные диваны, на журнальном столике – букет свежих хризантем. Ямагучи сжал локоть Цукишимы сильнее. – Здесь красиво, – сказал он тихо. – Да, – ответил Кей. – И пахнет вкусно. – Это пекарня. Сугавара печёт. Ямагучи кивнул. Сделал глубокий вдох – и чуть не закашлялся от нахлынувших эмоций. Ваниль, корица, свежий хлеб. Запах нормальной жизни. Которой у него не было. Которая, возможно, никогда и не будет. На ресепшене стоял Танака. Он был огромным – шире, чем стойка за которой сидел. На нём была белая рубашка с закатанными рукавами, открывавшая татуировки: волны, драконы, что-то ещё, смысла в котором Ямагучи не разобрал. Пирсинг в брови поблёскивал в свете ламп. Танака листал телефон, когда они вошли. Поднял голову – рассеянно, будто ждал кого-то другого. Посмотрел на Цукишиму. На Ямагучи. Снова на Цукишиму. – А, это ты, – сказал он. – Очкастый. – Я не один, – ответил Цукишима. – Вижу. Танака перевёл взгляд на Ямагучи. Тот вжал голову в плечи, практически спрятавшись за спиной Кея. Его пальцы побелели на локте Цукишимы. – Это твой? – спросил Танака. – Да. – Худой какой-то. – Он напуган. – Да вижу я, не слепой. Танака помолчал пару секунд, разглядывая Ямагучи. Тот смотрел в пол – на мраморные плитки, которые отражали его собственное перекошенное лицо. Кожа у него была тёмной – как кофе с молоком, тёплый карамельный оттенок, который на свету отдавал золотом. А по щекам, по носу, по скулам – россыпь веснушек, словно кто-то рассыпал корицу. – Симпатичный, – сказал Танака неожиданно. – Веснушек много. Класс. Ямагучи не ответил. Только сильнее вжал голову в плечи. – Ладно, – сказал Танака. – Ща. Он нажал на звонок – маленький серебряный колокольчик на стойке. Звук был тонким, почти нежным, но эхо разнеслось по холлу, ударилось в стены и покатилось дальше, в коридоры, в зону отдыха, в пекарню. Ямагучи вздрогнул. – Тихо, – сказал Цукишима. – Я стараюсь. – Старайся сильнее. Из-за двери, которая вела в пекарню вылетел Сугавара. Он был в белом фартуке, перепачканном мукой и шоколадом, с длинными волосами, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. На лице – широкая, тёплая улыбка, которая, казалось, освещала весь холл. – Приехали! – воскликнул он, подбегая к ним. – Приехали, приехали! Он остановился в метре от Ямагучи, наклонил голову, рассматривая его. – Ой, какой худенький. Какой... – он замялся, подбирая слово, потому что слово «бледненький» не подходило. – Какой уставший. Ты ел сегодня? Ямагучи не ответил. Только крепче вцепился в локоть Цукишимы. – Он ел, – сказал Кей. – Торт. Вишнёвый. – Один торт? – Сугавара всплеснул руками. – Это не еда! Это десерт! Ему нужен суп! И мясо! И овощи! Я сейчас приготовлю! – Суга-сан, – начал Цукишима. – Я мигом! Пятнадцать минут! Нет, десять! Вы пока располагайтесь, проходите в зону отдыха, там диваны, пледы, камин, уютно... – Суга-сан. – ...и чай я заварю, травяной, с мятой, он успокаивает, а то я смотрю, мальчик весь дрожит... Ямагучи действительно дрожал. Мелко, противно, так что зубы постукивали друг о друга. Он сжал локоть Цукишимы с такой силой, что костяшки побелели. – Вы его пугаете, – сказал Цукишима. Сугавара замер. Посмотрел на Ямагучи – на его тёмную кожу, покрытую веснушками, на широко раскрытые глаза, на дрожащие губы. – Ой, – сказал он тихо. – Прости. Я... я просто обрадовался. Давно у нас не было... – он запнулся. – Не было новых людей. Сугавара отошёл на шаг. Два. Убрал руки за спину. Улыбнулся – уже не так широко, осторожнее. – Меня зовут Сугавара Коуши, – сказал он мягко. – Я здесь заведующий пекарней. И ещё... ну, всякое. Ты в безопасности. Обещаю. Ямагучи не ответил. Только сглотнул. Из коридора, ведущего в зону отдыха, вышел мужчина. Он был небольшого роста, но в нём чувствовалась сила – такая, которая не бросается в глаза, но заставляет замереть, когда он смотрит на тебя. А смотрел он сейчас на Ямагучи. Тяжело. Внимательно. Без улыбки. – Это Савамура Дайчи, – сказал Цукишима. – Он здесь главный. – Здравствуйте, – прошептал Ямагучи. Дайчи кивнул. Раз – и всё. Ни «здравствуйте», ни «как дела». Просто кивок, от которого у Ямагучи побежали мурашки по спине. Этот человек пугал его. Не внешностью – взглядом. Взглядом, который видел насквозь. – Проходи, – сказал Дайчи. – Не стой в дверях. Голос был ровным, почти дружелюбным – но в нём чувствовалась сталь. Ямагучи сделал шаг вперёд. Потом ещё один. И замер. Потому что из-за плеча Дайчи показалась ещё одна фигура. Высокая. Огромная. С длинными волосами, собранными в пучок, и большими, грустными глазами, которые смотрели на Ямагучи с такой жалостью, что у того перехватило дыхание. Он был в тёмной рубашке с длинными рукавами, которая не скрывала его массивного телосложения, и выглядел как гора, которая вдруг ожила и пошла навстречу. Но походка у него была мягкой, почти неслышной – будто он боялся раздавить пол. Ямагучи почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не буквально. Но колени вдруг стали ватными, лёгкие – пустыми, а сердце – слишком большим для груди. Оно колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая стоять. – Тадаши? – услышал он голос Цукишимы. – Тадаши, ты слышишь меня? Ямагучи открыл рот. Хотел сказать «да». Но вместо этого его глаза закатились, ноги подогнулись, и он начал оседать на пол. – ТАДАШИ! Цукишима не успел его подхватить – руки скользнули по чужой толстовке. Ямагучи рухнул на мраморный пол, ударившись плечом и головой. Звук был глухим, страшным – эхо разнеслось по холлу, ударилось в стены и замерло. Асахи бросился вперёд быстрее, чем кто-либо успел среагировать. Он опустился на колени рядом с Ямагучи, схватил его за запястье – проверить пульс – и одновременно прижал пальцы к шее, к сонной артерии. – Пульс есть, – сказал он, не поднимая головы. – Слабый, но есть. – Он что, в обморок упал? – спросил Танака, перегнувшись через стойку. – Шок, – ответил Асахи. – Переутомление. Голод. Стресс. – Идиот, – прошипел Цукишима, обращаясь то ли к себе, то ли к Ямагучи. Он опустился рядом, взял его за руку – холодную, липкую от пота. – Не трогай его, – сказал Асахи. – Дай ему прийти в себя. – Я не трогаю. – Ты сжимаешь его руку. Цукишима разжал пальцы. Ямагучи лежал на полу – тёмная кожа, усыпанная веснушками, на фоне белого мрамора выглядела почти как снимок из журнала. Но глаза были закрыты, губы – серыми, а дыхание – поверхностным, слишком частым. – Ему нужен покой, – сказал Асахи. И еда. И вода. И сон. – Вы это уже говорили, – заметил Сугавара, стоявший чуть поодаль. – Я повторю. Ему нужен покой. – Асахи поднял голову, посмотрел на Дайчи. – Положи его в комнату. Самую тихую. – Второй этаж. Дальняя, – кивнул Дайчи. – Та, что без окон. – Там есть окно. – Там окно? – Дайчи удивился. – Я же говорю. Дальняя. С окном в сад. – Хорошо. Асахи осторожно подсунул руки под Ямагучи – одну под шею, вторую под колени – и поднял его, как пушинку. Ямагучи весил так мало, что Асахи нахмурился. – Он весит как... – он не договорил. – Как подросток, который не ел месяц, – закончил за него Сугавара. Асахи понёс Ямагучи к лестнице. Цукишима – за ним. Дайчи остался в холле. Посмотрел на Сугу. – Приготовь что-нибудь лёгкое. Бульон. Рис. Не жирное. – Уже бегу. Сугавара исчез в пекарне. Танака смотрел на дверь, за которой скрылся Асахи с Ямагучи на руках. – Веснушки, – сказал он задумчиво. – Класс. – Танака, – сказал Дайчи. – Что? – Заткнись. – Я ничего, – Танака пожал плечами и вернулся к телефону. В зоне отдыха Хината прижался щекой к щели между дверью и косяком. – Он упал, – прошептал он. – Прям так – бац! – Я видел, – ответил Кагеяма. – А этот большой его понёс. – Ты бы тоже понёс, если б весил не как перышко. – Я сильный! – Ты шумный. – Это разные вещи. Нишиноя сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и не двигался. Но глаза его были открыты. – Веснушки, – сказал он тихо. – Ты тоже заметил? – спросил Хината. – Я всё замечаю. – А что ещё ты заметил? Нишиноя помолчал. – Кожа тёмная. Как кофе. А веснушки – как корица, – Он зевнул. – Красиво. Хината хотел спросить ещё что-то, но Кагеяма оттащил его от двери. – Хватит, – сказал он. – Увидят. – Я тихо! – Ты дышишь. – Все дышат! – А ты громко. Хината надулся, но спорить не стал. Нишиноя закрыл глаза. В холле было тихо. Только часы на стене тикали, отсчитывая минуты до общего сбора. Асахи нёс Ямагучи наверх быстро, но осторожно. Каждая ступенька отзывалась глухим стуком его тяжёлых ботинок, но тело в руках не тряслось – Асахи двигался плавно, как будто нёс не человека, а хрупкий сосуд, который мог разбиться от одного резкого движения. Цукишима шёл следом. На полшага позади. Сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. – Он очнётся? – спросил Кей. Голос был ровным, почти безразличным. Но Асахи уловил дрожь. – Через несколько минут. Или часов. Организм сам решает, когда ему безопасно просыпаться. – Он в безопасности? – В моих руках – да. – Я не про руки. – Знаю. Асахи толкнул плечом дверь в дальнюю комнату. Она открылась с тихим скрипом. Внутри было светло – окно выходило в маленький внутренний сад, где росли карликовые клёны и стелилась по земле ползучая мята. Комната была маленькой, но уютной: односпальная кровать, стул у окна, торшер в углу. Ни плакатов. Ни мисок. Ни цепей. – Клади его сюда, – сказал Цукишима, кивая на кровать. Асахи опустил Ямагучи на матрас, подоткнул одеяло. Застыл, глядя на его лицо – тёмную кожу, присыпанную веснушками, расслабленные губы, длинные ресницы, которые дрожали во сне. – Он похож на... – Не надо, – перебил Цукишима. – Что? – Сравнивать его с кем-то. Асахи замолчал. Выпрямился. – Я принесу воды, – сказал он и вышел. Цукишима остался один. Сел на стул у окна, положил руки на колени. Смотрел на Ямагучи. На его грудь, которая поднималась и опускалась – ровно, слишком ровно. – Дурак, – сказал он тихо. – Я же просил не падать в обморок. Ямагучи не ответил. В холле тем временем собирались остальные. Дайчи стоял у стойки ресепшена, просматривал планшет, изредка кидая взгляды в сторону лестницы. Танака занял своё место за стойкой – на этот раз серьёзный, без пончиков и улыбок. Сугавара вышел из пекарни, вытирая руки о полотенце, и встал рядом с Дайчи. – Киёко идёт? – спросил он. – Уже здесь, – ответил Дайчи. Киёко появилась из коридора, ведущего в складские помещения. На ней был строгий тёмно-синий костюм, волосы собраны в низкий пучок, в руках – планшет и папка с бумагами. Она выглядела так, будто только что вернулась с совещания в крупной корпорации, а не из подсобки с коробками бытовой химии. – Отчёт готов, – сказала она, подходя к стойке. – Но сначала – новости. Кто этот парень? – Цукишима привёз его, – ответил Дайчи. – Ямагучи Тадаши. Восемнадцать лет. Зависимое и психастеническое расстройство. Склонность к селфхарму. – Питомец? – Пока нет. Но заказан. Киёко поджала губы. – Кем? – Неизвестно. Через подставных лиц. Киёко кивнула, сделала пометку в планшете. – Состояние? – Шок. Переутомление. Обморок. – Асахи сказал, что он весит как подросток, который не ел месяц, – добавил Сугавара. Киёко подняла бровь. – Тогда отчёт подождёт. Сначала нужно его накормить. – Я приготовил бульон и рис, – сказал Сугавара. – Лёгкое. Не жирное. – Отнеси наверх, когда проснётся. – А если не проснётся? – Тогда через трубку. Все замолчали. Из зоны отдыха, где дверь была приоткрыта, доносился шёпот. Хината отодвинулся от двери, сел на диван, обхватил колени руками. – Я не понимаю, – сказал он тихо. – Чего? – Зачем людей держать в клетках. Это же не собаки. Кагеяма молчал несколько секунд. Потом сел рядом. – Это бизнес, – сказал он. – Грязный. Но бизнес. – А мы? – А мы – те, кто пытается сделать его чуть чище. – Получается? – Иногда. Хината посмотрел на Кагеяму. На его профиль – острый, напряжённый. – Ты видел это раньше? – спросил он. – Что? – Чтобы привозили... новых. Питомцев. Кагеяма замер. Потом медленно кивнул. – Давно. Года два назад. Команда тогда была бедной, брали любые заказы. Привозили людей каждую неделю. Детей. Стариков, – Он сжал челюсти. – Теперь редко. Совсем редко. – Потому что команда стала богаче? – Потому что Дайчи решил не работать с детьми и стариками. И с теми, кто не согласен. – А этот парень согласен? – Не знаю, – Кагеяма опустил глаза. – Наверное, нет. Хината замолчал. В зоне отдыха было тихо. Только Нишиноя сопел в углу, свернувшись калачиком на своей лежанке. Цукишима вышел из комнаты, где лежал Ямагучи, через десять минут. Он спустился по лестнице, прошёл мимо холла, не глядя на Дайчи и Сугавару, и направился в коридор, где только что скрылся Асахи. – Ты куда? – спросил Дайчи. – Проверить, как он там. – Кто? Асахи? – Ямагучи. – Асахи сказал, что он спит. – Я хочу убедиться сам. Цукишима ускорил шаг. Дайчи не стал его останавливать. – Переживает, – сказал Сугавара. – Не показывает, – добавил Дайчи. – Это хуже. – Намного. Они переглянулись. Асахи стоял в подсобной комнате на первом этаже, которую использовал как мини-аптеку. Белые стены, стерильный запах, на полках – баночки с лекарствами, бинты, шприцы. Он раскладывал их по ящикам, когда дверь открылась. Цукишима вошёл не постучав. – Он долго будет спать? – спросил Кей. Асахи повернулся. – Не знаю. Несколько часов. Может, до утра. – А если он не проснётся? – Проснётся. Организм крепкий. Шрамы старые – значит, выживал. Выживет и сейчас. Цукишима сжал челюсти. – Ты уверен? – В медицине нет ничего уверенного. – Асахи закрыл ящик, выпрямился. – Но я сделаю всё, чтобы он был в порядке. – А если не сделаешь? – Тогда будешь винить себя. Не меня. Цукишима отвернулся. – Я уже виню. – Знаю. Они замолчали. В подсобке тикали часы. Киёко закончила отчёт через пятнадцать минут. Цифры были невесёлыми – расходы росли, доходы падали, заказов становилось меньше, а конкуренты расширялись, переманивая клиентов. – Мы не выдержим ещё один такой месяц, – сказала она, закрывая папку. – Выдержим, – ответил Дайчи. – У нас есть новые возможности. – Ты про того парня? – Про него. Киёко покачала головой. – Он не питомец, Дайчи. Он ребёнок. – Он – товар, – жёстко сказал Дайчи. – Как и все мы. Разница только в том, кто держит поводок. Киёко хотела возразить, но не стала. – Аобаджосай уже знает о нём, – сказала она. – Им нужны молодые. Темные волосы, веснушки. У него есть и то, и другое. – И шрамы, – добавил Сугавара. – Шрамы – не проблема. Татуировкой перекроют. – Ему недавно исполнилось восемнадцать. – Клиенту плевать. Сугавара вздохнул, потёр переносицу. – Что будем делать? – спросил он. – Ждать, – ответил Дайчи. – И готовиться. – К чему? – К бою. Через два дня.

***

В зоне отдыха Хината всё ещё сидел на диване, обхватив колени. – Кагеяма, – позвал он. – Мгм. – А этот парень... он умрёт? Кагеяма посмотрел на него долгим взглядом. – Не знаю, – сказал он. – А если умрёт? – Тогда Дайчи закажет новый отчёт. И мы будем делать вид, что ничего не случилось. Хината закусил губу. – Это неправильно. – Знаю. – Почему мы ничего не делаем? – Делаем. Мы здесь. Живём. Работаем. Ждём. – Чего? – Возможности. Хината замолчал. Нишиноя во сне зарычал – тихо, почти неслышно. На кухне пахло чесноком, тимьяном и чем-то таким, от чего у Хинаты потекли слюни ещё до того, как он переступил порог. Сугавара стоял у плиты в своём белом фартуке, перепачканном мукой и томатным соусом, и помешивал что-то в огромной кастрюле. Рядом на столе лежали нарезанные овощи – морковь, лук, сельдерей, – и стопка чистых тарелок, приготовленных для подачи. – Суга-сан, – сказал Хината, появляясь в дверях. – Можно мы поможем? – Вы уже помогали сегодня, – ответил Суга, не оборачиваясь. – Это было утром! А сейчас вечер! – Вечер – время ужина, а не готовки. – Мы хотим научиться! – Хината сделал шаг вперёд, чуть не споткнувшись о порог. – Правда, Кагеяма? Кагеяма, стоявший за его спиной, скрестил руки на груди и смотрел в потолок. – Я не хочу, – сказал он. – Но он меня заставил. – Не заставил! – Заставил. – Ты сам согласился! – Я согласился, чтобы ты отстал. Сугавара вздохнул, выключил плиту и повернулся к ним. – Ладно. Но вы будете делать только то, что я скажу. Никакой самодеятельности. – Есть! – Хината вытянулся по струнке. Кагеяма молча кивнул. Сугавара оглядел их – одного горящего энтузиазмом, второго с лицом, будто его послали на каторгу, – и указал на стол с овощами. – Начнём с нарезки. Лук, морковь, сельдерей. Мелкими кубиками. – Я умею! – Хината схватил нож. – Постой. Сначала руки помыть. – Я помыл утром! – Утром ты помыл утром. Сейчас вечер. Мой. Хината вздохнул, пошёл к раковине. Кагеяма – за ним. Мыли молча, только вода шумела. Через пять минут они стояли у разделочной доски. Хината держал нож так, будто это был меч, которым он собирался сражаться с драконом. Кагеяма – как скальпель. – Не так быстро, – сказал Сугавара, наблюдая за тем, как Хината кромсает морковь на куски разного размера. – Кубики должны быть одинаковыми. – А зачем? – Чтобы равномерно прожарились. – А если не одинаковые? – Хината перевел взгляд на свое творение, расположившееся на толстой зеленой доске. – Тогда одни сгорят, а другие останутся сырыми. Хината задумался. – А можно я буду делать не кубики, а звёздочки? – Нет. – А сердечки? – Нет. – А... – Хината, – Кагеяма перебил, не поднимая глаз от своей доски. – Просто режь. Не усложняй. – Я не усложняю! Я хочу сделать красиво! – Вкус важнее красоты. – А почему нельзя и вкусно, и красиво? – Можно, – ответил Сугавара. – Но сначала научись резать ровно. А потом уже фигурки. Хината надулся, но спорить не стал. Они резали ещё минут десять. Хината – медленно, сосредоточенно, высунув кончик языка от усердия. Кагеяма – быстро, механически, будто делал это сотни раз. – Ты раньше готовил? – спросил Хината. – Нет, – ответил Кагеяма. – А почему у тебя так ровно получается? – Потому что я умею держать нож, – Кагеяма вздохнул, продолжая резать овощи. – Я тоже умею! – взвизгнул Хината, топая ногой. – Ты держишь его как топор. – Это стиль! – Это идиотизм. – КАГЕЯМА! – ХИНАТА! Сугавара прикрыл глаза. – Оба замолчали. Они замолчали. Но только на три секунды. – Суга-сан, – снова начал Хината. – А что мы готовим? – Рагу. – А можно я добавлю специи? – Не сейчас. – А когда? – Когда научусь доверять тебе с ножом. Хината обиженно посмотрел на свою морковку. Она была нарезана неровными кружочками, некоторые – толщиной в палец, некоторые – как бумага. – Ладно, – сказал он. – Я буду просто резать. – Спасибо, – ответил Сугавара. Кагеяма закончил первым. Отодвинул доску, сложил нарезанные овощи в миску и отошёл к раковине мыть руки. – Я сделал, – сказал он. – Молодец, – кивнул Сугавара. Хината покосился на его ровные кубики, потом на свою гору кривых кусочков. Вздохнул. Продолжил резать. – Суга-сан, – сказал он через минуту. – Да? – А почему вы не позвали кого-нибудь ещё? Ну, чтобы готовить? – Потому что вы напросились сами. – А... а другие не хотят? – Танака хочет есть, а не готовить. Энношита – убирает. Киёко – на складе. Дайчи – в кабинете. Асахи – с Нишиноей. – А Цукишима? Сугавара замер. Помолчал. – Цукишима наверху. С Ямагучи. – А Ямагучи... – Хината, – Кагеяма оборвал его. – Хватит вопросов. – Я просто... – Хватит. Хината замолчал. Дорезал морковь, отодвинул доску. – Я сделал, – сказал он тихо. Сугавара посмотрел на его работу. – Неидеально, – сказал он. – Но для первого раза – терпимо. Хината просиял. – А можно теперь... – Теперь вы можете идти. – Но мы хотели ещё! – Вы помогли. Спасибо. Идите. Хината открыл рот, чтобы возразить, но Кагеяма схватил его за воротник и потащил к выходу. – Не сопротивляйся, – сказал он. – Я не сопротивляюсь! Я хочу остаться! – Останешься – Суга-сан заставит тебя мыть кастрюли. – А что плохого в мытье кастрюль? – Они тяжёлые. Ты уронишь. Разобьёшь. Будет скандал. – Почему ты всегда думаешь, что я всё уроню?! – Потому что ты всё роняешь. – ОДИН РАЗ! – Хината треснул Тобио по руке, тот даже не дернулся. – Четыре раза. За сегодня. Хината открыл рот, чтобы оправдаться, но не нашёл слов. Они вышли в коридор. – Что теперь? – спросил Хината. – Теперь – ждать ужина, – ответил Кагеяма. – Я хочу ещё готовить. – Ты хочешь есть. Это разные вещи. – Не-а. Я хочу готовить! Кагеяма остановился. Посмотрел на Хинату долгим взглядом. – Знаешь что? – сказал он. – Что? – заинтересованно спросил Шоё, поднимая бровь. – Иди в пекарню. Там есть комната для расстойки теста. Она тёплая. Посиди там, подыши. – А что там? – спросил Хината, останавливаясь. Он уже забыл, что обещал быть тихим. – Комната для теста, – ответил Кагеяма. – Суга-сан сказал. – А почему она такая тёплая? – Чтобы тесто подходило. – А можно посмотреть? – Хината уже подбежал к двери, потянулся к ручке, пальцы скользнули по холодному металлу. – Нет, – сказал Кагеяма. Твёрдо. – А я всё равно посмотрю! – Хината дёрнул ручку. Дверь открылась с тихим, протяжным скрипом, похожим на вздох старого человека. Изнутри пахнуло теплом – сухим, приятным, как в бане, только без пара. Запах дрожжей и муки ударил в нос, смешался с чем-то сладким – ванилью, которую Сугавара использовал для сдобы. Хината заглянул внутрь. Комната была маленькой, без окон, с голыми белыми стенами, которые на ощупь были тёплыми. Вдоль стен стояли стеллажи с противнями – тяжёлыми, алюминиевыми, блестящими в тусклом свете лампы под потолком. В углу – термометр, показывающий тридцать градусов. На полу – рассыпанная мука, которую кто-то забыл смести. – Вау, – сказал Хината, делая шаг внутрь. Пол под ногами был тёплым – кафель, нагретый снизу системой отопления. – Тут классно... Как в бане! – Выходи, – сказал Кагеяма. Голос его стал ниже, почти угрожающим. Он стоял в дверях, загораживая выход, и смотрел на Хинату так, будто тот уже сломал что-то ценное. – Не хочу, – ответил Хината, разворачиваясь. – Тут тепло. А там, наверху, холодно. – Выходи, я сказал! – Не выйду! Хината сделал шаг вглубь комнаты, и его кроссовок оставил чёткий след на муке, рассыпанной по полу. Белое на сером – контраст, который почему-то разозлил Кагеяму ещё больше. Кагеяма шагнул вперёд. Схватил Хинату за плечо – пальцы впились в ткань футболки, сжались. Развернул. В этот момент Хината случайно наступил ему на ногу. Не сильно – но достаточно, чтобы Кагеяма дёрнулся, потерял равновесие и толкнул Хинату от себя. Тот отлетел назад, врезался плечом в стеллаж, и противни – тяжёлые, алюминиевые, грохочущие – посыпались на пол с таким звуком, будто рухнули небеса. Грохот был оглушительным. Эхо разнеслось по комнате, ударилось в стены, выкатилось в коридор и, наверное, долетело до самого первого этажа. – Бля, – сказал Кагеяма. – Это ты виноват! – заорал Хината, поднимаясь с пола. На его футболке остались грязные следы от муки, на щеке – красное пятно, где он ударился о стеллаж. – Я?! – Кагеяма повысил голос. – Ты наступил мне на ногу! – Ты меня толкнул! – Ты не выходил! – Я хотел посмотреть! – А я сказал – выходи! Хината открыл рот, чтобы ответить, но Кагеяма не дал. Он шагнул внутрь комнаты, схватил Хинату за воротник футболки – пальцы вцепились в ткань так, что побелели костяшки, – и вытащил его в коридор. Хината вырывался. Пинался. Орал. Голос его эхо отражалось от стен, множилось, превращалось в какофонию. – КАГЕЯМА, ОТПУСТИ! – ЗАТКНИСЬ! – НЕ ЗАТКНУСЬ! – ЗАТКНИСЬ! – НЕ... Он не договорил. Потому что Кагеяма, не выдержав, зашвырнул его обратно в расстойку – толчком, как мешок с картошкой. Хината пролетел полметра, приземлился на четвереньки и только успел развернуться, как дверь захлопнулась. Щёлкнула защёлка. – Сиди там, – сказал Кагеяма через дверь. – Пока не успокоишься. – ОТКРОЙ, ТЫ ПСИХ! – Сам псих. – ЗДЕСЬ ЖАРКО! – Там двадцать восемь градусов. Не жарко. – ДУШНО! – Открывай рот – будет воздух. – КАГЕЯМА, Я ТЕБЯ УБЬЮ! – Сначала выйди. Хината замолчал. Потом Кагеяма услышал, как он начал колотить в дверь – сначала сильно, потом слабее, потом почти беззвучно. – Кагеяма... – голос Хинаты стал тихим, почти испуганным. – Открой. Пожалуйста. Кагеяма не двинулся. – Кагеяма, мне страшно, – голос Хинаты был приглушенным из-за работающего оборудования. – Не ври. – Я не вру. Здесь темно. И жарко. И я не могу найти дверь. – Она перед тобой. – Я не вижу! Кагеяма вздохнул. Потянулся к ручке. – Ты идиот, – сказал он. – Открой! – Сам открой. Ручка есть. – Я боюсь! – Чего? – ТЕМНОТЫ! Кагеяма дёрнул ручку. Дверь не открывалась. Дёрнул сильнее. Бесполезно. – Хината, – сказал он. – Ты там задвижку закрыл? – Какую задвижку?! – Ту, что на двери. С внутренней стороны. – Откуда я знаю?! Я ничего не трогал! Кагеяма дёрнул ещё раз. Ничего. – Задвижку защёлкнуло, – сказал он. – С той стороны. – ЧТО?! – Тише. Я позову кого-нибудь. – НЕ УХОДИ! – Я на секунду. – НЕТ! Кагеяма уже развернулся, чтобы бежать, но в этот момент в конце коридора показался Энношита с охапкой чистых полотенец. – Ты чего орёшь? – спросил он, подходя ближе. – Хината закрылся в расстойке. – Как? – Случайно, – Кагеяма указал рукой на дверь. – Случайно? – Да. Случайно. Энношита посмотрел на дверь. Потом на Кагеяму. – Ты его туда засунул? – Нет. Он сам. – Врёшь. – Немного. Энношита вздохнул. Поставил полотенца на пол, подошёл к двери, постучал. – Хината, ты там? – ДА! – донёсся приглушённый голос. – ЭННОШИТА-САН, СПАСИТЕ МЕНЯ! – Тихо. Сейчас откроем. Энношита осмотрел дверь. Задвижка действительно защёлкнулась – видимо, от удара, когда Кагеяма захлопывал дверь. Он достал из кармана тонкую отвёртку – всегда носил с собой для таких случаев – и аккуратно поддел механизм. – Отойди от двери, – сказал он. Хината отошёл. Энношита нажал, провернул – задвижка щёлкнула. Дверь открылась. Хината вылетел наружу, красный, потный, с мокрыми от слёз глазами. – Я больше никогда туда не пойду! – закричал он. – И не надо, – сказал Энношита. – Это не игрушка. – Я ЗНАЮ! Кагеяма стоял в стороне, скрестив руки. – Ты в порядке? – спросил он. – А ТЫ КАК ДУМАЕШЬ?! – Значит, в порядке. – Я ТЕБЯ УБЬЮ! – Ты уже говорил. Энношита посмотрел на них обоих. – Идите наверх, – сказал он. – И не шумите. – Мы не шумим! – возмутился Хината. – Ты орёшь. – Я волнуюсь! – Не надо волноваться. Ты жив, здоров. Иди. Хината хотел возразить, но Кагеяма схватил его за руку и потащил к лестнице. – Идём, – сказал он. – Хватит позориться. – А я не позорюсь! – Хината сложил руки на груди. – Ты плакал. – НЕТ! – Плакал. Я видел. – Это пот был! От жары! – Слёзы. Я видел. Хината замолчал. Потом тихо сказал: – Никому не рассказывай. – Не расскажу. – Обещаешь? – Обещаю. Они поднялись на второй этаж. В холле тем временем зажгли вечерний свет – мягкий, тёплый, приглушённый. Танака ушел на перекур, на ресепшен встал Энношита. Киёко ушла на склад. Сугавара заканчивал с рагу и теперь раскладывал его по тарелкам. Дайчи спустился из кабинета и встал у окна, глядя на парковку. – Долго? – спросил Сугавара, подходя к нему сзади. – Уже едет. – Один? – С Иваизуми. Сугавара кивнул, хотя Дайчи не видел. За окном, на пустой парковке, зажёгся фонарь – жёлтый, тревожный. Его свет упал на асфальт, на лужи, на редкие листья, принесённые ветром. В этом свете было что-то неестественное – слишком яркое, слишком резкое, почти больное. – Понятно, – сказал Сугавара. И замолчал. Они стояли у окна и ждали. Каждый думал о своём. Сугавара – о рагу, которое остынет, если его не съедят вовремя. Дайчи – о том, сколько ещё раз он сможет смотреть в глаза людям, которых посылает на смерть. За их спинами, в зоне отдыха, горел камин – его пламя отражалось в стёклах книжных шкафов, в глазах спящего Нишинои, в пустых чашках, оставленных на столиках. Где-то на втором этаже, в дальней комнате, Цукишима смотрел на Ямагучи, а Ямагучи не смотрел ни на кого – он спал, видел сны, в которых не было решёток, не было клеток, не было предательства. Не было этого.