Маска вседозволенности

Чёрная машина подъехала к отелю ровно в семь вечера. Дождь к тому времени уже кончился, но асфальт на парковке всё ещё блестел, отражая жёлтый свет фонарей и неоновую вывеску над входом. Лужи стояли неподвижно, и когда колёса автомобиля пересекли их, вода плеснула в стороны тяжёлыми, маслянистыми каплями. Двигатель заглох не сразу – сначала стихли высокие обороты, потом мотор проработал ещё несколько секунд на холостых, будто не хотел расставаться с теплом, и только затем, с тихим, почти нежным вздохом, замолчал навсегда. Из машины вышел Ойкава Тоору. Он делал это всегда одинаково – плавно, почти лениво, но в каждом движении чувствовалась отточенная годами уверенность человека, который привык, что двери перед ним открывают сами. Сначала левая нога – чёрный лакированный ботинок, блестящий, как зеркало, без единой пылинки. Потом правая. Потом он выпрямился во весь рост – невысокий, но с идеальной осанкой, заставлявшей смотреть на него снизу вверх, даже если ты был выше. Он поправил пиджак – синий, тонкой шерсти, с аккуратными лацканами и серебряной булавкой на левом лацкане в виде маленькой птицы, которую можно было разглядеть, только если знать, куда смотреть. Затем одёрнул манжеты, обнажив белые перчатки – тонкие, почти прозрачные, облегающие пальцы как вторая кожа. Он никогда не снимал их на людях. Никогда. Из пассажирской двери вышел Иваизуми. Он двигался иначе – тяжело, грузно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Чёрная водолазка с длинными рукавами, скрывающая татуировки, сидела на нём как броня. Он не поправлял одежду, не смотрел по сторонам. Просто встал рядом с Ойкавой и замер, как охранник у входа в банк. – Жди здесь, – сказал Ойкава, не глядя на него. – Но... – Я сказал – жди. Иваизуми кивнул. Остался у машины. Ойкава направился ко входу. Его шаги были неслышными – резиновая подошва дорогих ботинок глушила звук, и если бы не тень, которую он отбрасывал на мокрый асфальт, можно было бы подумать, что он парит над землёй. Стеклянные двери отеля разъехались в стороны, пропуская его внутрь, и Ойкава остановился на пороге. На секунду – только на одну – он позволил себе закрыть глаза и вдохнуть запах ванили, корицы и свежевыпеченного хлеба. Запах «Карасуно». Запах, которого он не чувствовал уже давно. Потом он открыл глаза и шагнул в холл. Внутри было тепло. Не жарко, не душно – именно тепло, как бывает в доме, где заботятся о том, чтобы гостю было комфортно. Мраморный пол блестел под мягким светом торшеров, стены цвета топлёного молока отражали пламя свечей, расставленных на журнальных столиках в стеклянных подсвечниках. В углу, на низком столике из тёмного дерева, стояла ваза с хризантемами – белыми и розовыми, свежими, с каплями воды на лепестках. За стойкой ресепшена сидел Танака. Он листал телефон, жевал пончик и делал вид, что следит за входом – ровно настолько, чтобы никто не заметил, что он вообще не следит. Увидев Ойкаву, он сначала не понял, кто это. Ну, гость. Костюм дорогой, походка уверенная – таких много. Танака уже открыл рот, чтобы бодро поприветствовать посетителя и предложить заселиться в люкс с видом на город. Потом он узнал лицо. Пончик застрял в горле. Танака поперхнулся, закашлялся, стукнул себя кулаком в грудь. Выпрямился. Одернул рубашку – татуировки на предплечьях блеснули в свете ламп. Откашлялся – громко, на весь холл. Но Ойкава даже не посмотрел в его сторону. Он оглядел холл так, как будто оценивал дорогую покупку. Медленно, придирчиво, не пропуская ни одной детали. – Дорого, – сказал он. – Что именно? – спросил Дайчи, появившийся из коридора, ведущего в зону отдыха. Он шёл спокойно, без спешки, но в каждом его шаге чувствовалась сила. Он был ниже Ойкавы на полголовы, но смотрел на него сверху вниз – взглядом, который не купишь ни за какие деньги. – Всё, – ответил Ойкава, обводя рукой холл. – Интерьер. Освещение. Сервис. Ты вложился? – Доходы позволяют. – Значит, дела идут хорошо. – Лучше, чем у тебя. Ойкава усмехнулся – коротко, без звука, только уголки губ дрогнули. – Может быть, – Он снял перчатку с левой руки, посмотрел на неё, снова надел. – Но я приехал не для того, чтобы обсуждать финансы. Где Суга? – В пекарне. Готовит ужин. – Он всегда готовит. – Он любит готовить. – Он любит контроль, – Ойкава шагнул в сторону коридора. – Проводишь? – Не торопись. Сначала – дело. – Какое дело? – Фотографии. Ойкава остановился. Повернулся к Дайчи. В его глазах – холодных, светло-карих, почти жёлтых при определённом освещении – мелькнуло что-то похожее на удивление. – Ты хочешь показывать мне товар в коридоре? – Я хочу показать тебе товар в кабинете. Где есть стол, свет и конфиденциальность. Ойкава замер на несколько секунд. Потом кивнул. – Веди, – сказал он. Кабинет Дайчи находился на первом этаже, в конце длинного коридора, стены которого были увешаны фотографиями. Не товара – пейзажи. Горы, море, лес. Каждый снимок был сделан лично Дайчи в те редкие дни, когда он позволял себе отдых. Ойкава заметил это, но ничего не сказал. Кабинет был небольшим, но очень аккуратным. Стол из тёмного дуба, на нём – планшет, стакан с ручками, керамическая кружка с логотипом отеля. За спиной Дайчи – книжный шкаф, забитый папками с отчётами. Слева – окно, выходящее на парковку, где у машины стоял Иваизуми и смотрел в одну точку. – Садись, – сказал Дайчи, указывая на стул напротив своего кресла. Ойкава сел. Не откинулся на спинку – держался прямо, как школьник на экзамене, только руки положил на стол – перчатки белели на тёмном дереве. – Показывай, – сказал он. Дайчи открыл планшет. Нашёл папку с фотографиями Ямагучи. Протянул Ойкаве. Тот взял планшет обеими руками – осторожно, будто это была бомба с часовым механизмом. Провёл пальцем по экрану, открывая первый снимок. – Худой, – сказал он. – Он не ел несколько дней. – Плевать. Накормят, – Ойкава увеличил изображение, приблизив лицо Ямагучи. – Необычные волосы. Отдают в зеленый. Редкость. Не крашеные? – Натуральные. – Уверен? – Асахи проверял. Ойкава хмыкнул. – Асахи. Наш медик. Он ещё не замучил всех своими процедурами? – Он перешёл к следующему снимку, где Ямагучи стоял во весь рост, в одежде, с опущенными плечами. – Он наш медик, – поправил Дайчи, намекая, что такого хорошего медика, как у них, нет ни у одной команды. Ну, почти. Ойкава не ответил, возвращаясь к теме. – Рост? – Метр семьдесят три. – Вес? – Сорок три килограмма. Но это до того, как он перестал есть. – Наберёт, – Ойкава увеличил изображение, разглядывая пальцы, запястья, шею. – Кожа тёмная. Кофе с молоком. Идеально. Такая редко встречается. Обычно либо бледные, либо смуглые. А тут – золотая середина. – Он из Мияги. Много солнца. – Вижу, – Ойкава приблизил лицо. – А это... веснушки? – Да. – Много? – Всё тело. Ойкава увеличил до предела. Экран заполнила россыпь тёмных точек на щеках, на носу, на скулах. Они выглядели как маленькие звёзды, рассыпанные по тёплой коже. Как корица на капучино. Как следы от поцелуев, которых не было. Ойкава смотрел на них долго. Очень долго. Его дыхание стало чуть глубже, чуть чаще. Пальцы, в белых перчатках, дрожали – едва заметно, но Дайчи заметил. – Ты слюни пускаешь, – сказал он. Ойкава не ответил. Он переходил к следующему снимку – профиль, шея, ключицы. – Такой товар, – сказал он тихо, почти шёпотом. – На вес золота. Клиенты за ним охотятся. Особенно те, кто ценит редкость. Веснушки на тёмной коже – это не просто красиво. Это эксклюзив. Тысячи людей пройдут мимо, и никто не заметит. Но те, кто заметит... – Что те, кто заметит? – спросил Дайчи, хотя знал ответ. – Заплатят любые деньги. Ойкава откинулся на спинку стула. Его лицо расслабилось – впервые за весь вечер. Он даже почти улыбнулся. Почти. – Сколько хотите? – спросил он. – Не продаётся, – ответил Дайчи. – Всё продаётся. – Он не товар. – Тогда зачем ты мне его показываешь? Дайчи молчал. Сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. – Показываю, потому что ты должен знать, кого заказали. Твои клиенты. – Мои клиенты не заказывают детей. – Заказывают. Через подставные лица. И ты это знаешь. Ойкава снова взял планшет. Перешёл к последнему снимку. Крупный план. Запястья. Он увеличил изображение. Белые полосы – старые шрамы, пересекающие вены, как линии на карте. Некоторые тонкие, почти незаметные, некоторые – широкие, с рваными краями. Улыбка сползла с его лица медленно, как тает снег на солнце – не сразу, а по миллиметру, пока не осталась только маска. Холодная. Пустая. – Это что? – спросил он, хотя уже знал ответ. – Шрамы, – сказал Дайчи. – Я вижу, что шрамы. Сколько? – Много. – Лет? – Несколько недель. Ойкава положил планшет на стол. Аккуратно, как хирург кладёт скальпель перед операцией. – Он себя резал? – спросил он. Голос его был ровным – слишком ровным. – Да. – Долго? – Несколько лет. Ойкава сжал перчатки на руках. Белая кожа натянулась, обрисовав костяшки. – Это брак, – сказал он. – Ты понимаешь, что это брак? Клиенты хотят чистое тело. Без следов. Без историй. Им не нужен кто-то, кто напоминает им о боли. – Он не напоминает, – ответил Дайчи. – Он сам – боль. – Тем хуже. – Для кого? – Для вас. Для него. Для всех. Ойкава встал. Подошёл к окну, посмотрел на парковку, где Иваизуми стоял неподвижно, как статуя. Лужи на асфальте уже почти высохли, только одна, самая глубокая, ещё блестела под фонарём. – Когда-то, – сказал Ойкава, не оборачиваясь, – у меня был такой же товар. Молодой. Тёмный. Веснушки. Идеальные руки – ни одного шрама. – Что с ним стало? – Продали. Клиент остался доволен. Настолько доволен, что заказал ещё десять таких же. Но где взять десять? Это же редкость. Ручная работа. Он повернулся. – Ты понимаешь, какая это редкость? Веснушки на тёмной коже – это один на миллион. А тут ещё и волосы темно-зеленые. Ты вообще представляешь, сколько за него дадут? – Представляю, – ответил Дайчи. – Но шрамы... – Шрамы можно перекрыть, – перебил Ойкава. – Татуировками. Лазером. Гримом. Есть куча способов. Главное – чтобы клиент не узнал до сделки. А после... после ему будет всё равно. – Ты чудовище, – тихо сказал Дайчи. – Я бизнесмен, – ответил Ойкава. – Ты сам выбрал этот путь. Не я. Он снова сел на стул. Положил руки на стол – белые перчатки, тёмное дерево, контраст, который резал глаз. – Я не буду его покупать, – сказал он. – Но найду того, кто купит. За процент. – Какой процент? – Тридцать. – Много. – Я привожу клиента, я беру риск, я получаю долю. Это стандарт. – Для вас – может быть. Для нас – нет. Ойкава усмехнулся. На этот раз – громче, с ноткой превосходства. – У вас нет выбора, Дайчи. Вы не можете его оставить – он будет есть ваш хлеб, спать на ваших простынях, занимать ваше время. Вы не можете его продать – у вас нет клиентов, которые заплатят достойную цену за товар с браком. Я – ваш единственный шанс. Дайчи молчал. Сжал кулаки под столом. – Ты всегда был подлецом, – сказал он. – А ты всегда был идеалистом. И посмотри, куда это тебя привело, – Ойкава обвёл рукой кабинет. – Отель. Пекарня. Дети-первогодки, которые не знают, с какой стороны держать нож. – Они учатся. – Они умрут, – жёстко сказал Ойкава. – Если не завтра, то через год. Или через пять. Потому что этот бизнес не для детей. Этот бизнес для тех, кто готов пачкать руки. – Я готов. – Ты готовил еду и подписывал бумаги, – Ойкава покачал головой. – Ты даже не представляешь, что такое настоящая грязь. Дверь кабинета приоткрылась. В щель просунулась голова Сугавары – бледная, с выбившимися из пучка прядями, с красными глазами, будто он только что плакал. Сугавара подошел и пододвинул к обоим по чашке чая. – Выпейте, – сказал он. – Пока не остыл. Ойкава посмотрел на чашку, потом на Сугавару. – Ты помнишь, – сказал он тихо. – Как мы начинали? – Помню. – Ты был таким же. Худым. Волосы пепельные. Родинки – целая россыпь. – Тоору, не надо. – Надо, – Ойкава взял чашку, но пить не стал. – Клиент, который хотел тебя, предлагал за тебя три миллиона. Три миллиона иен. Ты помнишь? – Помню. – И что случилось? – Я отказался. – Тебя не спросили. Тебя должны были увезти. Но Дайчи... – Дайчи заплатил больше, – закончил за него Сугавара. – Мы это уже обсуждали. Сто раз. – И сейчас я предлагаю тебе сделку, – Ойкава поставил чашку. – Я не буду покупать этого парня. Не буду предлагать его клиентам. Но и вы не будете его продавать. – Куда же мы его денем? – спросил Дайчи. – Оставите себе. Как питомца. Как символ. Как напоминание о том, что вы – не просто бизнес, а нечто большее. – Мы не держим питомцев для красоты. – А кого вы держите? – Ойкава усмехнулся. – Нишиноя – питомец. Асахи – его владелец. Суга – твой питомец, Дайчи. Хотя ты этого не признаёшь. Сугавара побледнел. Это было не то испуганное побеление, когда кровь отливает от лица за секунду – нет, медленное, тягучее, как будто кто-то перекрыл вентиль и краска уходила по миллиметру, оставляя за собой серую, почти прозрачную кожу. Веснушки на его щеках, обычно такие яркие, почти золотые, стали вдруг чёткими, как точки на карте. Губы сжались в тонкую линию, а пальцы, которыми он ещё минуту назад гладил край стола, замерли. – Тоору, – сказал он тихо. Голос его дрожал – не сильно, но достаточно, чтобы Дайчи, стоявший у окна, повернул голову. – Хватит. – Хватит так хватит, – сказал он. Голос его был ровным, почти ленивым, как будто он обсуждал погоду, а не судьбу восемнадцатилетнего парня с веснушками на тёмной коже. Он поднялся. Плавно, без единого лишнего движения. Пиджак даже не помялся – синяя шерсть скользнула по спинке стула, и Ойкава одёрнул его машинально, привычно, как человек, который всю жизнь носит дорогую одежду и знает, что каждая складка видна. Поправил перчатки. Сначала левую – потянул за край, чтобы та плотнее облегала запястье. Потом правую – те же движение, только чуть дольше, потому что на правой руке он носил часы, и перчатка цеплялась за браслет. – Фотографии я забираю, – сказал он. Теперь его голос стал твёрже. Он повернулся к столу, взял планшет, который всё ещё лежал перед Дайчи, и сунул его во внутренний карман пиджака. Спокойно, без тени сомнения, будто это был его планшет с самого начала. – Веснушки – это хорошо, – продолжал он, шагнув в сторону двери. – Очень хорошо. Редкость. Эксклюзив. Клиенты за такое убивают. Но шрамы... – он покачал головой, и в этом движении было столько превосходства, столько ледяного презрения, что Дайчи сжал кулаки у подоконника. – Шрамы – плохо. Очень плохо. Он остановился в проёме, обернулся. Посмотрел на Сугавару. На Дайчи. На пустой стул, на котором сидел минуту назад. – Но может быть, – сказал он, и в голосе его зазвучала едва уловимая насмешка, – найдётся клиент, которому нравятся повреждённые экземпляры. Такие тоже бывают. Редко. Очень редко. Но бывают. Сугавара встал. Стул скрипнул по полу – резко, противно, как будто кто-то провёл ногтями по стеклу. – Ты чудовище, – сказал он. Голос его сорвался на последнем слоге, и он сглотнул, пытаясь вернуть контроль над собой. Ойкава не двинулся с места. Только поднял бровь – одну – и посмотрел на Сугавару сверху вниз, хотя был почти одного с ним роста. – Я бизнесмен, – ответил он. Холодно, сухо, как учитель, который объясняет отстающему ученику прописные истины. – Это разные вещи. – Нет, – Сугавара шагнул к нему. – Не разные. Ты просто научился называть жестокость бизнесом. Чтобы легче спалось. Ойкава не отступил. Они стояли друг напротив друга – в метре, не больше. Расстояние, на котором можно разглядеть мешки под глазами, мелкие морщины, которые появляются у тех, кто слишком много думает. Сугавара заметил их – новые, незнакомые. Ойкава, кажется, заметил седые волосы в пучке Сугавары, которые тот не закрашивал. – Легче спалось бы, если бы ты был рядом, – тихо сказал Ойкава. Сугавара дёрнулся, будто его ударили. – Не смей, – прошептал он. – Что? – Использовать это. – А что мне использовать? Дружбу? Любовь? Суга, ты сам ушёл. Сам выбрал его, – он кивнул на Дайчи, который стоял у окна, неподвижный, как статуя. – Сам выбрал эту жизнь. С фартуками и мукой. С питомцами на поводках. С детьми, которых вы не можете защитить. – Мы защищаем тех, кто может, – сказал Дайчи, не оборачиваясь. Голос его был низким, тяжёлым, как удар кузнечного молота. – А кто не может? – Мы их лечим. – Вы их хороните, – отрезал Ойкава. – Вы их хороните и делаете вид, что это не вы их убили. Дайчи развернулся. Шагнул к Ойкаве. Теперь они стояли втроём – Сугавара с одной стороны, Дайчи с другой, Ойкава между ними и дверью. – Убирайся, – сказал Дайчи. – Я уйду. Но сначала... Он не договорил. Потому что дверь, на которую он опирался спиной, вдруг открылась – медленно, с тихим скрипом петель, которые давно просили смазки. Ойкава не удержал равновесие, качнулся вперёд, упёрся рукой в косяк – перчатки скользнули по дереву, оставив едва заметный след. В дверях стоял мальчик. Лет двенадцати – может, тринадцати, но на вид меньше, чем было на самом деле. Худой, с тонкими руками и коленками, которые виднелись из-под пижамных штанов. Пижама была синей, в белых звёздах – одни звёзды уже выцвели, другие были яркими, как будто их нарисовали только вчера. В руках он держал плюшевого мишку – за ухо, одной рукой. Мишка был старым, с вылезшей местами шерстью и зашитым животом – чёрная нитка, аккуратные стежки, видно, что латали не раз. Глаза у мальчика были большими, карими, с длинными ресницами, которые отбрасывали тени на щёки. Он смотрел на Ойкава снизу вверх – без страха, скорее с любопытством, как щенок, который не понимает, почему на него рычат. – Извините, – сказал мальчик тихо. Голос у него был тонким, почти девчоночьим. – Я ищу маму. Ойкава замер. Он стоял, согнувшись, опираясь на косяк, и смотрел на мальчика – на его пижаму в звёздах, на его старого мишку, на его босые ступни, которые побелели от холодного пола. Иваизуми, стоявший в коридоре, шагнул было к мальчику – заслонить, увести, отгородить, – но Ойкава поднял руку. Стоп. – Ты кто? – спросил Ойкава. Голос его сел – ровно на полтона, и если бы мальчик был старше, он бы заметил. – Кенто, – ответил мальчик. Он переложил мишку в другую руку – обнял, прижал к груди. – Я из триста двенадцатого номера. Мама ушла ужинать, а я проснулся и не нашёл её. Он повернул голову, оглядел кабинет. Увидел Сугавару с побелевшим лицом. Дайчи, застывшего у окна с кулаками, сжатыми так, что костяшки побелели. – А вы кто? – спросил он, снова глядя на Ойкаву. Ойкава открыл рот. Закрыл. Открыл снова. – Я... – начал он и запнулся. Он не знал, что сказать. Впервые за много лет он не знал, что сказать. Потому что перед ним стоял ребёнок. Обыкновенный ребёнок в пижаме со звёздами. Который потерял маму. Который не должен был оказаться в этом кабинете. Не должен был видеть этих лиц. Не должен был слышать эти слова. – Дядя, – сказал Кенто. – Вы сердитый? – Нет, – ответил Ойкава. Слишком быстро. Слишком резко. Он поправил галстук – дёрнул его так, что узел сместился набок. – А почему у вас такие глаза? – спросил Кенто. Он подошёл ближе – шаг, другой, третий. Мишка прижат к груди. – Как у злого кота. Ойкава не нашёлся, что ответить. Позади него, в коридоре, кто-то кашлянул. Иваизуми. Напоминание. Время идёт. Машина ждёт. Клиенты ждут. Но Ойкава не двинулся. Дайчи шагнул вперёд. Он обогнул Ойкаву, опустился перед мальчиком на корточки. Теперь его глаза – тёмные, почти чёрные – были на одном уровне с глазами Кенто. – Маму зовут? – спросил Дайчи. – Юкико, – ответил Кенто. – Она в синем платье. С цветами. – Сейчас мы её найдём. – Дайчи положил руку ему на плечо – широкую, тяжёлую, но осторожную. – Ты голоден? – Немного. – Хочешь какао? С маршмеллоу? Кенто задумался. Потом кивнул. – И мишке можно? – спросил он. – Как зовут Мишку? – Дайчи посмотрел на игрушку. – Ему тоже налить? – Тайга... У Тайги нет рта, – серьёзно ответил Кенто. – Но он любит, когда его гладят. – Это мы можем. Дайчи выпрямился. Посмотрел на Сугавару – тот кивнул, вышел из-за стола и взял Кенто за руку. Ладонь у мальчика была маленькой, холодной, и Сугавара сжал её осторожно, боясь сломать. – Пойдём, – сказал он. – Я налью тебе какао. Самый вкусный. – А вы кто? – спросил Кенто, когда они выходили. – Я пекарь, – ответил Сугавара. – Вы печёте пряники? – Пеку. – С глазурью? – С разной. Кенто улыбнулся. Впервые за весь вечер. Они вышли в коридор. Голоса затихли. Ойкава остался стоять у двери. Смотрел на пустой проём. На следы от босых ног на полу – маленькие, почти невидимые. – Кенто, – прошептал он. – Хорошее имя. – Тоору, – сказал Дайчи. – Уходи. Ойкава повернулся к нему. На лице его не было ни улыбки, ни холода. Только усталость – такая же, как у Сугавары. Такая же, как у Дайчи. – Что будет с мальчиком? – спросил он. – С тем, с веснушками. – Ямагучи. – Да, с Ямагучи. – Не твоё дело. – Он заказан. – Мы что-нибудь придумаем. – Придумайте, – Ойкава шагнул в коридор. – Пока не поздно. Он пошёл к лестнице. Иваизуми – за ним. Шаги их эхом разносились по пустому коридору – сначала громко, потом тише, потом совсем затихли. Внизу хлопнула входная дверь. Чёрная машина завелась, выехала с парковки и скрылась за поворотом, оставив за собой только мокрый асфальт и запах бензина. Дайчи подошёл к окну. Посмотрел вслед. – Кенто, – повторил он. – Хорошее имя. Он закрыл планшет, который остался на столе – Ойкава его не забрал. На экране всё ещё горело лицо Ямагучи. Веснушки. Тёмная кожа. Глаза, которые смотрели куда-то в сторону. – Что-нибудь придумаем, – сказал Дайчи пустоте. В комнате на втором этаже Ямагучи спал. Цукишима сидел у окна и смотрел на парковку, где чёрная машина только что исчезла за поворотом. Он не слышал разговора. Не видел мальчика. Не знал, что его друга только что оценивали как товар. Но он чувствовал что-то. Тяжёлое. Холодное. Неотвратимое. – Просыпайся, – сказал он Ямагучи. Тот не проснулся.

***

Склад находился в самом конце первого этажа, за пекарней и прачечной, в помещении без окон, где пахло картоном, пылью и чем-то сладковато-приторным – кормом для питомцев, который Киеко привозила большими партиями раз в две недели. Стеллажи уходили под самый потолок, и на них громоздились коробки с маркировкой: «Спецкорм», «Витамины», «Угощения», а в самом дальнем углу, за огромными мешками с сухим кормом, стояли коробки с надписью «Аксессуары – не кантовать». Хината обнаружил их случайно. Он и Кагеяма разгружали поставку – Киеко уехала на склад за новой партией, а Энношита попросил помочь перетаскать коробки, потому что Танака ушёл курить, а Дайчи был занят с Ойкавой. Кагеяма молча таскал тяжести, Хината – громко, с комментариями, жалобами и предложениями. – Эта коробка слишком большая! – Неси аккуратно. – Я несу аккуратно! – запищал Шоё. – Ты чуть не уронил её на ногу. – Нога увернулась! – У ног нет глаз, – Тобио закатил глаза. – У меня есть! Кагеяма вздохнул, поставил свою коробку на пол и пошёл за следующей. Хината, оставшись без присмотра, заскучал. Он прошёлся между стеллажей, читая надписи на коробках. «Спецкорм». «Спецкорм». «Спецкорм». – Скукота, – сказал он. И тут он увидел коробку с надписью «Аксессуары – не кантовать». Она стояла в самом углу, припорошенная пылью, будто к ней не прикасались месяцами. Хината присел на корточки, дёрнул клапан. Коробка не поддавалась – заклеена, и крепко. Он дёрнул сильнее. Картон треснул. – Что ты там делаешь? – донёсся голос Кагеямы из-за стеллажа. – Ничего! – ответил Хината и вытащил из коробки первое, что попалось под руку. Это были уши. Кошачьи уши на ободке – пушистые, серые, с розовой серединкой. Хината замер, разглядывая их. Потом, недолго думая, надел на голову. – Кагеяма, – позвал он. – Что? – Иди сюда. – Я занят. – Иди! Кагеяма появился из-за стеллажа с коробкой в руках. Увидел Хинату в кошачьих ушах. Поставил коробку на пол. Посмотрел на него. Отвернулся. Снова посмотрел. – Ты идиот? – спросил он. – Мне идёт? – спросил Хината, не снимая уши. – Нет. – А мне нравится. Хината полез в коробку дальше. Нашёл хвост – пушистый, серый, с розовым кончиком, который крепился на резинке. Прицепил его сзади. Потом ошейник – чёрный, с шипами, с маленьким колокольчиком. Повесил на шею. Колокольчик тихо звякнул. – Я котик, – сказал Хината. – Ты дебил, – ответил Кагеяма. – Скажи «мяу». – Мяу. Хината засиял. Он вытащил из коробки ещё пару аксессуаров – лапки-варежки, ушки заячьи, даже крылышки – но они были сломаны, и он отложил их в сторону. Потом нашёл поводок – розовый, с блёстками, и бантик на заколке. – Кагеяма, а почему у нас есть такие вещи? – спросил он, вертя в руках поводок. – Для питомцев, – ответил Кагеяма, усаживаясь на мешок с кормом. – Чтобы они выглядели симпатичнее. Клиентам нравится. – А кому нравится? Ты видел? – Видел. – И как? – Не спрашивай. Хината хотел спросить, но передумал. Он заколол бантик на голову – прямо над ушами, – и поводок накинул на шею поверх ошейника. Теперь он выглядел как ёлка, которую наряжали всем подряд. – Я красивый? – спросил он. Кагеяма посмотрел на него долгим взглядом. Потом зачем-то глубоко вдохнул – и не смог выдохнуть сразу. Потому что воздух на складе был сладким, приторным, с примесью сухих дрожжей и витаминов. Он вдохнул ещё раз. И почувствовал, как что-то ослабло внутри. Как будто пружина, которая держала его в напряжении последние годы, вдруг лопнула. – Смешно, – сказал он. – Что? – не понял Хината. – Смешно выглядишь. – Правда? – Как клоун, которого нарядили на Хэллоуин. Хината надулся, – А ты надень что-нибудь! – сказал он. – Не надену. – Надень! – Нет. – Тогда я не сниму! – И не надо. Кагеяма снова вдохнул. Корм пах ванилью и чем-то ещё, чем-то, от чего хотелось улыбаться. Он никогда не нюхал его так близко – обычно только таскал коробки и не задавал вопросов. А сейчас... сейчас он сидел на мешке, смотрел на Хинату в кошачьих ушах, и ему было смешно. По-настоящему смешно. Впервые за долгое время. – Ты дурак, – сказал он и улыбнулся. – Нет, ты дурак! – ответил Хината. – Мы оба дураки. – Это правда! Хината потянул поводок, и колокольчик на ошейнике снова звякнул. Кагеяма засмеялся – сначала тихо, потом громче, потом уже не мог остановиться. Он смеялся так, что согнулся пополам, схватился за живот, а на глазах выступили слёзы. – Чего ты смеёшься?! – возмутился Хината. – Ты... ты... – Кагеяма пытался выговорить слово, но смех перебивал. – Ты похож на... на... – На кого?! – На енота! Который объелся конфет! – Я НЕ ЕНОТ! – А кто? – Я КОТИК! – С хвостом енота! Хината обернулся, пытаясь рассмотреть свой хвост. Резинка сбилась, и хвост висел криво, почти у самого бока. Он поправил его, и хвост встал торчком. – Это кошачий хвост! – заявил он. – Кошачьи хвосты пушистые, но не настолько. У енотов полоски! – Я не енот! – Полоски есть! – ГДЕ?! Кагеяма показал пальцем. Хината выгнулся, пытаясь рассмотреть свой зад, чуть не упал, ухватился за стеллаж и сбил коробку с кормом. Та с глухим стуком упала на пол, крышка отлетела, и по складу поплыл новый запах – рыбный, противный, но почему-то тожевызывающий улыбку. – Ты всё разнёс, – сказал Кагеяма, вытирая слёзы. – Не я! Это ты меня рассмешил! – Я не смешил! Я констатировал факт! – А не надо констатировать! – А не надо наряжаться! – Я хотел как лучше! – Получилось как всегда! Они замерли, глядя друг на друга. Потом снова рассмеялись – оба, одновременно, так громко, что эхо разнеслось по складу, ударилось в стены и покатилось дальше, в коридор. Никто не слышал. Никто, кроме Сугавары, который как раз проходил мимо и решил проверить, почему они так долго. Он открыл дверь и замер. Хината стоял посреди склада в кошачьих ушах, ошейнике с колокольчиком, поводке, енотовом хвосте и бантике на макушке. Кагеяма сидел на мешке с кормом, красный от смеха, вытирая глаза рукавом. На полу валялась разбитая коробка, из которой высыпались гранулы корма, похожие на маленькие коричневые звёздочки. – Что здесь происходит? – спросил Сугавара. Голос его был тихим. Слишком тихим. Хината замер. Кагеяма перестал смеяться. – Мы... мы разгружали коробки, – начал Хината. – И? – И я нашёл... это, – он показал на уши. – Нашёл? – Да. – И решил примерить? – Суга поднял бровь в недовольном жесте. – Ну... да. Сугавара перевёл взгляд на Кагеяму. – А ты? – Я ничего не надевал, – ответил Кагеяма, быстро поднимаясь с мешка. – Ты смеялся. – Я... – Кагеяма запнулся. – Надышался кормом. – Кормом? – Он сладкий. Немного. Сугавара подошёл к мешку, нагнулся, понюхал. Потом выпрямился, посмотрел на Кагеяму, на Хинату, на разбитую коробку, на поводок, на бантик. – Это корм для питомцев, – сказал он. – В нём есть добавки, которые ослабляют бдительность и вызывают эйфорию. У животных – чтобы они были спокойными и послушными. У людей – чтобы они делали глупости. – Я не надышался, – сказал Хината. – А почему ты в кошачьих ушах? – Потому что... – Хината посмотрел на потолок. – Потому что они красивые? Сугавара закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Потом выдохнул. – Сними всё это, – сказал он. – Сейчас? – Немедленно. Хината начал стаскивать с себя аксессуары – уши, ошейник, поводок, бантик. Хвост отцепился сам, когда он дёрнул резинку. Всё это он сложил в коробку, закрыл крышкой и поставил на место. – Я больше никогда, – сказал он. – Никогда – это надолго, – ответил Сугавара. – Я поклянусь! – Не надо клясться. Просто убери за собой, – он повернулся к Кагеяме, упирая руки в боки. – Ты. Корм. Собери. Кагеяма молча опустился на корточки и начал ссыпать гранулы обратно в коробку. Руки его дрожали – не от страха, от смеха, который ещё не прошёл. Он закусил губу, чтобы не улыбнуться. – Смешно? – спросил Сугавара. – Нет, – ответил Кагеяма, хотя было смешно. – Мне тоже было бы смешно, если бы не одно но. – Что? – На складе есть камеры. Кагеяма поднял голову. Хината тоже. – Камеры? – переспросил он. – Да, – сказал Сугавара. – Киеко установила их месяц назад, после того как Танака потерял ключи и мы искали их три дня. Они записывают звук и изображение. Хината побледнел. Под веснушками его лицо стало серым. – А кто... кто смотрит записи? – спросил он. – Я. Киеко. Дайчи. Хината закрыл лицо руками. – Я умру, – сказал он. – Не умрёшь, – ответил Сугавара. – Но тренировка у вас будет сегодня вечером. – Какая тренировка? – На выносливость. Дайчи лично проведёт. Кагеяма, который до этого сдерживал улыбку, теперь перестал улыбаться совсем. – Суга-сан, – сказал он. – Мы можем... – Не можете, – Сугавара направился к выходу. – Закончите здесь – идите в зону отдыха. И не вздумайте ничего рассказывать остальным. – А если спросят? – спросил Хината. – Скажете, что убирались на складе. Дверь закрылась. Хината опустился на мешок с кормом, схватился за голову. – Мы умрём, – повторил он. – Не умрём, – ответил Кагеяма, хотя сам в это не верил. Через пятнадцать минут они закончили уборку и поднялись наверх. В зоне отдыха уже никого не было – только Нишиноя спал на своей лежанке и Асахи сидел в кресле, читал книгу. – Ты чего такой красный? – спросил Асахи, глядя на Хинату. – Жарко, – ответил Хината. – На складе жарко? – Да. – Странно, – сказал Асахи и вернулся к книге. Хината и Кагеяма сели в углу и замерли, как нашкодившие школьники перед вызовом к директору. Через полчаса в зону отдыха зашёл Дайчи. Сугавара – следом. – Хината, Кагеяма, – сказал Дайчи. – За мной. Голос его был спокойным – слишком спокойным. Таким тоном он говорил, когда уже всё решил и никакие возражения не принимались. Хината почувствовал, как внутри похолодело. Кагеяма сжал челюсти – он знал этот тон. Он означал, что просто так они не отделаются. – Куда? – спросил Хината, хотя уже догадывался. – В тренировочный зал, – ответил Дайчи. – Подвал. – А что там? – Узнаешь. Дайчи развернулся и пошёл к выходу. Сугавара – за ним. Хината посмотрел на Кагеяму. Тот молча поднялся и направился следом, не говоря ни слова. Хината – за ним, с колотящимся сердцем и ватными ногами. Тренировочный зал находился в подвале отеля, этажом ниже склада, в помещении, о котором первогодкам рассказывали, но которое они никогда не видели. Стены здесь были бетонными, без окон, с толстым слоем звукоизоляции – серые панели в мелкую дырочку, поглощающие любой звук. Пол – резиновый, чёрный, в рубчик, чтобы ноги не скользили. Свет – яркий, белый, без теней, такой, что глазам было больно после полумрака коридоров. В центре зала стоял манекен. Не обычный – пластиковый, как в магазинах одежды, – а специальный, тренировочный, с подвижными суставами и мягкой оболочкой, имитирующей кожу. На шее у него была нарисована красная метка – место для укола. На запястьях и лодыжках – синие полосы, куда следовало накладывать захват. Рядом, на металлическом столике, лежали шприцы – не настоящие, тренировочные, с пустыми иглами и цветной жидкостью внутри, имитирующей снотворное, – а также мягкие верёвки и повязки для отработки связывания. – Это будет ваше наказание, – сказал Дайчи, встав у стены, скрестив руки на груди. – Вы отработаете навыки похищения. Введение препарата. Захват. Удержание. Транспортировка. – Но мы... – начал Хината. – Вы ничего, – перебил Дайчи. – Вы – первогодки. Это база. Этому должны уметь все. – А если мы не сдадим? – спросил Кагеяма. Дайчи посмотрел на него долгим взглядом. Тяжёлым, как свинцовое одеяло. – У вас будет три попытки, – сказал он. – Если не сдадите хотя бы на три балла из пяти, завтра вы будете отрабатывать то же самое, но на живом объекте. – На ком? – еле слышно спросил Хината. Дайчи не ответил. Он кивнул Сугаваре, и тот шагнул к столику с инструментами. – Начнём с инъекции, – сказал Сугавара, беря в руки шприц. Он держал его профессионально – тремя пальцами, как пинцет, иглой вверх. – Подходите по одному. Хината сделал шаг назад. Кагеяма, наоборот, шагнул вперёд. – Я первый, – сказал он. – Уверен? – Да. Сугавара протянул ему шприц. Кагеяма взял. Руки его не дрожали – только пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно. – Покажи, как ты вводишь препарат, – сказал Дайчи. Кагеяма подошёл к манекену. Замер на секунду, вспоминая теорию. Потом приставил иглу к красной метке на шее – под углом, не прямо, как учили, – и нажал на поршень. Жидкость ушла вся, без остатка. Шприц он отложил в сторону. – Хорошо, – сказал Дайчи. – Но медленно. В реальной ситуации у тебя будет пара секунд. Отрабатывай скорость. Кагеяма кивнул. Взял следующий шприц. Ввёл быстрее – но поршень нажал не до конца, часть жидкости осталась внутри. – Второй раз, – сказал Сугавара. Кагеяма выдохнул. Перезарядил шприц – это заняло ещё несколько секунд – и вколол снова. На этот раз всё, как надо. – Четыре, – сказал Дайчи. – Скорость низкая, но техника правильная. – А что надо для пяти? – спросил Кагеяма. – Для пяти надо сделать это с закрытыми глазами. Кагеяма замер. Потом закрыл глаза. Протянул руку, нащупал шею манекена, нашёл красную метку – пальцы скользнули по мягкой оболочке, замерли, он ввёл шприц. – Пять, – сказал Дайчи. Кагеяма открыл глаза. Выдохнул. – Теперь ты, – сказал Сугавара, глядя на Хинату. Хината стоял в углу зала, прижавшись спиной к бетонной стене, и смотрел на манекен так, будто тот был живым и собирался его укусить. Его лицо под веснушками было бледным – бледнее, чем Дайчи видел его когда-либо. Губы дрожали. Пальцы теребили край футболки. – Хината, – позвал Сугавара мягче. – Подойди. – Я... я не могу, – прошептал Шое. – Можешь. Это просто тренировка. – Это не просто. Это... – он запнулся, сглотнул. – Это то, что мы делаем с живыми людьми. Дайчи шагнул к нему. Остановился в метре, не ближе. Сложил руки на груди. – Ты подписал контракт, – сказал он. – Ты знал, на что идёшь. – Я не знал! – Знал. Тебе объясняли. – Объясняли словами. А это... – Хината указал на шприц в руках Кагеямы. – Это по-настоящему. – По-настоящему будет завтра. На задании. Если ты не научишься сегодня – завтра ты можешь ошибиться. И твоя ошибка будет стоить кому-то жизни. Хината поднял на него глаза. В них стояли слёзы – не от страха, от злости. На себя. На Дайчи. На весь мир. – Я не хочу никому делать больно, – сказал он тихо. – Тогда уходи из команды, – ответил Дайчи. – Прямо сейчас. Я не держу тех, кто боится работать. – Я не боюсь! Я... я просто... – Что? Хината не ответил. Он вытер глаза рукавом – резко, почти грубо, – подошёл к столику, взял шприц. Пальцы дрожали так сильно, что игла покачивалась из стороны в сторону. Кагеяма стоял рядом, не мешал, не помогал. Просто ждал. Хината подошёл к манекену. Посмотрел на красную метку. На мягкую оболочку, которая имитировала человеческую кожу. На шею, где бьётся пульс – у живых, не у манекенов. Он зажмурился. Потом открыл глаза – и всадил иглу. Быстро. Резко. Почему-то без колебаний. Нажал на поршень – вся жидкость ушла за секунду. – Четыре, – сказал Дайчи. – Техника правильная. Но глаза не закрывал. – Я не могу закрыть глаза, когда вижу цель, – ответил Хината. – Научишься. Дайчи взял с подноса верёвки – мягкие, из хлопка, с липучками на концах, чтобы не травмировать кожу. – Теперь захват, – сказал он. – Кагеяма – жертва. Хината – похититель. Разыграйте сцену. – Я?! – Хината попятился. – Похититель?! – Ты слабее. Кагеяма сильнее. Ты должен уметь обезвреживать тех, кто крупнее. Кагеяма опустился на пол, изображая бессознательное тело. Закрыл глаза, расслабил мышцы. Хината стоял над ним, не зная, куда деть руки. – Бери за запястья, – сказал Сугавара. – Сначала правое, потом левое. Связывай крест-накрест. Хината опустился на колени. Взял Кагеяму за правую руку. Ладонь была тёплой, пульс – ровным. Он поднёс верёвку, обмотал запястье, затянул липучку. Потом левую. Скрестил. Затянул. – Слишком слабо, – сказал Дайчи. – Он очнётся и вырвется. – Но если сильно – больно. – Ему должно быть немного больно. Иначе он не поймёт, что в плену. Хината затянул сильнее. Кагеяма дёрнул рукой – верёвка держала. – Хорошо, – сказал Дайчи. – Теперь ноги. Лодыжки. Хината перетянул лодыжки Кагеямы – одну, потом вторую. Скрестил. Затянул. – Теперь подними его, – сказал Сугавара. Хината попытался поднять Кагеяму. Тот весил больше, гораздо больше. Хината кряхтел, пыхтел, но сдвинуть его с места не мог. – Неправильный захват, – сказал Дайчи. – Ты берёшь не за то место. Надо под мышки. И использовать ноги, а не спину. – Он слишком тяжёлый! – запыхался Хината. – Не оправдывайся. Бери. Хината зашёл сбоку, подсунул руки под мышки Кагеяме, упёрся ногами в пол и поднял. Тяжело, с кряхтением, но поднял. – Неси до стены, – сказал Дайчи. Хината сделал три шага. Потом пять. Потом десять. Донёс до стены, прислонил, опустил. Сам сел рядом, тяжело дыша. – Три, – сказал Дайчи. – Техника захвата не отработана. Силы не рассчитаны. Но результат есть. – А что надо для четырёх? – спросил Кагеяма, который уже освободился от верёвок и стоял рядом, растирая запястья. – Для четырёх надо сделать то же самое, но с закрытыми глазами. В темноте. – У нас нет темноты, – сказал Хината. – Будет. Дайчи подошёл к стене, выключил свет. Зал погрузился во тьму – такую плотную, что Хината не видел собственных пальцев, поднесённых к лицу. – Давай, – сказал Дайчи из темноты. – Кагеяма – жертва. Лежит у стены. Ты его не видишь. Только чувствуешь. Хината шагнул в темноту. Руки вперёд. Пальцы дрожат. Сердце колотится где-то в горле. – Я не найду его, – прошептал он. – Найдёшь. Он дышит. Хината прислушался. Где-то справа – ровное, тихое дыхание. Кагеяма. Он повернулся, сделал шаг. Ещё один. Наступил на что-то мягкое – на руку Кагеямы. – Ай, – зашипел Кагеяма. – Извини! – Не извиняйся. Работай. Хината опустился на колени. Нащупал запястья – тёплые, с пульсом. Накинул верёвку. Затянул. Потом вторую. Скрестил. Затянул. – Теперь ноги, – напомнил Сугавара из темноты. Хината переполз ниже. Нащупал лодыжки. Перетянул. – Теперь подними. Хината попытался поднять Кагеяму. Тот был тяжёлым – таким тяжёлым, что Хината сомневался, сможет ли вообще оторвать его от пола. Но он упёрся ногами, закряхтел – и поднял. – Неси до стены, – сказал Дайчи. Хината сделал шаг. Потом ещё один. Споткнулся о собственную ногу, чуть не упал, но удержался. Ещё шаг. Споткнулся снова – на этот раз упал, и Кагеяма рухнул на него сверху, придавив всем весом. – Фух, – выдохнул Хината. – Тихо, – сказал Кагеяма, лёжа на нём. – Дыши. – Я дышу! – Громко. Хината затаил дыхание. Дайчи включил свет. – Три, – сказал он. – Нашёл, обезвредил, поднял. Но упал. В реальной ситуации это была бы ошибка. – А какая оценка за две попытки? – спросил Кагеяма, поднимаясь с Хинаты и отряхиваясь. – В среднем – три с половиной, – ответил Сугавара. – Не сдали. – Что значит не сдали? – возмутился Хината. – Мы сделали всё, что вы сказали! – Сделали, – кивнул Дайчи. – Но не отработали до автоматизма. Поэтому завтра повтор. В той же комнате. С утра. – С утра?! – Хината схватился за голову. – В шесть утра. Не опаздывайте. Дайчи развернулся и вышел. Сугавара – за ним, но на пороге обернулся. – Хината, – сказал он мягче. – Что? – Ты молодец. У тебя получилось. – Но мы не сдали! – Не сдали, – согласился Сугавара. – Но ты пересилил себя. Это уже победа. Он закрыл дверь. Хината остался стоять посреди зала, глядя на манекен с красной меткой на шее. Кагеяма подошёл, встал рядом. – Завтра в шесть, – сказал он. – Знаю. – Не опоздай. – Не опоздаю. Они помолчали. – Кагеяма? – Мгм. – А тебе было больно, когда я тебя связывал? – Немного. – Прости. – Не извиняйся. Это работа. Они вышли из зала, и свет погас сам собой – датчик движения отключил лампы через минуту после того, как последний человек покинул помещение. Манекен остался стоять в темноте. Красная метка на шее светилась в ультрафиолете – для тех, кто тренируется в темноте. Завтра в шесть утра здесь снова будут отрабатывать захват.

***

Дождь к тому времени уже давно кончился, но стены гаража были влажными – бетонные плиты покрылись мелкими каплями конденсата, которые поблёскивали в свете фар, отражаясь тысячами крошечных звёзд. Двигатель заглох не сразу – сначала стихли высокие обороты, потом мотор проработал ещё несколько секунд на холостых, будто не хотел расставаться с теплом, и только затем, с тихим, почти жалобным вздохом, замолчал. Ватари выключил фары. В гараже стало темно – только тусклые лампы дневного света под потолком давали достаточно света, чтобы различать силуэты. Они горели через одну, и их жёлтый свет падал на бетонный пол неровными пятнами, создавая длинные, дрожащие тени. – Выходим, – приказал Ватари. Он открыл дверь, вышел. Бо и Мива – следом. Бо – молчаливый, с короткой стрижкой и тяжёлым взглядом. Мива – с пирсингом в брови и вечной полуулыбкой, которая делала её похожей на кошку, которая только что наелась сметаны. Ватари обошёл машину, открыл багажник. Хитока Ячи лежала внутри, всё ещё связанная, всё ещё под действием снотворного. Светлые волосы разметались по чёрному пледом, который Мива накинула на неё перед въездом в город. Лицо девушки было бледным – неестественно бледным, даже в полумраке гаража было видно, как на щеках проступили тени, как под глазами залегли тёмные круги. Губы чуть приоткрыты, ресницы дрожат – ей снилось что-то тревожное. – Выглядит как ребёнок, – сказала Мива. – Она и есть ребёнок, – ответил Ватари. – Клиенту плевать. – Я помню. Бо подхватил Хитоку на руки – осторожно, почти нежно, поддерживая голову, чтобы та не болталась. Девушка весила так мало, что Бо нахмурился, перекладывая её поудобнее. – Вёдра с ней, – сказал он. – Одни кости. – Недокормленная, – добавила Мива. – И шрамы на руках. Я видела, когда мы её связывали. – Клиент получит то, что получит. Они пошли к лифту. Бо нёс Хитоку на руках, Мива шла рядом, придерживая её голову, чтобы та не болталась в такт шагам. Ватари замыкал процессию – шёл медленно, глядя по сторонам, хотя в гараже, кроме них, никого не было. Лифт ждал у стены, двери открыты, подсветка салона – холодная, белая, стерильная. Бо вошёл первым, Мива – следом, Ватари нажал кнопку. – Минус второй, – сказал он. Двери закрылись. Лифт поехал вниз. – Она очнётся через час, – сказала Мива, глядя на лицо Хитоки. – Или через два. Всё зависит от дозировки. – Асахи говорил, что этот препарат действует до четырёх часов. – Асахи – медик. Он знает, что говорит. – Тогда у нас есть время. Лифт остановился. Двери открылись. Коридор на минус втором этаже был длинным, прямым, с бетонными стенами, выкрашенными в грязно-белый цвет, и полом из шершавого бетона, который темнел пятнами от старых потёков. Лампы под потолком горели через одну, и их тусклый свет падал на пол неровными кругами, оставляя между ними длинные, чёрные промежутки. В конце коридора – тяжёлая металлическая дверь. Слева – стойка охраны, за которой сидел мужчина в чёрной форме и листал телефон. Увидев их, он поднялся, кивнул. – Кто? – спросил он. – Ячи Хитока, – ответил Ватари. – Заказ из Мияги. – В какую камеру? – Во вторую. Свободна? – Пустует с прошлой недели. Мужчина открыл дверь. За ней была ещё одна – решётчатая, с электромагнитным замком, который щёлкал при открытии, издавая низкий, вибрирующий звук, похожий на звон большого колокола. – Идите, – сказал он. – Я закрою. Коридор за дверью был уже – такой узкий, что Бо с Хитокой на руках едва протискивался, задевая плечами стены. Стены здесь были не крашеными, а голыми бетонными, с неровностями и трещинами, в которых застревала пыль. Пахло сыростью, мочой и дешёвым антисептиком – резким, химическим, от которого слезились глаза. Бо прошёл до конца, свернул налево, остановился у камеры номер два. Решётка была из толстых металлических прутьев, выкрашенных в чёрный цвет, с маленькой дверцей, которая открывалась наружу. За решёткой – тесное пространство: матрас на бетонном полу, миска для воды, миска для еды, ведро в углу. Больше ничего. – Кладите сюда, – сказал Ватари. Бо опустился на колени, осторожно положил Хитоку на матрас. Голова её скатилась набок, волосы рассыпались по грязной ткани. Мива поправила плед, накрыла её плечи. – Так, – сказала она. – Идём. Они вышли из камеры. Ватари закрыл решётку, проверил замок. Защёлка щёлкнула – сухо, металлически, навсегда. – Доложить Ойкаве? – спросил Бо. – Уже, – ответил Ватари, доставая телефон. Он написал короткое сообщение: «Хитока Ячи в камере. Мб проснется завтра». Отправил. Убрал телефон. – Идём, – сказал он. – У нас есть ещё дела. Они повернулись, чтобы уйти – и замерли. В конце коридора, у стойки охраны, стояла Мадока Ячи. Она была в том же чёрном платье, с открытыми плечами и порванным швом, босиком, с серебряными туфлями в руке. Волосы её, когда-то уложенные в идеальную причёску, теперь растрепались и падали на лицо, закрывая глаза. Но глаза всё равно было видно. Они горели. Не от слёз – от ярости. – Нет, – прошептала она. – Нет, нет, нет... – она бросилась вперёд. Охраник – тот самый, который сидел за стойкой, – среагировал мгновенно. Схватил её за руки, заломил за спину, прижал к стене. Мадока не сопротивлялась – не могла, её скрутили раньше, чем она успела сделать хотя бы шаг к камере. – НЕ НАДО! – закричала она. Голос её сорвался на первой же ноте, превратившись в хриплый, надрывный крик, от которого у Бо побежали мурашки по спине. – НЕ ЗАПИРАЙТЕ ЕЁ! – Тише, – сказал охранник. – Тише, женщина. – ОТПУСТИТЕ! – Не могу. Приказ. – ДОЧА! – Мадока выгнулась, пытаясь вырваться. Охранник держал крепко – его руки, покрытые татуировками, сомкнулись на её запястьях, не давая двинуться. – ДОЧА, Я ЗДЕСЬ! Я РЯДОМ! Хитока не слышала. Она лежала на матрасе, неподвижная, с закрытыми глазами, и не реагировала ни на крики, ни на топот, ни на звук собственного имени. – Бесполезно, – сказал Ватари. – Она без сознания. – РАЗБУДИТЕ ЕЁ! – Мадока повернула голову к Ватари, и в её глазах была такая ненависть, что он отшатнулся. – РАЗБУДИТЕ, Я ПРОШУ! – Не можем. Препарат сильный. Она очнётся только завтра. – ЗАВТРА?! – Или послезавтра. Мадока обмякла. Она перестала вырываться, перестала кричать. Просто повисла на руках охранника, опустив голову, глядя в пол. Плечи её дрожали – беззвучно, мелко, как у человека, который плачет, но не издаёт ни звука. – Приведите её в чувство, – сказал Ватари. Охранник развернул Мадоку к себе, заглянул в лицо. Она подняла голову – глаза красные, опухшие, слёзы текут по щекам, оставляя мокрые дорожки на смуглой коже. – Воды, – сказал охранник. Мива достала из кармана маленькую бутылку, протянула. Мадока пила – жадно, захлёбываясь, не чувствуя вкуса. Вода текла по подбородку, капала на порванное платье, оставляя тёмные пятна. – Всё, – сказал охранник, забирая бутылку. Мадока вытерла губы тыльной стороной ладони. – Я хочу её видеть, – сказала она тихо. – Не сейчас, – ответил Ватари. – Когда? – Завтра. Когда очнётся. – Я не уйду отсюда. – Придётся. – НЕТ! Она снова дёрнулась, но охранник держал крепко. – Послушайте, – Ватари подошёл ближе, встал перед ней. – Ваша дочь в безопасности. С ней ничего не случится. С ней будут обращаться хорошо. Её накормят, напоят, дадут чистую одежду. Если вы будете вести себя тихо – её не тронут. – А если не буду? – Тогда её тронут. И вас тоже. Мадока замолчала. Охранник ослабил хватку – не отпустил, но уже не заламывал руки. Мадока опустила плечи. Сделала глубокий вдох. Выдохнула. Ещё один. – Я поняла, – сказала она. – Вот и хорошо, – Ватари кивнул охраннику. – Отведите её наверх. В комнату для временного содержания. – Нет, – сказала Мадока. – Не наверх. Я останусь здесь. – Здесь нельзя. – Я останусь. Здесь, в коридоре. На полу. Но рядом с ней. Ватари посмотрел на Миву. Та пожала плечами. – Пусть сидит, – сказала Мива. – Охрана приставим. Не сбежит. – А если начнёт кричать? – Заткнём. Ватари подумал. – Хорошо, – сказал он. – Но в камеру не заходить. И руками не трогать. – Я только смотреть, – ответила Мадока. – Смотреть и ждать. – Чего? – Когда она проснётся. Ватари кивнул охраннику. Тот отпустил Мадоку. Она опустилась на пол – прямо на бетон, не чувствуя холода, – и прижалась спиной к стене напротив камеры. Из-за решётки было видно лицо Хитоки – спокойное, почти безмятежное, если не считать теней под глазами и дрожащих ресниц. Она спала. И видела, наверное, какой-то хороший сон. Мадока смотрела на неё и молчала. Мива и Бо ушли. Ватари задержался, посмотрел на мать и дочь – одну за решёткой, другую перед ней. Разделяло их три метра бетонного пола и стальные прутья. – Вы сильная, – сказал он. – Нет, – ответила Мадока, не отрывая взгляда от дочери. – Я просто мать. Ватари не нашёлся, что сказать. Он развернулся и ушёл. В коридоре осталась только охрана – и Мадока Ячи, которая сидела на холодном полу и смотрела на спящую дочь. Сквозь решётку. Сквозь слёзы. Сквозь боль. – Я здесь, – прошептала она. – Я рядом. Я никуда не уйду. Хитока не слышала. Но её ресницы дрогнули – может быть, от сквозняка, может быть, от голоса матери, который пробился сквозь сон. Мадока улыбнулась. И заплакала снова. Через час в коридор спустился Иваизуми с двумя охранниками. А между ними, на руках Цукишимы, – Ямагучи. Он был без сознания, как и Хитока – голова откинута назад, тёмные волосы растрепались окончательно. Кожа его была тёплого карамельного оттенка, а по щекам, по носу, по скулам – россыпь веснушек, таких же ярких и частых, как у Хитоки. На фоне тёмных волос и тёмной кожи они казались ещё заметнее – маленькие золотые звёзды, рассыпанные по осеннему небу. Мадока вскочила на ноги. – Кто это? – спросила она. Иваизуми остановился. Посмотрел на неё – без интереса, как на предмет мебели. – Товар, – ответил он. – Для другого клиента. – Он выглядит так же, как... – Как твоя дочь? – закончил Иваизуми. – Возможно. Но это не твоя дочь. – Я хочу знать... – Не твоё дело, – отрезал Иваизуми. – Сиди и жди. Он кивнул охранникам, и они пошли дальше по коридору. Прошли мимо камеры Хитоки – мимо её спящего лица, её светлых волос, её бледных рук, – и остановились у следующей камеры. Третьей по счёту. – Сюда, – сказал Иваизуми. Охранники открыли решётку. Цукишима занёс Ямагучи внутрь, опустил на матрас – такой же грязный, жёсткий и серый, как у Хитоки. – Оставьте его, – сказал Иваизуми. – Завтра клиент придёт смотреть. – Он не проснётся до утра? – спросил один из охранников. – Асахи сказал, что до утра. – Хорошо. Они вышли. Заперли решётку. Цукишима остался внутри – не рядом с Ямагучи, у стены, прислонившись спиной к бетону. – Ты тоже остаёшься? – спросил Иваизуми. – Я сказал, что буду его охранять. – Охраняй. Но завтра утром – уйдёшь. – Посмотрим. Иваизуми не стал спорить. Он развернулся и ушёл в сопровождении охраны. Коридор опустел. Мадока стояла у своей стены, смотрела на камеру, где спала Хитока, потом на камеру, где спал незнакомый парень с такими же веснушками и тёмной кожей – но с тёмными волосами, не светлыми. – Кто он? – спросила она. Цукишима поднял голову. – Друг, – сказал он. – Он похож на неё. – Знаю. – Волосы только разные. У неё светлые, у него – тёмные. Ну и кожа. – Бывает. Мадока замолчала. Смотрела на Ямагучи – на его тёмные волосы, рассыпавшиеся по грязному матрасу, на веснушки, которые даже в тусклом свете подвала горели золотом. – Они могли бы быть братом и сестрой, – сказала она. – Могли бы. Коридор погрузился в тишину. Не ту тишину, которая бывает, когда все молчат, потому что не о чем говорить. А ту, которая наваливается тяжелым одеялом, придавливает к земле, не даёт вздохнуть. Тишину, в которой слышно, как капает вода на минус третьем этаже. Как гудит вентиляция где-то под потолком. Как дышат спящие люди – ровно, глубоко, забывшись в своих тяжёлых снах. Цукишима сидел на бетонном полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел на Ямагучи сквозь решётку. Тот спал – по-настоящему, глубоко, без снов. Тёмные волосы рассыпались по грязному матрасу, подушка сползла на пол, плед сбился в комок. Кей хотел поправить его, поправить подушку, но решётка была закрыта, а охранник у стойки смотрел в телефон и не обращал на него внимания. Мадока сидела напротив камеры дочери, завернувшись в плед, и смотрела на Хитоку. Светлые волосы девушки разметались по подушке, лицо было бледным, почти прозрачным в тусклом свете подвала. Только веснушки горели – яркие, золотые, как у Ямагучи. – Ты его любишь? – спросила Мадока. Голос её был тихим, почти шёпотом. Она смотрела не на Цукишиму – на Хитоку. Но вопрос был для него. Цукишима не ответил. Он не мог ответить. Потому что сам не знал ответа. Любовь ли это была – то, что он чувствовал к Ямагучи? Та ли это любовь, о которой пишут в книгах и снимают фильмы? Или что-то другое – привычка, зависимость, страх остаться одному? Он не знал. И боялся узнать. – Я так и думала, – сказала Мадока. Она помолчала несколько секунд. Поправила плед, который сполз с плеча. Провела рукой по волосам – они были спутанными, грязными, выбились из причёски, которую она сделала утром, перед показом. Казалось, что с того утра прошла вечность. – Я была такой же, как ты, – начала она. – Ну, не совсем как ты. Наивнее. Глупее. С горящими глазами и верой в то, что любовь может всё. Она улыбнулась – грустно, одними уголками губ. – Мне было двадцать. Он был старше. Лет на десять. Красивый, высокий, с длинными волосами, которые он собирал в хвост, когда работал. Он был... – она запнулась, подбирая слово. – Он был из тех, кто попадает в беду. Не потому, что ищет её. Потому что она сама его находит. Цукишима поднял голову. Посмотрел на неё – не прямо, боковым зрением, чтобы не спугнуть. – Мы встретились на улице. Он упал в обморок прямо у меня под ногами – голодный, больной, в грязной одежде. Я привела его домой, накормила, уложила спать. А утром он исчез. Мадока замолчала. Сжала пальцы на коленях – тонкие, длинные, с аккуратным маникюром, который уже начал облезать. Тёмно-вишнёвый лак, почти чёрный. – Я искала его. Три месяца. Обзвонила все больницы, все морги, все приюты. Нигде не было. Я уже решила, что он умер. Но однажды он позвонил сам. Сказал, что ему нужна помощь, что он попал в переделку, что его держат в подвале и бьют, если он не слушается. – Где? – спросил Цукишима, – голос его был хриплым – он не говорил несколько часов. – В таком же месте, как это, – ответила Мадока. – Только грязнее. И страшнее. И без всяких правил. Она провела рукой по стене – по бетону, по шершавой поверхности, которая царапала пальцы. – Я пришла к нему. Не через парадный вход, как ты. Через чёрный. Подкупила охранника, спустилась в подвал. Он лежал на матрасе – такой же, как сейчас у твоего друга. Грязный, худой, с синяками на лице и сломанными пальцами. Мадока сглотнула. На глазах её выступили слёзы – она не вытирала их, не моргала. Просто смотрела в одну точку, на пустую стену напротив. – Я сказала: «Я тебя вытащу». А он ответил: «Не надо. Мне здесь хорошо. Меня кормят, поят, дают крышу над головой. Это больше, чем у меня было на улице», – она усмехнулась. – Я не поверила. Думала, он говорит так, потому что боится. Потому что не хочет, чтобы меня тоже поймали. – И что было дальше? – спросил Цукишима. – Дальше? – Мадока повернула голову, посмотрела на него – прямо, в глаза. – Дальше я пришла снова. И снова. И снова. Каждый день. Носила ему еду, одежду, книги. Сидела рядом с решёткой и рассказывала, что случилось за день. Иногда он слушал. Иногда нет. Иногда поворачивался ко мне спиной и делал вид, что спит. – А потом он умер? – спросил Цукишима. – Нет, – ответила Мадока. – Его продали. Клиенту, который любил мальчиков с длинными волосами. Я пришла в очередной раз, а камера была пуста. Только матрас и миска. И запах его духов – дешёвых, которые я подарила ему на день рождения. Она замолчала. Долго. Очень долго. Слёзы текли по её щекам, падали на плед, оставляя мокрые пятна. – Я не знаю, жив он или нет. Не знаю, куда его увезли. Не знаю, нашёл ли он счастье или умер в тот же день, – она вытерла лицо ладонью, резко, почти грубо. – Но я знаю, что не смогла его спасти. Потому что он не хотел, чтобы его спасали. Цукишима сжал кулаки. – Ямагучи хочет, – сказал он. – Откуда ты знаешь? – Он сказал. – Слова – это не доказательство. – Он жив, – ответил Кей. – Он не сломался. Если бы он не хотел жить, он бы уже... Он не договорил. Мадока кивнула. – Ты прав. Он жив. И пока он жив – есть надежда. Она отвернулась к камере дочери. – Я не смогла спасти того парня. Но я спасу Хитоку. Даже если мне придётся сжечь это место дотла. – Ты одна? – спросил Цукишима. – Не совсем. У меня есть люди. Которые ждут моего звонка. – И ты им позвонишь? – Когда придёт время. Мадока замолчала. Цукишима тоже молчал. Коридор снова погрузился в тишину – глубокую, почти осязаемую, которая пахла бетоном, антисептиком и чужой болью. Где-то наверху хлопнула дверь. Кто-то засмеялся – далеко, не в подвале, а этажами выше, в мире, где люди не спят на бетонном полу, не смотрят на своих любимых сквозь решётку. – Ты знаешь, – сказала Мадока, не оборачиваясь. – Влюбиться в того, кого нужно спасать – это не подвиг. Это слабость. Потому что ты начинаешь путать жалость с любовью. А когда спасать становится некого – ты остаёшься один. – Я не путаю, – сказал Цукишима. – Уверен? – Да. Мадока повернулась к нему. Посмотрела долгим взглядом – тяжёлым, испытующим, почти материнским. – Тогда скажи ему. Не жди, пока станет поздно. – Он не поверит. – Поверит, – сказала Мадока. – Если ты скажешь правду. Цукишима не ответил. Он смотрел на Ямагучи – на его тёмные волосы, рассыпанные по матрасу, на веснушки, которые в тусклом свете подвала казались маленькими золотыми монетками. Спал он спокойно – впервые за долгое время. Без кошмаров. Без дрожи. Просто спал. – Я попробую, – сказал Кей. Мадока кивнула. – Попробуй. Она отвернулась к камере дочери. Хитока пошевелилась во сне, что-то прошептала – неразборчиво, тихо, как ребёнок, который зовёт маму. Мадока улыбнулась. И заплакала снова. Коридор погрузился в тишину. Но теперь это была другая тишина. Не та, которая давит. А та, которая позволяет дышать. Час превратился в два. Два – в три. Цукишима сидел на бетонном полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на Ямагучи сквозь решётку. Тот не просыпался. Дыхание его было ровным, глубоким – снотворное, которое вколол Асахи, действовало безотказно. Иногда веки Тадаши вздрагивали, пальцы сжимались в кулаки, но сознание не возвращалось. Глаза Кея слипались. Он боролся с этим почти час – моргал, тёр лицо, щипал себя за руку, чтобы оставаться в тонусе. Но усталость была сильнее. Трое суток без нормального сна давали о себе знать. В какой-то момент он просто закрыл глаза – на секунду, только на секунду, – и провалился в чёрную, тяжёлую пустоту. Мадока заметила это не сразу. Она сидела напротив камеры дочери, завернувшись в плед, и смотрела на Хитоку. Девушка не шевелилась. Только грудь поднималась и опускалась – ровно, размеренно, как у спящего ребёнка. Мадока хотела верить, что Хитоке снятся хорошие сны. Но знала, что это не так. – Эй, – позвала она Цукишиму. Тот не ответил. – Эй, очкастый. Тишина. Мадока повернула голову. Кей сидел, привалившись к стене, с закрытыми глазами, с руками, безвольно лежащими на коленях. Очки сползли набок, дыхание стало глубоким и ровным. – Уснул, – сказала она охраннику. Тот посмотрел на Цукишиму, потом на неё. – Ты тоже выглядишь уставшей. – Я не сплю, когда моя дочь в клетке. – Она не сбежит. – Дело не в этом. Охранник вздохнул, взял рацию. – Иваизуми-сан, тут это... гость уснул. И женщина уже на пределе. Из рации донёсся голос – сухой, безэмоциональный: – Уведите их в комнаты ожидания. На первом этаже. Охрану к ним. – Понял. Охранник подошёл к Мадоке, протянул руку. – Идём. – Я не оставлю её. – Она никуда не денется. Проснётся – позовут. А ты тут рухнешь – кому это надо? Мадока хотела возразить, но поняла, что он прав. Ноги не держали, в глазах двоилось, и каждый вдох давался с трудом. – Ладно, – сказала она. Охранник помог ей подняться – она покачнулась, ухватилась за его плечо. Второй охранник отпер камеру, зашёл внутрь, растолкал Цукишиму. – Просыпайся. Кей дёрнулся, открыл глаза. Очки свалились с носа – он подхватил их в последний момент, надел. – Что? – Выходим. Ты нужен свежим завтра. – Я не уйду. – Уйдёшь. Приказ. Цукишима посмотрел на Ямагучи – тот всё ещё спал, всё ещё не шевелился. Потом на охранника. – Я вернусь, – сказал он. – Вернёшься. Утром. Он вышел из камеры. Решётка за ним закрылась с металлическим лязгом. Мадока и Цукишима пошли по коридору к лифту. Охранники – за ними. Шаги гулко отдавались от бетонных стен, и каждый звук казался слишком громким в этой вакуумной тишине. Комнаты ожидания находились на первом этаже, за ресепшеном, в конце длинного коридора с белыми стенами и мягким ковролином на полу. Здесь было тепло, пахло кофе и чем-то цветочным – дешёвым освежителем воздуха, который не мог скрыть запах стерильности и лекарств. Мадоке дали маленькую комнату с диваном, пледом и бутылкой воды. Цукишиме – такую же, через стенку. – Отдыхайте, – сказал охранник. – Утром разбудим. – Моя дочь... – С ней всё будет хорошо. Обещаю. Мадока не поверила, но кивнула. Дверь за ней закрылась. Ойкава не спал. Он сидел в своём кресле, перед ним на столе лежали фотографии Ямагучи – те самые, которые Дайчи показывал ему в отеле. Веснушки. Тёмные волосы. Тёмная кожа. И шрамы – белые полосы на запястьях, которые портили идеальную картину. – Он не подходит, – сказал Иваизуми, стоя у окна. – Подходит, – ответил Ойкава. – Но не идеален. – Клиент будет недоволен. – Клиент будет смотреть. И решать. Иваизуми повернулся. – Заказчик уже выехал. Через час будет здесь. – Хорошо, – Ойкава встал. – Встретим его в подвале. Покажем товар. – А девушку? – Девушка подождёт. Ойкава взял со стола фотографию Ямагучи, посмотрел на неё долгим взглядом. – Жаль, – сказал он. – Если бы не шрамы, цена была бы в два раза выше. – Ничего не поделаешь. – Ничего, – он сунул фото во внутренний карман пиджака и вышел. Ямагучи проснулся от того, что кто-то светил ему в лицо фонариком. Он открыл глаза – яркий белый свет ударил по зрачкам, заставил зажмуриться, отвернуться. Голова раскалывалась, во рту было сухо, и каждое движение отдавалось болью в висках. – Он очнулся, – сказал чей-то голос. – Давай, поднимай. Кто-то схватил его за плечо, поставил на ноги. Ямагучи покачнулся, упёрся руками в стену. Холодный бетон отрезвил лучше любой пощёчины. – Сядь на стул, – сказал другой голос – низкий, с металлическими нотками. Ямагучи открыл глаза. Перед ним, за решёткой, стояли трое. Мужчина – в синем костюме, белых перчатках, с идеальной укладкой. И еще один. покрупнее – в чёрной водолазке, с каменным лицом. И третий незнакомец. Высокий, с седыми волосами, зачёсанными назад, в дорогом пальто. Он смотрел на Ямагучи так, как смотрят на вещь на аукционе – оценивающе, холодно, без тени интереса к тому, что у этой вещи есть имя. – Это он? – спросил седой. – Он, – ответил Ойкава. – Волосы тёмные. Тёмная кожа. Веснушки, – Седой кивнул. – Хорошо. Руки покажи. Ямагучи не пошевелился. – Покажи руки, – повторил Иваизуми. Он вошёл в камеру, схватил Тадаши за запястья, вывернул наружу. Свет фонарика упал на предплечья – на старые белые шрамы, пересекающие вены тонкими, неровными линиями. Седой наклонился, рассмотрел. – Старые, – сказал он. – Не свежие. – Есть такое, – кивнул Ойкава. – Свежих нет? – Нет. – Тогда терпимо. Седой выпрямился, достал из кармана пальто платок, вытер пальцы – будто прикосновение к Ямагучи могло его испачкать. – Цену обсудим завтра, – сказал он. – Если за ночь не появится свежих следов – сделка состоится. – А если появятся? – Тогда я уйду к Шираторизаве. Седой развернулся и вышел из камеры. Ойкава – за ним. Иваизуми задержался, посмотрел на Ямагучи. – Не делай глупостей, – сказал он. – Каких? – прошептал Ямагучи. – Не режь себя. Понял? – Я... я не... – Понял? – Иваизуми схватил его за подбородок, заставил смотреть в глаза. – Понял, – выдавил Ямагучи. Иваизуми отпустил, вышел. Решётка захлопнулась. Лязг металла ещё долго звенел в ушах, отражаясь от бетонных стен, дробясь на тысячи маленьких осколков, которые впивались в виски. Ямагучи стоял посреди камеры, не двигаясь, не дыша. Шаги Ойкавы и седого старика затихли в конце коридора. Иваизуми ушёл последним – его тяжёлые ботинки стучали по бетону ровно, ритмично, как метроном, отсчитывающий секунды до рассвета. Потом стало тихо. Абсолютно тихо. Так тихо, что Ямагучи слышал, как кровь пульсирует в висках. Как где-то далеко, этажом выше, гудит вентиляция. Как капает вода из трубы на минус третьем этаже – кап, кап, кап, бесконечно, монотонно, сводя с ума. Он опустился на матрас. Резина под ним прогнулась, пружины жалобно скрипнули. Ямагучи сел, поджал колени к груди, обхватил их руками. В камере было холодно – бетонный пол тянул тепло из ног, из спины, из рук, которые он спрятал под мышками. И тут он вспомнил. Слова Цукишимы. Те, которые он сказал в доме отца, когда уговаривал сесть в машину. «Поедем в безопасное место. Там тебя не будут держать в клетке». Ямагучи усмехнулся. Горько, надрывно, так что в горле запершило, а на глазах выступили слёзы – не от боли, от обиды. «Настоящая клетка – впереди. Если мы останемся здесь, тебя заберут. Навсегда». – Навсегда, – прошептал Ямагучи. – Ты говорил, что я не буду в клетке. Говорил, что там безопасно. Говорил... – голос его сорвался, превратился в хрип. Он посмотрел на решётку. Толстые металлические прутья, выкрашенные в чёрный цвет, с маленькой дверцей, которая открывалась наружу. За решёткой – коридор. Бетонные стены. Тусклые лампы. И тишина. «Я не сделаю тебе больно. Обещаю». – Обещал, – сказал Ямагучи. – А сам привёз сюда. В клетку. Как обещал, что не будет клетки, – он сжал кулаки. Ногти впились в ладони – больно, но недостаточно. Не так, как нужно. «Ты должен есть. Если ты не будешь есть, тебя накормят принудительно». – Я ем, – прошептал Ямагучи. – Я съел твой торт. Вишнёвый. Любимый. Я съел, потому что ты сказал. А ты... ты обманул. Слёзы текли по щекам – горячие, солёные, бесконечные. Он не вытирал их. Не хотел. Пусть текут. Пусть видят все. Всё равно никто не смотрит. «Посмотри на меня. Я пришёл не издеваться. Я пришёл спросить». – Ты спросил, хочу ли я вернуться в свою жалкую жизнь, – сказал Ямагучи. – А я хотел. Я хотел вернуться. Домой. К маме. К школе. К насмешкам. К побоям. К своей жалкой, никчёмной, пустой жизни. Потому что она была МОЕЙ, – он ударил кулаком по матрасу – слабо, беззвучно. Силы не было. Ни на что не было силы. – А теперь у меня нет ничего. Даже выбора. Возможно даже «завтра». Ямагучи замолчал. Смотрел на свои руки. На запястья, покрытые старыми белыми шрамами. Одни шрамы были тонкими, едва заметными – зажили хорошо, почти не выделялись на тёмной коже. Другие – широкими, неровными, с рваными краями – их он сделал в плохие дни, когда не мог остановиться, когда боль была единственным способом почувствовать, что он ещё жив. Свежих нет. Свежих нет. Свежих нет. Но он знал, что они могли бы быть. Могли бы появиться прямо сейчас, если бы он захотел. Он засунул руку в карман джинсов. В левый, маленький, почти незаметный – туда, где уже несколько месяцев лежало лезвие, завёрнутое в кусок белой бумаги, сложенной вчетверо. Он достал его. Развернул. Лезвие блеснуло в тусклом свете подвала – маленькое, острое, с капелькой масла на лезвии. Оно было новым – он купил его в аптеке за месяц до того, как сказал Цукишиме «я перестал». Тогда он думал, что больше не будет. Тогда он верил. Сейчас – нет. – Цукки, – прошептал Ямагучи. – Ты сказал, что я не буду в клетке. А я – в клетке. Ты сказал, что не сделаешь мне больно. А мне – больно. Ты сказал, что всё будет хорошо. А ничего не будет хорошо. Никогда. Он приставил лезвие к запястью. Почувствовал холод металла. И вспомнил ещё одну фразу. Ту, которую Цукишима сказал уже здесь, в этом подвале, когда стоял по ту сторону решётки. «Если ты не будешь есть – тебя накормят принудительно». – Ты не накормишь, – сказал Ямагучи. – Ты даже не здесь. Ты там, далеко. Спишь. Или делаешь вид, что спишь. А я – здесь. Он нажал. Лезвие вошло в кожу легко – слишком легко, как в масло. Кровь выступила сразу – яркая, алая, такая живая на фоне бледной кожи. Ямагучи провёл лезвием вниз – медленно, почти аккуратно, как будто рисовал линию на бумаге. Боль была острой, чистой, отрезвляющей. Она заполнила всё – голову, грудь, живот. Затмила страх. Затмила стыд. Затмила голос Цукишимы, который говорил «я не сделаю тебе больно». Он сделал ещё один порез. Рядом с первым. Потом третий. Четвёртый. Пятый. Шестой. Кровь текла по руке, капала на матрас – кап, кап, кап, – оставляя тёмные пятна на серой ткани. Ямагучи смотрел на неё, не моргая. Смотрел, как она стекает по запястью, собирается в капли, падает вниз. Смотрел, как красное смешивается с серым. – Прости, Цукки, – прошептал он. – Я не хотел. Но ты оставил меня одного. Потом он остановился. Лезвие дрожало в пальцах. На лезвии – кровь, масло и крошечные кусочки кожи. Ямагучи вытер его о край толстовки – на серой ткани осталось тёмное пятно. Завернул в бумагу, спрятал в карман. Застегнул пуговицу. Потом опустил рукав. Толстовка была тёмной – на ней не было видно крови. Только если присмотреться. Только если знать, где смотреть. Никто не узнает. Он лёг на матрас, свернулся калачиком, спрятал руки под мышками. Боль в предплечье пульсировала – ровно, ритмично, как второй пульс. Она успокаивала. Она говорила ему: ты жив, ты здесь, ты ещё можешь чувствовать. В комнатах ожидания Мадока и Цукишима тоже спали – каждый в своей камере, только не за решёткой, а за обычной дверью. В кабинете Ойкава пил улун и думал о том, что веснушки на тёмной коже – это редкость. А шрамы – это брак. Но брак можно продать. Если очень захотеть.