Маска вседозволенности

Сознание возвращалось не рывком, а волной – тёплой, тягучей, почти ласковой. Сначала Хитока почувствовала холод. Не тот, который кусает кожу, заставляя вздрагивать, а тот, который пробирается медленно, незаметно, подкрадывается сзади, обнимает за плечи ледяными пальцами. Она попыталась поёжиться, но тело не слушалось – руки и ноги казались чужими, пришитыми не к тем суставам, тяжёлыми, как мешки с песком. Потом пришёл свет. Тусклый, жёлтый, дрожащий – он просачивался сквозь закрытые веки, раздражал, заставлял морщиться. Хитока зажмурилась сильнее, но свет не исчезал – он был везде, даже там, где его не должно было быть. И только потом – звуки. Капли воды. Гул вентиляции. И чьё-то дыхание. Ровное, глубокое, спокойное – как у спящего ребёнка. Кто-то был рядом. Но не настолько, чтобы коснуться. Далеко. Через коридор. Хитока открыла глаза. Потолок был бетонным – серым, шершавым, с тёмными пятнами влаги в углах. Лампочка под ним горела вполнакала, и её свет падал на стены неровными кругами, оставляя между ними длинные, дрожащие тени. Воздух пах сыростью, антисептиком и чем-то кислым – как в больнице, только хуже, потому что здесь никто не собирался лечить. Она лежала на матрасе. Тонком, жёстком, пахнущем потом и ещё чем-то, чему она не могла подобрать названия. Руки были свободны – никаких верёвок, никаких наручников. Только холодный воздух касался запястий, и она машинально прижала их к груди, пряча от невидимых глаз. – Где я? – прошептала она. Голос сорвался, превратился в хрип – горло пересохло, язык прилипал к нёбу. Она сглотнула, но это не помогло. Только стало больнее. Она села. Медленно, опираясь на руки, боясь, что голова закружится и её вырвет. Но голова не закружилась – в ней было пусто, как в выбеленной комнате, где не осталось ни одной вещи. Она осмотрелась. Камера. Маленькая, тесная, без окон. Стены из серого бетона, пол – такой же. Спереди – решётка: толстые металлические прутья, выкрашенные в чёрный цвет, с маленькой дверцей, запертой снаружи. В углу ведро. Рядом с матрасом миска и кружка. Пустые. Чистые. Как в тюрьме. Хитока подползла к решётке, вцепилась пальцами в холодный металл. Коридор перед ней был пустым – метров шесть в длину, бетонный пол, стены того же грязно-белого цвета, что и в её камере. Лампы под потолком горели через одну, и их тусклый свет падал на пол неровными кругами, оставляя между ними длинные, чёрные промежутки. Напротив, на той же высоте, на той же ширине, была ещё одна решётка. Такая же. Чёрная. Металлическая. За ней – темнота. – Эй! – позвала Хитока. Голос сорвался – слишком тихо, слишком слабо. – Есть кто-нибудь? Никто не ответил. Только дыхание. Всё такое же ровное, глубокое. Оно доносилось оттуда – из камеры напротив. Хитока прижалась лицом к прутьям, пытаясь разглядеть хоть что-то за чужой решёткой. Сначала она ничего не увидела. Только тени. Только смутные очертания чего-то тёмного на фоне серого бетона. Потом тень пошевелилась. Кто-то лежал на матрасе – такой же тонкий, жёсткий, грязный. Лица было не разглядеть – голова откинута назад, тёмные волосы рассыпались по подушке, закрывая щёки, лоб, глаза. Только веснушки. Россыпь на скулах, на носу, на том, что было видно. Хитока замерла. Она знала эти веснушки. Она рисовала их в школьной тетради, когда скучала на уроках. Она пересчитывала их, когда он засыпал у неё на плече в автобусе. Она узнала бы их из тысячи. – Т-Тадаши? – прошептала она. Тень не двинулась. Дыхание осталось ровным – глубоким, спокойным, как будто человек, которому оно принадлежало, был не в себе, не в сознании, а где-то очень далеко – там, где нет ни камер, ни решёток, ни страха. – Тадаши! – позвала она громче. – Это ты?! Голос эхом ударился в стены, прокатился по коридору, замер где-то в конце – там, где кончался бетон и начиналась тишина. И вдруг – стон. Тихий, болезненный, почти нечеловеческий. Он пришёл оттуда – из камеры напротив. Тень пошевелилась, голова повернулась на бок, и Хитока увидела лицо. Тёмная кожа. Веснушки. Глаза, которые смотрели в потолок и не видели ничего. – Тадаши! – закричала она. – Ты слышишь меня?! Она трясла решётку, била ладонями по прутьям, но те не поддавались – холодные, крепкие, намертво впаянные в бетон. – Проснись! Пожалуйста! Проснись! Он не просыпался. Только рука его дёрнулась – медленно, тяжело, будто он пытался поднять её сквозь толщу воды. Пальцы сжались в кулак – и разжались. На запястье, там, где веснушки горели золотом, алела свежая полоса. Кровь. Ещё не засохшая, ещё блестящая в тусклом свете лампы. Хитока почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. – Нет, – прошептала она. – Нет, нет, нет... Она сползла по решётке на пол, сжалась в комок, прижала колени к груди. Слёзы текли по щекам – горячие, солёные, бесконечные. Она не вытирала их. Не хотела. – Что они с тобой сделали? – прошептала она. Ответа не было. Только дыхание. Всё такое же ровное, глубокое. Она не знала, сколько времени прошло. Может, минута. Может, час. А потом рука снова пошевелилась. Пальцы нащупали край матраса, сжали его – и разжались. – Я... Ячи? – голос был хриплым, сорванным, почти неузнаваемым. – Я здесь, – всхлипнула она. – Я здесь, Тадаши. Я напротив. Я рядом. Он повернул голову. Глаза его – мутные, затуманенные снотворным, блуждали по потолку, по стенам, по решётке. – Ты... настоящая? – Настоящая. – Или я... брежу? – Не бредишь. Я здесь. Он попытался сесть – и не смог. Руки подкосились, он упал обратно на матрас, тяжело дыша. – Не двигайся, – сказала Хитока. – Ты ослаб. И у тебя кровь... Она не договорила. Ямагучи посмотрел на своё запястье – на свежие порезы, на засохшую кровь, на старые белые шрамы. Потом медленно, очень медленно, опустил рукав толстовки, пряча их. – Н-не смотри, – сказал он, пряча кровь за рукавом толстовки. – Поздно. – Прости. – Не извиняйся. – Я должен. – Не должен, – Хитока прижалась лбом к прутьям. – Ты ничего мне не должен. – Я должен был... умереть. Тогда. В школе. Ты думала, что я умер. Все думали. – Я не верила. – Зря. – Не зря. Ты живой. Ямагучи закрыл глаза. – Живой, – повторил он. – Если это можно так назвать. Они замолчали. Шесть метров коридора разделяли их. Бетон. Воздух. Тишина. – Как ты здесь оказался? – спросила Хитока. – Ц-Цукки, – ответил Ямагучи. – Он привёз меня. Сказал, что будет б-безопасно. Что меня н-не будут держать в клетке. – И что? – А ты посмотри вокруг. Хитока посмотрела. На решётку. На бетонные стены. На пустые миски в углу. – Он предал тебя, – сказала она. – Да. – Зачем? – Не знаю. Думал, что так будет лучше. Для меня. – Для тебя? – Он сказал, что моя жизнь была жалкой. И что я заслуживаю... другого. – Другого? – Хитока усмехнулась. – Клетки? Шрамов? Страха? Ямагучи не ответил. – Он ошибся, – сказала Хитока. – Знаю. – Ты не заслуживаешь этого. – А ч-чего я заслуживаю? Она хотела ответить – но не знала, что сказать. – Еды, – сказала она наконец. – Воды. Сна. Кого-то, кто будет рядом. – Т-ты рядом. – Я далеко. – Ты н-напротив. – Это не одно и то же. Ямагучи открыл глаза. Повернул голову, посмотрел через решётку – на неё, на её светлые волосы, на её бледное лицо, на её веснушки, которые горели даже в этом тусклом свете. – Ты похожа на меня, – сказал он. – Я знаю. – Как с-сестра. – Я знаю. – Мне ж-жаль, что т-ты здесь... – Мне тоже. Но я рада, что ты здесь. Рядом. – Напротив. – Рядом, – повторила она. – Достаточно. Они замолчали. Шесть метров. Решётки. Бетон. И тонкие пальцы, которые сжимали прутья с каждой стороны. – Не умирай, – сказала Хитока. – Пожалуйста. Не умирай. – Постараюсь. – Обещаешь? – Об-бещаю. Она не поверила. Но кивнула. Ямагучи снова закрыл глаза. Дыхание его стало ровнее – снотворное ещё не выветрилось до конца, тело требовало отдыха. Но он не спал. Просто лежал, слушал, как капает вода где-то в конце коридора, и считал удары собственного сердца. – Тадаши, – позвала Хитока. – Мгм. – Ты... ты давно это делаешь? Он не ответил. – Я знаю, – сказала она тихо. – Я видела. Ещё в школе. Ты думал, что никто не замечает, но я видела. – Почему н-не сказала? – А что бы я сказала? «Зачем ты режешь себя?» Ты бы соврал. Сказал бы, что это кот поцарапал. Или упал с велосипеда. – Я б-бы соврал... – Я знаю. Поэтому и молчала, – она помолчала, сжала прутья решётки. – Я тоже... делала это, – сказала она. – Немного на руках. На бёдрах. Чтобы никто не видел. Ямагучи открыл глаза. Посмотрел на неё – на её светлые волосы, на бледное лицо, на веснушки, которые горели даже в этом тусклом свете. – Не знал, – сказал он. – Не говорила. – Почему? – Стыдно было. И страшно. Думала, если узнают – будут смотреть иначе. Как на сломанную. – А я? – спросил Ямагучи. – Т-ты на меня смотрела к-как на с-сломанного? Хитока покачала головой. – Я смотрела на тебя как на себя, – сказала она. – Не только снаружи, но и внутри. Они замолчали. Шесть метров коридора. Решётки. Бетон. – Я думала, что ты умер, – сказала Ячи. – Мне сказали... в школе. Учитель. Он объявил. Твой портрет стоял на столе. Я не помню, что было дальше. Кажется, я только плакала. – Я не умер, – ответил Ямагучи. – Меня увезли. Сказали, что ты покончил с собой. Я не верила. Не могла поверить. – А з-зря. – Не зря. Ты здесь. Живой. – Если это можно т-так назвать. – Можно, – Она выпрямилась, поправила сползший с плеча плед. – Потому что если ты живой – то и я живая. А если нет... – она не договорила. Ямагучи понял. Он зашевелился, сел на матрасе, прислонившись спиной к холодной стене. Голова кружилась, руки дрожали. – Яч-чи, – сказал он, заикаясь. – Мгм? – Эти люди, которые держат нас здесь... они ненавидят шрамы. – Почему? – Потому ч-что шрамы – это брак. А брак снижает ц-цену. – Цену? – переспросила она. – Они п-продают людей... как товар. Клиенты хотят чистое тело. Без следов. Б-без историй. Хитока сжала зубы. Пальцы её побелели на прутьях. – Они хотят, чтобы м-мы были к-красивыми, – сказал Ямагучи. – Чтобы на нас не б-было видно, что мы... сломаны. – А мы сломаны? – Да. Но они н-не должны знать. Он полез в карман джинсов – в левый, маленький, почти незаметный. Достал лезвие. Завёрнутое в белую бумагу, сложенную вчетверо. Развернул. Лезвие блеснуло в тусклом свете подвала. – Что ты делаешь? – спросила Хитока. – Держи, – сказал Ямагучи и толкнул лезвие по бетонному полу. Оно скользнуло вперёд – легко, почти бесшумно, – проехало метр, второй, третий. Четвёртый. Пятый. Не остановилось. Проехало шестой. Уткнулось в прутья её решётки. Звякнуло. Замерло. Ямагучи выдохнул – он не заметил, что задерживал дыхание. – Д-долетело... – сказал он. – Долетело, – повторила Хитока. Она опустилась на колени, протянула руку сквозь прутья. Пальцы дрожали – не от холода, от того, что она понимала, что это значит. – Зачем ты мне его даёшь? – спросила она, не поднимая глаз. – Чтобы т-ты могла в-выбрать, – ответил Ямагучи. – Что выбрать? – Жить или н-не жить. Хитока взяла лезвие. Оно было маленьким, острым, с капелькой масла на лезвии и тёмным пятном – его кровь, ещё не засохшая. Она сжала его в кулаке, почувствовала, как металл впивается в ладонь. – Ты никогда мне не врал, – сказала она. – Ни разу. – С-старался... – Поэтому я тебе верю. Даже сейчас. – Н-не надо... – Надо, – Она поднесла лезвие к запястью. – Ты сказал, что шрамы снижают цену. Значит, если я сделаю новые... меня не продадут. – Или убьют. – Или убьют, – согласилась она. – Ты не боишься? – Боюсь, – ответила Хитока. – Но меньше, чем того, что со мной сделают, если я останусь чистой. Ямагучи смотрел на неё через шесть метров коридора. Через решётки. Через бетон и тьму. – Не надо, – сказал он. – Ты сам дал. – Я дал на случай. Если станет невмоготу. – А если невмоготу уже сейчас? Он не ответил. Хитока сжала лезвие крепче. Провела большим пальцем по лезвию – не режа, просто чувствуя холод металла. – Ты веришь в Бога? – спросила она. – Нет. – Я тоже. Но если он есть... пусть он простит меня. За то, что я слабая. – Ты не с-слабая. – Слабая, – сказала Хитока. – Я боюсь боли. Боюсь крови. Боюсь того, что будет после. Но я боюсь их больше. Она приставила лезвие к запястью. – Стой, – сказал Ямагучи. – Не могу. – ПОСТОЙ! Хитока замерла. В коридоре было тихо. Только капли воды. Только гул вентиляции. Только их дыхание. – Если ты сделаешь это, – сказал Ямагучи, – то сделаешь это не из-за них. Не из-за страха. Не из-за того, что они с тобой сделают. А из-за того, что ты сама так решила. – Я сама так решила. – Тогда почему ты спросила меня? Она не ответила. – Потому что ты хотела, чтобы я сказал «нет», – сказал Ямагучи. – Чтобы я остановил тебя. Чтобы я сказал, что ты нужна мне. Живая. Несломанная. – А ты скажешь? Он молчал. – Скажи, – прошептала Хитока. – Пожалуйста. Ямагучи смотрел на неё. На её светлые волосы. На бледное лицо. На веснушки, которые горели даже в этом тусклом свете. На её глаза – красные, опухшие, полные слёз. – Ты нужна мне, – сказал он. – Живая. Несломанная. Хитока всхлипнула. – Даже со шрамами? – Даже со шрамами. – Даже с новыми? – Даже с новыми. Она нажала. Лезвие вошло в кожу легко – так же легко, как час назад у Ямагучи. Кровь выступила сразу – яркая, алая, такая живая на фоне бледной кожи. Хитока провела лезвием вниз – быстро, не задумываясь, не останавливаясь. Один порез. Второй. Третий. Кровь текла по руке, капала на бетонный пол – кап, кап, кап, – оставляя тёмные пятна на сером. Ямагучи смотрел и не мог отвести глаз. – Хватит, – сказал он. Голос его сел – он не узнавал себя. – Ещё, – ответила Хитока. Четвёртый. Пятый. Она остановилась. Лезвие дрожало в пальцах. На лезвии – кровь, масло и крошечные кусочки кожи. – Свежих нет, – прошептала она, глядя на свои порезы. – Теперь есть. Чтобы меня не продали. Чтобы я осталась здесь. С тобой. – Здесь к-клетка. – Здесь я и ты. Этого достаточно. Она вытерла лезвие о край толстовки – на серой ткани осталось тёмное пятно. Завернула в бумагу, спрятала в карман. Застегнула пуговицу. Потом опустила рукав. Толстовка была тёмной – на ней не было видно крови. Только если присмотреться. Только если знать, где смотреть. Никто не узнает. – Никто не узнает, – сказала она вслух. – Узнают, – ответил Ямагучи. – Когда придут смотреть. Когда увидят свежие порезы. Когда спросят, откуда они. – Я скажу, что сама. Не ты. – Они не поверят. – А я и не буду убеждать. Пусть думают что хотят. Она откинулась на матрас, положила руки на живот. Кровь пропитывала рукав, но она не чувствовала боли – только тепло, только пульсацию, только уверенность в том, что сделала правильно. – Тадаши, – позвала она. – Мгм. – Спасибо. – За что? – За то, что дал мне выбор. – Я дал тебе л-лезвие. – Ты дал мне свободу. Он не ответил. Она не ждала. Они лежали каждый в своей камере, каждый на своём матрасе, и смотрели в потолок. Один – тёмный, с веснушками. Другая – светлая, с веснушками. Оба – со свежими шрамами. Они лежали долго. Каждый в своей камере, каждый на своём матрасе, и смотрели в потолок. Бетон был серым, шершавым, с тёмными пятнами влаги в углах. Лампочка под ним горела вполнакала, и её свет падал на лица неровными кругами, делая тени длинными, почти чёрными. Хитока считала трещины. Одна, две, три. Четвёртая расходилась на три ветки, как старая ива. Пятая была тонкой, почти незаметной. Шестая терялась в темноте. Ямагучи слушал, как капает вода. Кап, кап, кап. Каждые три секунды. Ровно, монотонно, бесконечно. Кровь на их руках уже перестала течь. Порезы затягивались – кожа стягивалась, края ран темнели. К утру они будут выглядеть почти как старые. Но не совсем. – А Цукишима? – спросила Хитока. Голос её был тихим, почти шёпотом. Она не поворачивала головы – смотрела в потолок, на трещины, которые уже выучила наизусть. – Что Цукишима? – спросил Ямагучи. Он тоже не поворачивался. Смотрел на лампочку, которая мигала через каждые три удара сердца. – Ну... вы с ним... друзья ведь. – Хитока замолчала, подбирая слова. – Обидно, наверное, что... – Я ему больше никогда не доверюсь, – сказал Ямагучи. Голос его был ровным, безжизненным, как бетонные стены вокруг. – Он ужасный друг. Слова повисли в воздухе. Тяжёлые, как капли воды, которые падали где-то в конце коридора. Хитока помолчала. Потом повернула голову – насколько позволяла решётка, – и посмотрела в его сторону. Сквозь прутья, сквозь шесть метров, сквозь полумрак. Она не видела его лица – только силуэт, только тёмные волосы на грязной подушке. – Но вы ведь... – она запнулась, сглотнула. – Вы с младшей школы дружите... то есть, дружили. – И что? – Ямагучи усмехнулся. Усмешка вышла кривой, надрывной, почти болезненной. – Дружили. Ключевое слово – «дружили». Прошедшее время. Он замолчал. Хитока ждала. – Теперь... – продолжил он. Голос его дрогнул – первый раз за всё время. – Он сказал, что меня отправят на бой. С каким-то псом. – На бой? – переспросила Хитока. – На бой, – подтвердил Ямагучи. – Не на жизнь, а на смерть. Такие здесь правила. Если ты не можешь быть питомцем – ты будешь бойцом. А если не можешь быть бойцом... – он не договорил. – Что? – прошептала Хитока. – Убьют. В любом случае. Тишина. Только капли воды. Только гул вентиляции. – Я вешу сорок килограммов, – сказал Ямагучи. – Я не могу поднять даже свой рюкзак. А меня хотят выпустить против пса, который, наверное, ломает кости за три секунды. – Но Цукишима... – Цукишима сказал, что научит меня драться, – перебил Ямагучи. – Сказал, что у меня есть выбор. Сказал, что я могу стать бойцом. Что я могу защищать себя. – И ты ему веришь? – Нет, – Он выдохнул – шумно, протяжно, как паровоз, который выпускает пар перед долгой остановкой. – Но у меня нет выбора. Хитока закрыла глаза. – Тебя убьют, – сказала она. Не спросила – констатировала. – Скорее всего, – согласился Ямагучи. – И ты не боишься? – Боюсь. Но... Он замолчал. – Что? – спросила Хитока. – Оно и к лучшему. Она открыла глаза. Посмотрела в потолок – на трещины, на лампочку, на тени. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Не хотела. – Не говори так, – сказала она. – Почему? – Потому что если ты умрёшь – я останусь одна. – Ты и сейчас одна. – Нет. Я с тобой. Ты напротив. – Это не одно и то же. – Для меня одно и то же. Ямагучи не ответил. Они снова замолчали. Капли воды падали – кап, кап, кап. Лампочка мигала – раз, два, три. Кровь на их руках засыхала, превращаясь в тёмные корки. – Тадаши, – позвала Хитока. – Мгм. – Если тебя убьют... что мне делать? – Жить. – Не хочу. – Надо. – Почему? – Потому что кто-то должен рассказать эту историю. Кто-то должен помнить. Кто-то должен вернуться домой и сказать: «Я видел их. Я был там. Они были людьми, а не товаром». – Я не смогу. – Сможешь. Ты сильная. – Не сильнее тебя. – Ты сильнее, – сказал Ямагучи. – Ты всегда была сильнее. Ты просто не знала об этом. Хитока всхлипнула. – А ты? – А я – слабый. Всегда был слабым. Только притворялся, что нет. – Неправда. – Правда. – Неправда, – повторила она. – Ты не слабый. Ты просто устал. Они лежали каждый в своей камере, каждый на своём матрасе, и смотрели в потолок. И кровь, которая запеклась у них на руках. – Ячи, – сказал Ямагучи через минуту. Или через час. Он не знал. Время потеряло смысл. – Мгм? – Ты хочешь знать, почему это – к лучшему? – спросил он наконец. Голос его был тихим, почти безжизненным, как будто он говорил не с ней, а с самим собой. – Расскажи, – ответила Хитока. Ямагучи помолчал. Собрался с мыслями или с остатками сил, которые ещё теплились в его теле. – Ты знаешь, какая у меня жизнь была, – начал он. – До всего этого. Мать-алкоголичка, которая приводила в дом мужчин и не помнила ни одного имени по утрам. Школа, где меня били и обзывали. Учителя, которые смотрели и молчали. Папа, который умер у меня на глазах, когда мне было семь лет, и я ничего не мог сделать. Просто стоял и смотрел, как он задыхается. Он сглотнул. Горло пересохло, язык прилипал к нёбу, но он продолжал. – Я резал себя, потому что это был единственный способ почувствовать, что я ещё жив. Что я ещё человек. Что я ещё могу что-то контролировать. Хотя бы боль. – Я знаю, – прошептала Хитока. – Ты знаешь не всё. Ты не знаешь, сколько раз я стоял на крыше школы и смотрел вниз. Сколько раз я держал в руках таблетки и считал, хватит ли их, чтобы уснуть навсегда. Сколько раз я просыпался и плакал, потому что проснулся. Хитока закрыла глаза. Слёзы текли по щекам – горячие, солёные, бесконечные. – Единственный человек, который меня хоть как-то держал – это Цукки, – продолжал Ямагучи. – Он говорил, что я не урод. Что я не один. Что есть смысл жить дальше. И я верил ему. Я верил ему больше, чем себе. – А теперь? – спросила Хитока. – А теперь он привёз меня сюда. В клетку. Сказал, что это безопасное место. Что меня не будут здесь держать как питомца. И что он не сделает мне больно. Ямагучи усмехнулся. Горько, надрывно, так что в горле запершило. – И что в итоге? Он читает инструкцию, как ломать людей. Как делать из них послушных питомцев. И узнаёт в ней себя. Потому что он всегда был таким. Просто я не замечал. – Ты не виноват, – сказала Хитока. – Виноват. Я сам позволил ему стать моим единственным смыслом. Я сам отрезал все другие пути. Я сам решил, что если он предаст – мне некуда идти. – Но ты не знал... – Я знал, – перебил Ямагучи. – Знал, но не хотел признавать. Потому что если признать – пришлось бы смотреть правде в глаза. А правда в том, что я всегда был один. Всегда. Даже когда он был рядом. – Ты не один. Я здесь. – Ты здесь, потому что тебя тоже похитили. Это не дружба. Это общая беда. – А какая разница? – спросила Хитока. – Дружба, рождённая в аду, иногда крепче той, что рождена в раю. Ямагучи не ответил. – Ты не хочешь жить, потому что тебе больно, – сказала Хитока. – Потому что ты устал. Потому что единственный человек, которому ты верил, оказался монстром. Но это не значит, что жить не стоит. – А что значит? – То, что ты нужен. Мне. Сейчас. Здесь. – Тебе нужен кто угодно. Не обязательно я. – Мне нужен ты, – сказала Хитока. – Твой голос. Твоё дыхание. Твоё «мгм», когда ты не хочешь говорить, но слушаешь. Твои веснушки, которые я пересчитывала в школе, когда скучала на уроках. – Ты пересчитывала мои веснушки? – Сто тридцать две, – ответила Хитока. – Я пересчитывала их сто тридцать два раза. И каждый раз сбивалась, потому что ты поворачивал голову. Ямагучи почти улыбнулся. Почти. – Идиотка, – сказал он. – Дурак, – ответила она. – Мы оба дураки. – Это правда. Они замолчали минут на пять. – Я пострадала не из-за тебя, – вновь заговорила Хитока. – Я пострадала из-за них. Из-за системы. Из-за того, что люди – товар, а доброта – слабость. – Если бы я не позвал тебя тогда, в школе... если бы не поднял твой брелок... – Ты бы всё равно меня позвал. Потому что ты – это ты. Потому что ты не умеешь проходить мимо чужих потерь. – Я умею. – Не умеешь. Ты делаешь вид, что умеешь, но на самом деле – ты самый добрый человек, которого я знаю. Ямагучи не ответил. – Даже сейчас, – продолжила Хитока. – Ты дал мне лезвие. Не чтобы я порезала себя. А чтобы я могла выбирать. Чтобы я не была беспомощной. Ты дал мне свободу в клетке. Это ли не доброта? – Это глупость. – Это любовь, – сказала Хитока. – Не та, о которой пишут в книгах. А та, которая говорит: «Я не могу тебя спасти, но я могу быть рядом. И если ты решишь умереть – я не буду тебя останавливать. Потому что это твой выбор». – Ты говоришь так, будто я герой. – Ты герой. Мой герой. Ямагучи закрыл глаза. – Ячи, – сказал он. – Мгм? – Если меня убьют на ринге... обещай, что ты не последуешь за мной. – Не могу. – Обещай. – Нет. – ЯЧИ! – Не кричи на меня, – сказала она спокойно. – Я не буду обещать то, что не смогу сдержать. – Ты должна жить. – А ты должен жить еще дольше. Но мы оба знаем, что это не от нас зависит. Они снова замолчали. Капли воды падали. Лампочка мигала. Ямагучи слушал, как дышит Хитока. Ровно, глубоко, как во сне. Но она не спала. – Знаешь, – сказала она через минуту. – Я всегда мечтала о такой близости. – О какой? – Чтобы лежать в темноте и просто знать, что ты рядом. Не говорить ни о чём. Не делать ничего. Просто быть. – Мечты сбываются, – горько усмехнулся Ямагучи. – Сбываются, – согласилась Хитока. – Даже в аду. Она протянула руку сквозь прутья – туда, в коридор, в темноту. Не надеясь, что он увидит. Просто так. – Тадаши, – позвала она. – Мгм. – Если ты умрёшь – я не останусь здесь. Я сбегу. Или меня убьют. Или я убью себя сама. Но я не останусь здесь одна. – Я не хочу, чтобы ты умирала. – А я не хочу, чтобы ты умирал. Но мы не всегда получаем то, что хотим. Она убрала руку. – Спи, – сказала она. – Завтра будет новый день. И, может быть, он принесёт что-то хорошее. – Не принесёт, – сказал Ямагучи. – А может быть, – повторила Хитока и закрыла глаза. Ямагучи смотрел на неё через шесть метров коридора. Через две решётки. Через бетон и тьму.

***

Цукишима Кей открыл дверь комнаты, где спал Ямагучи, и вышел в коридор. Он нёс Тадаши на руках – так же, как час назад Асахи нёс его наверх. Одна рука под шеей, другая под коленями. Ямагучи висел на нём, как тряпичная кукла – голова откинута назад, тёмные волосы касаются локтя Кея, руки безвольно болтаются в такт шагам. Он был лёгким. Слишком лёгким. Как подросток, который не ел месяц. Как птица с перебитыми крыльями. Коридор был пуст. Только лампы под потолком горели ровным белым светом, и тени от них ложились на пол длинными, чёткими полосами. Цукишима пошёл к лестнице. Он решил. Долг отца надо выполнить. Всё остальное – неважно. Ямагучи? Неважно. Дружба? Неважно. Совесть? Неважно. Он нёс его вниз, чтобы отвезти в «Blue Castle». Чтобы показать клиенту. Чтобы сделка состоялась. Чтобы он, Цукишима Кей, наконец стал тем, кем должен был стать с самого начала. – Сын своего отца, – прошептал он. Слова горчили на языке. Но он не остановился. На лестнице ему преградил путь Энношита. Чикара стоял на нижней площадке, скрестив руки на груди, и смотрел на Цукишиму снизу вверх. Лицо его было спокойным – слишком спокойным. Но в глазах горело что-то, чего Кей никогда раньше не видел. – Ты куда? – спросил Энношита. – Не твоё дело. – Моё. Ты в мою смену выносишь человека, который без сознания. Куда? – В машину. – Зачем? – Отвезу. – Куда? – Куда надо. Энношита шагнул вверх – одну ступеньку, две. Теперь они стояли почти на одном уровне. – Дайчи знает? – Не твоё дело. – А если я позову его? – Зови, – сказал Цукишима. – Я всё равно уйду. – Не уйдёшь, – раздалось сзади. Сугавара. Он стоял в коридоре второго этажа, у самого входа на лестницу. Длинные волосы растрепаны, фартук перепачкан мукой – он только что был в пекарне, но бросил всё, когда услышал шаги. – Положи его обратно, – сказал Сугавара. – Нет. – Положи, я сказал. – НЕТ! Голос Цукишимы эхом ударился в стены, прокатился по коридору, замер где-то внизу. – Ты не понимаешь, – сказал он. – Это не моё решение. Это долг. Я должен. – Кому должен? – спросил Энношита. – Отцу. – Отцу, который бросил тебя? Который сбежал, когда ты был ребёнком? Который даже не позвонил на день рождения? – ЗАТКНИСЬ! Цукишима дёрнулся, чуть не выронив Ямагучи. Тот застонал во сне – тихо, почти неслышно, но Кей почувствовал, как тело Тадаши напряглось на секунду, а потом снова обмякло. – Ты не знаешь, о чём говоришь, – сказал он тише. – Ты ничего не знаешь. – А ты знаешь? – спросил Сугавара. – Ты знаешь, что будет с ним в Аобаджосай? Его посадят в клетку. Будут кормить из миски. Заставят драться с псом, который ломает кости голыми руками. Или продадут как товар. Клиенту, который любит мальчиков с веснушками. – ЗАТКНИСЬ! – А если он умрёт? – продолжал Сугавара, не повышая голоса. – Ты готов нести это на себе? Всю жизнь? – ОН УМРЁТ В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ! Крик разорвал тишину. Цукишима стоял на лестнице, дрожа, сжимая Ямагучи так, что костяшки побелели. На глазах его выступили слёзы – он не вытирал их, не хотел. – Если он останется здесь – его убьют на ринге. Если я отвезу его туда – его продадут. Или убьют. Всё равно умрёт. Разницы нет. – Разница есть, – сказал Энношита. – Здесь он умрёт, зная, что ты был рядом. Там, зная, что ты его предал. – Я уже предал, – прошептал Цукишима. – Когда привёз его сюда. Обратного пути нет. Он сделал шаг вниз. Сугавара шагнул навстречу. – Не подходи, – сказал Цукишима. – Положи его. – НЕ ПОДХОДИ! – Положи, кому сказал! Сугавара протянул руку, и Цукишима заорал. Не слова – звук. Хриплый, надрывный, полный боли и ярости. – ПОШЁЛ НАХУЙ! ОТЪЕБИСЬ ОТ МЕНЯ! ВЫ ВСЕ ЕБАНУТЫЕ, ЕСЛИ ДУМАЕТЕ, ЧТО Я ОСТАВЛЮ ЕГО ЗДЕСЬ! – Цукишима... – НЕ НАДО! – Он отступил на шаг вверх, прижимая Ямагучи к груди. – Я СКАЗАЛ – НЕ ПОДХОДИ! Из коридора первого этажа показался Танака. Он слышал шум и поднялся посмотреть, что случилось. Увидел Цукишиму с Ямагучи на руках. Увидел Энношиту и Сугавару. Увидел слёзы на лице Кея. – Э, – сказал он. – Ты чё творишь, очкастый? – ЗАТКНИСЬ, ТАНАКА! – А че сразу «заткнись»? Я спросил нормально. – ИДИ НАХУЙ! Танака поднял руки – мол, сдаюсь, – но не ушёл. Остался стоять внизу, готовый вмешаться, если понадобится. Сзади послышались шаги. Асахи. Он вышел из зоны отдыха – огромный, с длинными волосами, собранными в пучок, и большими грустными глазами. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел на Цукишиму. На Ямагучи. На его тонкие руки, свисающие безвольно, как плети. – Асахи, – сказал Сугавара. – Помоги. – НЕ НАДО! – Цукишима посмотрел на Асахи – на его огромное тело, на его грубые ладони, которые могли поднять его и Ямагучи разом, не напрягаясь. – НЕ ПОДХОДИ! Асахи сделал шаг. – Я СКАЗАЛ – НЕ ПОДХОДИ! Ещё шаг. – АСАХИ, ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?! Я ТЕБЯ ЗАВАЛЮ МАТОМ, ТЫ ЖЕ НЕНАВИДИШЬ МАТ! НЕ УЙДЕШЬ САМ, Я- Асахи остановился. – Плевать, – сказал он тихо. – ТЫ ЛЖЁШЬ! – Плевать, – повторил Асахи. И сделал ещё шаг. Цукишима заорал. Он орал так, что голос срывался, что в горле першило, что слёзы текли по щекам и капали на волосы Ямагучи. – ВЫ ЕБАНУТЫЕ! ВСЕ ВЫ ЕБАНУТЫЕ! Я ДОЛЖЕН ЭТО СДЕЛАТЬ! ВЫ НЕ ПОНИМАЕТЕ! ЭТО ДОЛГ! ДОЛГ ПЕРЕД ОТЦОМ! ЕСЛИ Я НЕ СДЕЛАЮ – ТО Я НИКТО! ПУСТОЕ МЕСТО! ТРЯПКА! КУСОК ДЕРЬМА! – Ты не тряпка, – сказал Энношита. – ЗАТКНИСЬ! – Ты не кусок дерьма, – добавил Сугавара. – ЗАТКНИТЕСЬ ВСЕ! – Ты просто напуганный мальчишка, который хочет доказать папе, что он достоин его фамилии, – сказал Танака. – НАХУЙ! НАХУЙ! НАХУЙ! Асахи сделал последний шаг. Он стоял теперь в полуметре от Цукишимы. Достаточно близко, чтобы схватить его. Достаточно близко, чтобы разжать его руки и забрать Ямагучи. Цукишима поднял голову. Посмотрел на Асахи – снизу вверх, с красными глазами, с мокрым лицом, с трясущимися губами. – Уйди, – прошептал он. – Пожалуйста. Уйди. Я не хочу делать тебе плохо, просто не мешай. – Мне уже плохо, – ответил Асахи. – С того момента, как я увидел его. С того момента, как понял, что вы оба – просто дети, которые попали в переплёт. – Я не ребёнок. – Ты ребёнок, – сказал Асахи. – И он ребёнок. И вы оба заслуживаете того, чтобы кто-то сказал вам: «Стоп. Хватит. Дальше не надо». Он протянул руку – не к Ямагучи, к плечу Цукишимы. – Отдай мне его. – Не могу. – Можешь. – Он мой долг. – Он человек, – сказал Асахи. – Не долг. Не товар. Не инструмент. Человек. Цукишима закрыл глаза. – Если я отдам... то кто я? – Ты – тот, кто сделал правильный выбор, – ответил Асахи. – В первый раз за долгое время. Цукишима поднял голову. Посмотрел на Асахи снизу вверх. Глаза его были красными, опухшими, но в них больше не было слёз. Только пустота. Только холодная, твёрдая решимость, от которой у Сугавары побежали мурашки по спине. – Ты думаешь, я не знаю, что правильно? – спросил Цукишима. Голос его был тихим, почти шёпотом, но в нём слышалось железо. – Думаешь, я не понимаю, что делаю? Не понимаю, что предаю единственного человека, который был мне дорог? – Я думаю... – Ты ничего не думаешь, – перебил Кей. – Ты просто говоришь красивые слова, чтобы успокоить себя. Чтобы не чувствовать вину за то, что вы тоже торгуете людьми. Что вы держите их в клетках и продаёте, как скот. – Цукишима... – ЗАТКНИСЬ! Он встал. Ямагучи всё ещё был у него на руках – лёгкий, безвольный, почти невесомый. – Вы все лицемеры. Вы живёте в этом отеле, печёте пирожные, пьёте чай, а в подвале у вас спят люди в ошейниках. И вы смеете говорить мне о правильном выборе? – Мы пытаемся... – ВЫ ПЫТАЕТЕСЬ НЕ ПОТЕРЯТЬ СВОЙ БИЗНЕС! – заорал Цукишима. – Вам плевать на Ямагучи! Плевать на Ячи! Плевать на Кьётани! Вы просто хотите, чтобы всё оставалось как есть! Чтобы никто не мешал вам зарабатывать деньги на чужой боли! Он отступил на шаг – выше, на ступеньку. – Я ухожу. И вы меня не остановите. – Не уходи, – сказал Сугавара. – НЕ УХОДИ? – Цукишима рассмеялся. Жутко, надрывно, так, что эхо ударилось в стены. – ТЫ ПРОСИШЬ МЕНЯ НЕ УХОДИТЬ? ТЫ, КОТОРЫЙ ПРОДАЛ СЕБЯ ДАЙЧИ ЗА ТРИ МИЛЛИОНА? Сугавара побледнел. – Это было другое... – ДРУГОЕ? – Кей шагнул к нему – вниз, на ступеньку, потом на ещё одну. Они оказались лицом к лицу. – ТЫ ПРОДАЛ СЕБЯ, ПОТОМУ ЧТО НЕ ХОТЕЛ УМИРАТЬ! А Я ПРОДАЮ ЕГО, ПОТОМУ ЧТО ХОЧУ ЖИТЬ! КАКАЯ РАЗНИЦА? МЫ ОБА – ГОВНО! ПРОСТО ТЫ НАШЁЛ СЕБЕ ОПРАВДАНИЕ, А Я – НЕТ! – Цукишима, хватит, – сказал Энношита. – Ты не в себе. – В СЕБЕ? Я В СЕБЕ! ВПЕРВЫЕ ЗА ГОДЫ Я В СЕБЕ! Я ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАЮ! И ЗНАЮ, ПОЧЕМУ! Он развернулся и пошёл вниз по лестнице. – СТОЙ! – крикнул Сугавара. – ИДИ НАХУЙ! – АСАХИ! Асахи шагнул вперёд, протянул руку и не успел что-либо сделать, потому что Кей снова заорал. – ЗАКРОЙСЯ В СВОЕЙ КОМНАТЕ, АСАХИ! И НЕ ВЫСОВЫВАЙСЯ! Асахи остановился. Он стоял на площадке, сжимая кулаки, и смотрел на Цукишиму. В глазах его была боль – не физическая, не от мата, а от того, что он не мог помочь. Ни ему. Ни Ямагучи. – Ты пожалеешь, – сказал он тихо. – УЖЕ ЖАЛЕЮ! – крикнул Цукишима. – ЧТО СВЯЗАЛСЯ С ВАМИ! – он толкнул плечом Рюноске, стоящего на входе. – ИДИ НАХУЙ, ТАНАКА! Я СЕРЬЁЗНО! ВСЕ ВЫ ИДИТЕ НАХУЙ! Асахи опустился на колени. Прислонился лбом к холодной стене. Звон в ушах постепенно стихал – не исчезал, но становился тише, терпимее. Тошнота отступала, оставляя после себя горечь во рту и дрожь в руках. – Асахи, – сказал Сугавара, подходя к нему. – Ты как? – Плохо, – ответил Асахи. – Очень плохо. – Иди в комнату. Я провожу. – Не надо. Я сам. Он поднялся, держась за стену. Ноги не слушались, голова кружилась, но он заставил себя идти – шаг, другой, третий. Мимо Танаки, который смотрел на него с тревогой. Мимо Энношиты, который открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Он вошёл в свою комнату, закрыл дверь и сел на кровать. Звон всё ещё был. Но он привык. Он всегда привыкал. Он спустился на первый этаж. Танака стоял у стойки ресепшена, скрестив руки на груди. Цукишима шагнул к выходу. Танака шагнул навстречу. – Ты его убьёшь, – сказал он. – Если отвезёшь туда. – ОН И ТАК УМРЁТ! – Может, и так. Но не сегодня. И не от твоих рук. – ОТ МОИХ? – Цукишима усмехнулся. – ДА Я ЕГО СПАСАЮ! ЕСЛИ ОН ОСТАНЕТСЯ ЗДЕСЬ – ЕГО УБЬЮТ НА РИНГЕ! А ТАМ, В АОБАДЖОСАЙ, ЕГО МОГУТ ПРОДАТЬ! У НЕГО БУДЕТ ШАНС! – Шанс на что? На жизнь в клетке? – НА ЖИЗНЬ! – заорал Цукишима. – ВСЮ ЖИЗНЬ ОН ПРОЖИЛ В КЛЕТКЕ! ДОМА – КЛЕТКА! ШКОЛА – КЛЕТКА! ТЕЛО – КЛЕТКА! Я ХОЧУ ДАТЬ ЕМУ ВЫБРАТЬ! – Выбрать что? Смерть? – ВЫБРАТЬ УМЕРЕТЬ ПО-СВОЕМУ! Тишина. Танака смотрел на него долго. Очень долго. Потом шагнул в сторону. – Иди, – сказал он. – Но если он умрёт – я лично найду тебя и сломаю шею. – Договорились, – сказал Цукишима. Он вышел на улицу. Машина ждала у входа. Он открыл заднюю дверь, осторожно положил Ямагучи на сиденье, пристегнул ремнём. Сам сел за руль. Завёл двигатель. В окне отеля стояли Сугавара, Энношита, Танака. Асахи не было – он, наверное, ушёл в свою комнату, зажав уши руками. Цукишима посмотрел на них. На вывеску «KARASUNO», которая горела оранжевым в сером свете утра. – Я сделаю это, – сказал он вслух. – Даже если вы будете против. Даже если весь мир будет против. Я сделаю это. Он нажал на газ. Машина выехала с парковки, свернула на шоссе и исчезла за поворотом. Сугавара смотрел вслед, пока чёрный седан не растаял в утреннем тумане. – Дурак, – сказал он. – Да, – ответил Танака. – Он прав. – В чём? – Мы действительно продаём людей. Держим их в клетках. И называем это бизнесом. Танака не ответил. Они стояли у двери и молчали. Наверху, в комнате с окном в сад, Асахи сидел на стуле, сжимая голову руками, и ждал, когда пройдёт боль. Ямагучи спал на кровати – без снов, без дрожи, просто спал. Он не знал, что его увозят. Он не знал, что его везут в клетку. Он не знал, что Цукишима плакал, когда укладывал его на заднее сиденье. И не узнает. Никогда.