Маска вседозволенности

Свет в коридоре зажгли в шесть утра. Лампы под потолком мигнули раз, другой, третий, и загорелись ровным белым светом, режущим глаза после ночной темноты. Где-то на минус третьем этаже загудела вентиляция – сильнее, чем ночью, будто здание просыпалось вместе с теми, кто спал в его бетонном нутре. Ямагучи открыл глаза первым. Он не слышал будильника, не видел солнца – только свет ламп, который пробивался сквозь веки, заставляя морщиться. Голова болела: тупо, ноюще, как после долгой болезни. Рука, та, на которой были вчерашние порезы, затекла, и он пошевелил пальцами, и боль отозвалась в запястье острой, короткой вспышкой. Он сел. Напротив, через шесть метров коридора, за такой же решёткой, на таком же матрасе сидела Хитока. Светлые волосы её спутались, лицо было бледным, под глазами залегли тени, но она улыбалась. Слабо, едва заметно, но улыбалась. – Доброе утро, – прошептала она. – Тихо! – раздалось из конца коридора. Охранник. Тот самый, что был здесь ночью – мужчина лет сорока, с короткой стрижкой и тяжёлым взглядом. Он сидел за стойкой и пил кофе из пластикового стаканчика. – Разговаривать запрещено, – сказал он, не поднимая головы. – Ешьте молча. Ямагучи посмотрел вниз. Рядом с матрасом, на бетонном полу, стоял поднос. На нём – миска с рисом, кружка с водой, маленькая тарелка с чем-то, напоминающим овощное рагу. Пар почти не шёл, еда успела остыть. Он взял миску. Рис был пресным, без соли, без масла. Но он жевал медленно, механически, почти не чувствуя вкуса. Потому что если не есть – накормят принудительно. А он не хотел, чтобы его кормили через трубку. Хитока ела молча. Она сидела, поджав колени к груди, и осторожно черпала рис пластиковой ложкой. Лицо её было неподвижным, она старалась не смотреть на охранника, не привлекать внимания. Только иногда бросала быстрые взгляды в сторону камеры Ямагучи. Он кивнул – едва заметно, одними глазами. Она кивнула в ответ. Охранник допил кофе, достал телефон, уткнулся в экран. Тишина. Только капли воды – кап, кап, кап. Только гул вентиляции. Только шорох пластиковых ложек о дно мисок. Ямагучи съел почти всё. Рис – целиком, рагу – половину. Воду выпил до дна. Поставил кружку на поднос, отодвинул его ногой к решётке. Хитока доела следом. Её поднос остался у неё, она не знала, куда его деть, поэтому просто положила рядом с матрасом. Охранник поднял голову. – Закончили? Оба кивнули. Он встал, подошёл к камере Ямагучи, забрал поднос. Потом к камере Хитоки – забрал второй. Поставил на стойку, рядом с пустыми стаканчиками из-под кофе. – У вас десять минут, – сказал он. – Потом придут врачи. Осмотрят, – он ушёл в конец коридора, за тяжёлую металлическую дверь. Тишина. Ямагучи выдохнул. Медленно, шумно, как будто выпускал из лёгких весь воздух, который копился внутри с прошлой ночи. – Ячи, – позвал он шёпотом. – Мгм? – она придвинулась к решётке, насколько позволяли прутья. – Ты как? – Жива. А ты? – Тоже. – Руки болят? – Немного. – У меня тоже. Она опустила взгляд на свои запястья, туда, где под рукавом толстовки скрывались вчерашние порезы. Кровь засохла, превратившись в тёмные корки. Кожа вокруг покраснела, припухла – организм боролся с повреждениями, как умел. – Они будут их смотреть? – спросила она. – Врачи? Наверное, – ответил Ямагучи. – Обработают. Перевяжут. Скажут, что мы идиоты. – А потом? – Потом доложат главному. А главный – клиенту. – Клиент увидит свежие шрамы? – Увидит. – И сделка сорвётся? – Должна. – А если нет? Ямагучи помолчал. – Если нет... значит, клиенту всё равно. Значит, он готов купить бракованный товар. – Мы не товар, – сказала Хитока. – Знаю. Но для них – товар. Она сжала прутья решётки. – Я боюсь, Тадаши. – Я знаю. – Не за себя. За тебя. – Не бойся. Я уже мёртв. – Не говори так. – Правда. Я был мёртв задолго до того, как попал сюда. Просто не знал этого. Она замолчала. Вновь тишина. Капли воды. Гул вентиляции. – Хитока, – позвал он. – Мгм? – Если нас разлучат... если меня увезут... не ищи меня. – Найду. – Не надо. – Найду. Из-под земли достану, – повторила она. – Даже если придётся сжечь это место дотла. – Ты не сможешь. – Смогу. Ради тебя смогу. Ямагучи закрыл глаза. – Ты глупая, – сказал он. – Дурак, – ответила она. – Мы оба дураки. – Это правда. Они улыбнулись. Каждый в своей камере. Каждый на своём матрасе. За тяжёлой металлической дверью послышались шаги. – Идут, – сказал Ямагучи. – Знаю. – Не показывай, что боишься. – А я и не боюсь. – Врёшь. – Немного, – призналась Хитока. Она выпрямилась, одёрнула толстовку, спрятала руки под рукава. Дверь открылась. На пороге стояли двое: мужчина в белом халате и женщина с чемоданчиком. Оба без лиц, такие же серые и безликие, как бетонные стены. – Кто первый? – спросил мужчина. – Я, – сказал Ямагучи. Он подошёл к решётке, протянул руки сквозь прутья. – Снимай толстовку, – сказала женщина. Он снял. Хитока закрыла глаза. Не потому, что не хотела видеть. Потому что не хотела плакать. Врачи молчали. Только шелестели бинты, только звякали инструменты, только иногда кто-то вздыхал – тяжело, устало, как будто они видели это тысячу раз и тысячу раз будут видеть снова. – Глупый, – сказал мужчина. – Знаю, – ответил Ямагучи. Женщина перевязала ему запястья, наложила повязки, закрепила пластырем. – Не снимай до завтра, – сказала она. – И не мочи. – Х-хорошо... Он натянул толстовку, спрятал руки. – Теперь ты, – сказал мужчина, глядя на Хитоку. Она подошла к решётке. Протянула руки. – Снимай. Она сняла. Врачи смотрели на её порезы – такие же свежие, такие же глубокие, как у Ямагучи. Женщина покачала головой. – Вы сговорились? – Нет, – ответила Хитока. – Просто оба дураки. – Дураки, – согласился мужчина. Он обработал раны, наложил повязки, закрепил пластырем. – Готово, – сказал он. Врачи ушли. Дверь за ними закрылась. Ямагучи и Хитока остались одни. – Теперь они знают, – сказал он. – Знают, – кивнула она. – Что будет? – Не знаю. Они замолчали. И где-то наверху, в кабинете Ойкавы, зазвонил телефон. Ойкава снял трубку. – Слушаю. – У них свежие порезы, – сказал голос врача. – У обоих. – Много? – Достаточно. – Глубокие? – Неопасные. Но заметные. Ойкава помолчал. – Клиент будет через час, – сказал он. – Сделайте всё, чтобы шрамы выглядели старыми. – Не получится. Они слишком свежие. – Тогда замаскируйте. Гримом. Бинтами. Чем угодно. – Мгм, – промычал врач, хотя ничего делать не собирался. Даже если после этого его уволят Ойкава положил трубку. Посмотрел на фотографию Ямагучи, на его веснушки, на тёмную кожу, на глаза, которые смотрели куда-то в сторону. – Дурак, – сказал он. – Кто? – спросил Иваизуми. – Я. Что согласился на эту сделку. – Ты согласился, потому что у тебя не было выбора. – Выбор есть всегда. – Не в нашем деле. Ойкава не ответил. Лифт остановился с тихим, почти ласковым звоном. Двери открылись, выпуская в коридор трёх человек. Ойкава в идеальном синем костюме, белых перчатках, с укладкой, которая не пострадала даже после бессонной ночи. Иваизуми в чёрной водолазке, с каменным лицом, с руками, которые он держал за спиной, чтобы не выдать дрожи. И третий – седой, в дорогом пальто, с цепкими глазами, которые уже видели слишком много товара, чтобы удивляться или радоваться. Они подошли к камере Ямагучи. Остановились. Седой смотрел долго, изучал лицо, веснушки, тёмную кожу. Потом перевёл взгляд на запястья, скрытые рукавами толстовки. – Покажи руки, – сказал он. Ямагучи не пошевелился. – Покажи руки, – повторил Иваизуми. Он вошёл в камеру, схватил Тадаши за запястья, вывернул наружу, задрал рукава. Повязки. Белые, свежие, с едва заметными пятнами крови. Седой наклонился, рассмотрел. Потом выпрямился. – Снимите, – сказал он врачу, который стоял в конце коридора, готовый выполнить любой приказ. Врач подошёл, аккуратно снял повязки. Порезы. Свежие, глубокие, ещё не зажившие. Красные полосы на тёмной коже, которые горели, как клеймо. – Это что? – спросил седой. Голос его был спокойным – слишком спокойным. – Эм... порезы, – ответил Ойкава. – Я вижу, что порезы. Новые? – Да. – Когда сделал? – Видимо, ночью. Седой помолчал. Потом усмехнулся – сухо, безэмоционально, как будто он не смеялся, а констатировал факт. – Я просил чистое тело, – сказал он. – Без следов. Без историй. – Вы получите... – Я получил брак, – перебил седой. – Товар с повреждениями. Ты понимаешь, что это снижает цену? – Понимаю. Поэтому мы готовы... – Ничего я не готов, – отрезал седой. – Я не покупаю брак. Он развернулся и пошёл к лифту. Ойкава – за ним. – Подождите, – сказал он. – Мы можем договориться. – О чём? – О цене. Я готов уступить. – А я готов уйти к Шираторизаве. Ойкава замер. – Шираторизава? – переспросил он. – Шираторизава, – подтвердил седой. – Они уже давно просили меня о сотрудничестве. Я ждал, смотрел, оценивал. Думал, что вы лучшие. Но, видимо, ошибался. Он нажал кнопку вызова лифта. – Вы думаете, найдете там такое? – У них есть всё, – ответил седой. – Чистое тело. Без шрамов. Без историй. И они не торгуются. Лифт открылся. Седой шагнул внутрь. – Удачи, Ойкава-сан, – сказал он. – В следующий раз не беритесь за то, что не можете контролировать. Двери закрылись. Ойкава остался стоять в коридоре, глядя на металлические створки. Иваизуми подошёл сзади. – Что будем делать? – спросил он. – Думать, – ответил Ойкава. – А с ними? Ойкава посмотрел на камеры, на Ямагучи, который сидел на матрасе, опустив голову, на Хитоку, которая сжалась в комок у решётки. – Черного на убой, – сказал он. – Псу. Пусть развлечётся. – А девушку? – Блять, ну подумай! Пока мамка здесь, ничего мы не сделаем, – Ойкава всплеснул руками и потер переносицу. – И за что мне все это... – он развернулся и пошёл к лифту. Иваизуми бросил последний взгляд на камеры, на детей, которые не знали, что их судьба решена. – Ты слышал? – прошептала Хитока. – Слышал, – ответил Ямагучи. – Тебя... на убой? – Похоже на то. – Тадаши... – Не бойся. – Я не за себя. За тебя. – Не надо. Я готов. – Не готов, – сказала она. – Никто не готов к смерти. Ямагучи не ответил. Лифт уехал, оставляя за собой тихий шорох. И двое детей, которые смотрели друг на друга сквозь решётки и знали, что это, возможно, последний раз. – Хитока, – позвал Ямагучи. – Мгм? – Если я умру... помни меня. – Обязательно. – Не таким. Каким я был здесь. А таким... каким я был раньше.

***

Комната для совещаний находилась на двадцать пятом этаже, рядом с серверной и кабинетом Матсукавы с Ханамаки. Это было небольшое помещение с длинным столом из тёмного дерева, кожаными креслами и огромным экраном на стене, на который сейчас транслировались фотографии Ямагучи и Кьётани. Ойкава сидел во главе стола, положив руки перед собой. Белые перчатки блестели в свете ламп. Иваизуми стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на серое утреннее небо. Матсукава и Ханамаки сидели по правую руку от Ойкавы, перед ними ноутбуки с открытыми документами, чашки с кофе и папки с досье. Ватари занял место в конце стола, вертя в руках телефон и нетерпеливо постукивая пальцем по подлокотнику. – Когда начнём? – спросил он. – Ждём Мизогучи, – ответил Ойкава. – Он придёт? – Он всегда приходит перед важными боями. Ватари вздохнул, откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Со стороны казалось, что ему скучно. На самом деле он предвкушал. Бои – это было единственное, ради чего он по-настоящему любил свою работу. Не похищения. Не транспортировку. А бои. Грязь, кровь, крики, ставки, адреналин – всё это заставляло его чувствовать себя живым. Дверь открылась. Мизогучи вошёл бесшумно, как всегда – седые волосы зачёсаны назад, костюм безупречен, лицо не выражает ровно ничего. Он сел во главе стола, напротив Ойкавы, положил перед собой тонкую папку и снял очки. – Начинайте, – сказал он. Ойкава кивнул Ханамаки. Тот нажал кнопку на пульте, и экран загорелся. Первое фото – Кьётани. Он был снят в подвале, при тусклом свете. Глаза дикие, волосы бритые, на шее электрический ошейник. Футболка в дырах, пальцы сжаты в кулаки. Подпись внизу: «Образец 7. Статус: боец. Побед: 6. Поражений: 0». – Кьётани, – сказал Ойкава. – Двенадцать боёв. Двенадцать побед. Ни одного поражения. Противники – от пятнадцати до тридцати пяти лет, вес – от пятидесяти до ста десяти килограммов. Все – профессиональные бойцы или отчаявшиеся люди, которых поставили на ринг в качестве наказания. – Впечатляет, – заметил Матсукава, отпивая кофе. – Он не проигрывал, потому что его не учили проигрывать, – добавил Иваизуми, не оборачиваясь. – Его учили убивать. – Какая разница? – спросил Ватари. – Главное, что он зверь. И зверей никто не побеждал. – Пока никто, – сказал Ойкава. – Но завтра у него будет новый противник. Он кивнул Ханамаки. Фото сменилось. Ямагучи. Тот же подвал, та же камера, но свет чуть ярче. Фото было сделано недавно – Ямагучи сидел на матрасе, прислонившись спиной к стене, и смотрел в объектив испуганными, но какими-то странно спокойными глазами. Тёмные волосы, тёмная кожа, веснушки. Подпись: «Ямагучи Тадаши. Статус: товар. Боевой опыт: 0». Матсукава усмехнулся. – Ноль? Серьёзно? – Он никогда не дрался, – сказал Ханамаки. – Не умеет держать удар. Не умеет нападать. Он весит сорок три килограмма. – Его убьют за минуту, – констатировал Матсукава. – За тридцать секунд, – поправил Ватари, подаваясь вперёд. – Кьётани размажет его по рингу. Я ставлю на пса. А еще у него имя схоже с Мизогучи... – хихикнул Ватари, но сразу же заткнулся, уловив на себе осуждающие взгляды. – Кхм. Да, ставки. – Ставки начнутся за час до боя, – сказал Ойкава. – Но я хочу услышать ваше мнение не как игроков, а как аналитиков. – Аналитики говорят, что это не бой, а казнь, – ответил Ханамаки. – Товар не выживет. – Товар не должен выжить, – сказал Мизогучи. Его голос был сухим, как песок. – Он должен умереть так, чтобы клиенту стало жалко, что он не купил его раньше. Ватари нахмурился. – То есть мы не ради победы? А ради зрелища? – Мы ради денег, Ватари, – ответил Ойкава. – Всегда ради денег. Победа Кьётани – это ещё один ноль в его послужном списке. Поражение – это смерть товара, который всё равно никто не купил бы из-за шрамов. – А если товар выиграет? – спросил Матсукава. Тишина. Все посмотрели на него. – Ты серьёзно? – спросил Ханамаки. – Я задал вопрос. Допустим, что? Если этот дохляк каким-то чудом завалит пса? – Тогда он станет легендой, – ответил Иваизуми. – И его цена вырастет в десять раз. Чистое тело с веснушками, которое победило двенадцать раз непобедимого монстра? Клиенты выстроятся в очередь. – Но он не победит, – сказал Ойкава. – А если? – не унимался Матсукава. – Если – мы продадим его за бешеные деньги. И забудем. Ватари усмехнулся. – Я бы хотел посмотреть на этот бой. Даже если он продлится три секунды. Даже если Кьётани разорвёт его в клочья. Это будет красиво. – Ты садист, – заметил Ханамаки. – Я реалист, – ответил Ватари. – В нашем бизнесе красота – это смерть. – Хватит, – сказал Мизогучи. – Обсудим детали. Он открыл папку, достал лист с расписанием. – Бой уже сегодня, – сказал Ойкава. – Восемь вечера. Арена – подвал, минус третий этаж. Присутствуют: я, Иваизуми, клиент и два его представителя. Плюс – представители Карасуно. Ватари нахмурился. – Карасуно? А они здесь при чём? – Ямагучи – их товар, – ответил Ойкава. – Формально они владельцы. Они имеют право присутствовать. – С каких пор мы позволяем посторонним смотреть закрытые бои? – С тех пор, как они заплатили за это право. – Сколько? – Достаточно, чтобы закрыть глаза на их присутствие. Ватари хотел возразить, но Мизогучи поднял руку. – Карасуно будут там, – сказал он. – Это не обсуждается. Дайчи хочет лично убедиться, что его питомца не убивают раньше времени. – А если они вмешаются? – Не вмешаются. У них нет причин. – Я не доверяю им. – Твоё дело, – сказал Ойкава. – Но они будут там. Он повернулся к Ханамаки. – Кто именно приедет? – Дайчи, Сугавара, Асахи, второгодки и Цукишима, – ответил Ханамаки, заглядывая в планшет. – Остальные остаются в отеле. – Цукишима? – переспросил Ватари. – Тот очкастый, который привёз товар? – Он самый. – Он же псих. – Поэтому и едет. Чтобы убедиться, что его друг не умер. Или умер. Я без понятия, что у него в башке. – Друг? – Ватари усмехнулся. – Кто похищает друга, чтобы отправить его на убой? – Тот, кто считает, что делает это ради его блага, – ответил Иваизуми. – Пиздец идиоты, – сказал Ватари. – Возможно, – согласился Ойкава. – А почему мы не можем прийти? – спросил Ватари. – Потому что ваша задача работать, а не развлекаться, – ответил Мизогучи. – Киндаичи с Куними без вопросов ушли работать, а ты пререкаешься. – Да эта сладкая парочка вообще нигде не участвует! А я отработаю своё до боя! – После боя тоже надо будет работать. Убирать. Ватари поморщился, но спорить не стал. – Кто будет вести бой? – спросил Матсукава. – Иваизуми, – ответил Ойкава. – Он знает Кьётани. Он знает, как его выпускать и как его останавливать. – А если пёс не захочет останавливаться? – Тогда мы его остановим. Током. Или пулей. Ватари поёжился. Не от страха, от холода, который повеяло от слов Ойкавы. – Ладно, – сказал он. – Когда ставки? – За час до боя, – повторил Ойкава. – Приходи. Поставишь на пса. – А вы на кого? – Я на победу Кьётани в первом раунде, – ответил Ойкава. – Это самый безопасный вариант. – Безопасного не бывает, – сказал Иваизуми. – Бывает, – возразил Ойкава. – Когда ты знаешь исход. Мизогучи закрыл папку. – Всё, – сказал он. – Работайте. Он поднялся и вышел, не прощаясь. Ойкава задержался – посмотрел на фотографию Ямагучи, которая всё ещё горела на экране. – Жаль, – сказал он. – Веснушки – редкость. – А шрамы – брак, – напомнил Иваизуми и вышел. Ватари остался сидеть, вертя телефон в руках. – Слухайте, – сказал он. – А если этот парень... ну, Ямагучи... если он каким-то чудом выживет? Что тогда? – Тогда, – ответил Ханамаки, закрывая ноутбук. – Мы его продадим. Или оставим себе. Как питомца. Как игрушку. Как напоминание о том, что даже в этом мире бывают чудеса. – Ты веришь в чудеса? – спросил Матсукава. – Нет. Но клиенты – да. А мы продаём то, во что верят клиенты. Ватари усмехнулся. – Пошло всё к чёрту, – сказал он и перед тем как выйти, бросил напоследок: – Я попиздёхал в гараж. Матсукава и Ханамаки остались вдвоём. – Думаешь, он выживет? – спросил Матсукава. – Кто? Пёс? – Товар. Ханамаки посмотрел на экран, где всё ещё горело лицо Ямагучи. Веснушки. Тёмная кожа. Глаза, которые смотрели куда-то в сторону, будто видели то, чего не видели другие. – Нет, – сказал он. – Не выживет. – Жаль. – Да. Он выключил экран. Комната погрузилась в полумрак. В комнате для совещаний, помимо Матсукавы и Ханамаки, тихо сидели ещё двое. Киндаичи и Куними. Они не участвовали в обсуждении – их работа начиналась после боёв, когда нужно было убирать следы, перевозить «товар» или заметать хвосты. Сейчас они просто ждали. Киндаичи сидел на кожаном диване у стены, сгорбившись, и смотрел в пол. Руки его лежали на коленях, пальцы были сплетены в замок – он не играл в телефон, не читал, не спал. Просто смотрел на ворс ковра, такой же серый и безликий, как бетонные стены подвала. Куними устроился рядом, откинувшись на спинку и вытянув ноги. В одной руке он держал телефон – листал ленту, не вникая, во рту была жвачка. Он жевал медленно, лениво, иногда надувал пузырь и лопал его с тихим щелчком. Звук разносился по комнате, нарушая тишину, но никто не делал замечаний. – Скучно, – сказал Куними, не отрывая глаз от экрана. – Мгм, – отозвался Киндаичи. – Ты бы хоть слово сказал. – Не о чем. – Вот именно. Сидим, ждём, пока они там... – Куними кивнул в сторону двери, за которой скрылись Ойкава и Иваизуми. – Решают судьбы мира. – Не мира. Одного парня. – Какая разница? – Никакой. Куними надул пузырь. Пузырь лопнул. – Ты его видел? – спросил он сонно. – Кого? – Того парня. Ямагучи. – Видел. Когда привозили. – И как? Киндаичи помолчал, почесал затылок. – Худой. Веснушки. Волосы темные, отдают зеленым. Глаза... – он запнулся. – Глаза испуганные. – У всех испуганные. – У этого – особенно. Куними оторвался от телефона, посмотрел на Киндаичи. Долго. Потом снова уставился в экран. – Жалко, – сказал он. – Кого? – Парня. – Ты его не знаешь. – И не хочу. Но всё равно жалко. Киндаичи не ответил. Куними снова надул пузырь. Пузырь снова лопнул. – А этот... пёс... Кьётани... – Киндаичи поднял голову. – Ты его видел? – Видел, – ответил Куними. – Один раз. Когда Яхаба выводил его гулять. – И как? – Как зверь. На четвереньках бегает быстрее, чем я на двух ногах. Ошейник на шее. Глаза пустые. – Куними жевал жвачку. – Но Яхаба говорит, что он не злой. Просто сломанный. – Все мы сломанные, – сказал Киндаичи. – Некоторые – больше, – ответил Куними. Они замолчали. Где-то за стеной послышались шаги – кто-то бежал, кто-то кричал. Потом стихло. – Слушай, – Киндаичи повернулся к Куними. – А ты бы смог? – Что? – Убить. На ринге. Голыми руками. Куними отложил телефон. Посмотрел на Киндаичи в упор. – Нет, – сказал он. – А ты? – Не знаю. – Врёшь. – Не разбираюсь в своих словах. И в словах в целом, – признался Киндаичи. Куними снова взял телефон, но листать не стал. Просто держал в руке. – Поэтому мы здесь, – сказал он. – А не там. – Где – там? – На ринге. Или на трибунах. Мы – техничка. Мы убираем, перевозим, сортируем. Не убиваем. – Пока не убиваем, – поправил Киндаичи. – Пока, – согласился Куними. Он надул пузырь. Пузырь лопнул. Киндаичи снова уставился в пол. В комнате для совещаний стало тихо. Матсукава и Ханамаки уже закончили обсуждение и теперь молча смотрели в свои ноутбуки, изредка переглядываясь. На экране всё ещё горело лицо Ямагучи – веснушки, тёмная кожа, глаза, которые смотрели куда-то в сторону, будто видели то, чего не видели другие. Киндаичи сидел, смотрел в пол и жевал жвачку, хотя жвачки у него не было. Куними листал телефон, но уже не видел, что там. Оба думали об одном: о парне, которого скоро выпустят на ринг против пса. О том, что они не могут ничего изменить. И о том, что, наверное, это к лучшему. – Пойдём, – сказал Киндаичи, поднимаясь. – Куда? – В гараж. Поможем Ватари. – Он не просил. – Он вечно не просит. А потом ноет, что мы не помогаем. Куними усмехнулся. – Ладно, – сказал он и встал. Они вышли. Дверь закрылась.

***

Арена находилась на минус третьем этаже. Это было огромное бетонное помещение без окон, с голыми стенами, покрытыми чёрными разводами – старая кровь, новая кровь, всё смешалось в одно липкое пятно. Пол был холодным, скользким от влаги и ещё чего-то, чему Ямагучи не хотел подбирать названия. В центре – ринг, огороженный металлической сеткой высотой в два человеческих роста. Вокруг – места для зрителей: десяток складных стульев, пластиковые столики с водой и пепельницами. Свет был ярким, белым, режущим глаза, он лился сверху из прожекторов, прикрученных к бетонным балкам, и не оставлял теней. Тени были не нужны. Здесь всё должно было быть видно. – Выходите, – сказал охранник, открывая дверцу клетки, в которой держали Ямагучи. Ямагучи шагнул вперёд и тут же почувствовал, как ноги скользят по полу. Он не удержался, упал на четвереньки, ударился коленями и ладонями о холодный, липкий бетон. Пальцы разъехались в стороны, он замер, тяжело дыша. – Правильно, – раздался голос откуда-то сверху. Голос был механическим, безликим – диктор, который, наверное, сидел за стеклом наверху. – На ринге все передвигаются только на четвереньках. Это не бокс и не MMA. Это бой зверей. Встанешь на две ноги – проиграл. Ямагучи поднял голову. Напротив, через сетку, из такой же клетки выпускали Кьётани. Пёс вышел на четвереньках легко, привычно, будто всю жизнь только так и передвигался. Его бритая голова блестела в свете прожекторов, глаза были дикими, бешеными, он смотрел на Ямагучи так, как смотрит зверь на добычу. Электрический ошейник на шее тускло поблёскивал красным светодиодом. Руки... нет, лапы упирались в пол, пальцы с длинными, нечёсаными ногтями скребли бетон, оставляя белые царапины. – Кьётани, – продолжал диктор. – шесть боёв. Шесть побед. Три – нокаутом. Две – соперник не встал. Один – соперник умер на ринге. Не от повреждений. От страха. Ямагучи сглотнул. В горле пересохло, язык прилипал к нёбу. – Ямагучи, – сказал диктор. – Ноль боёв. Ноль побед. Ноль поражений. Вес – сорок три килограмма. Рост – метр семьдесят три. Особые приметы – шрамы на запястьях, свежие. Кто-то из зрителей засмеялся – коротко, нервно, и тут же замолк. – Правила, – сказал диктор. – Бой идёт до тех пор, пока один из соперников не коснётся спиной пола и не перестанет двигаться. На две ноги вставать нельзя. За сетку выходить нельзя. Кусать можно. Рвать можно. Ломать можно. Остановить бой может только судья – Иваизуми Хаджиме. Ямагучи посмотрел туда, где за толстым стеклом стояли Иваизуми, Ойкава, седой клиент и Мизогучи. Иваизуми держал в руке пульт – чёрную коробочку с двумя кнопками и антенной. Пульт от ошейника Кьётани. – Если пёс не слушается – его бьют током, – продолжал диктор. – Если товар не слушается – его просто убивают. У всех есть выбор. У Кьётани – слушаться. У Ямагучи – умереть. Снова смех. Короткий. Жёсткий. – Начинайте. За толстым пуленепробиваемым стеклом, на отдельной возвышенности, стояли Ойкава, Иваизуми, седой клиент и Мизогучи. Их лица были спокойны, почти скучающи – они видели такое сотни раз. Сбоку, за такой же стеклянной перегородкой, но чуть ниже, разместились представители Карасуно. Дайчи сидел, сцепив руки в замок, и смотрел на ринг не моргая. Сугавара – рядом, положив ладонь на его плечо – не успокаивая, просто чтобы быть ближе. Асахи стоял, опершись руками о стекло, и его огромные плечи дрожали, он не мог смотреть, но и отвернуться не мог. Хината и Кагеяма сидели на пластиковых стульях, придвинутых друг к другу, и молчали. Цукишима не сел, он стоял в углу, в тени, скрестив руки на груди, и смотрел на ринг так, будто хотел испепелить его взглядом. Ойкава перевёл взгляд на стеклянную ложу Карасуно. Заметил Сугавару – бледного, сжавшегося, с родинкой под левым глазом, которая почему-то сегодня казалась ярче обычного. Усмехнулся. – Волнуешься, Коуши-чан? – прошептал он одними губами, глядя на Сугавару. – За своего маленького щенка. Он сказал это сам себе, почти беззвучно, но Иваизуми, стоявший рядом, заметил его улыбку – короткую, кривую, почти нежную. – Ойкава, – тихо сказал Иваизуми. – Не мешай, – ответил Ойкава, не поворачивая головы. – Я просто смотрю. Как Тобио-кун меняется на глазах. – Ты как? – спросил Сугавара у Дайчи. – Держусь, – ответил Дайчи. – А он? Сугавара посмотрел на Цукишиму. – Он сломается, – тихо сказал он. – Вопрос – когда. – Надеюсь, после того, как мы вытащим Ямагучи. – Угу. На ринге в это время разворачивался ад. Дверца клетки за Ямагучи закрылась с металлическим лязгом. Кьётани встал, то есть встал на четвереньки, подобрав под себя ноги, как пружина. Ямагучи тоже попытался принять боевую стойку, но его тело не знало, как это делается. Он просто замер на четвереньках, дрожа, глядя на пса. Кьётани зарычал. Низко, протяжно, как больная собака. Потом бросился вперёд. Не на двух ногах, на четырёх. Он передвигался так, будто всю жизнь только и делал, что бегал на четвереньках: толчок задними лапами, выброс передних, приземление, снова толчок. Тело его двигалось волнообразно, плавно, быстро, нечеловечески быстро. Ямагучи закричал – не от боли, от страха. Откатился в сторону, ударился плечом о сетку. Кьётани пролетел мимо, врезался в сетку с другой стороны, развернулся. На его лице... нет, на его морде не было злости. Только голод. Только желание убивать. – Он не умеет драться, – сказал Ойкава за стеклом. – Он умеет умирать, – ответил седой клиент. – Это тоже искусство. Дайчи сжал кулаки. Сугавара положил руку ему на плечо – крепче. – Не смотри, – сказал он. – Должен, – ответил Дайчи. – Я отвечаю за него. – Ты отвечаешь за то, чтобы вытащить его отсюда. Смотреть не обязательно. – Обязательно. Чтобы помнить. Цукишима в углу зажмурился. Он не мог смотреть, как его друг умирает. Но и уйти не мог. Кьётани набросился снова. На этот раз не промахнулся. Он вцепился зубами в плечо Ямагучи – сквозь толстовку, сквозь кожу. Ямагучи заорал, попытался оттолкнуть пса, ударить его кулаком по голове, но руки скользили, хватка была мёртвой. Кьётани тряхнул головой, разрывая ткань, и толстовка затрещала, обнажая плечо, покрытое кровью. – Первое касание, – сказал диктор. – Кьётани ведёт. Асахи ударил кулаком по стеклу – так, что оно завибрировало. – Нельзя, – сказал Кагеяма, дёрнув его за рукав. – Мы не можем вмешаться. Пока не начнётся переполох. – Я знаю, – прохрипел Асахи. – Но это... это невыносимо. – Терпи, – сказал Кагеяма. – Мы все терпим. Кьётани отпустил плечо, отпрянул, снова встал в стойку – на четвереньках, сгорбившись, тяжело дыша. Язык его свисал из пасти и капли слюны падали на бетон. Он ждал. Он давал жертве время подняться. Ямагучи поднялся. На четвереньках. Плечо горело, кровь текла по руке, капала на пол, смешиваясь с чужой кровью, которая была здесь до него. – Вставай, – прошептал он себе. – Вставай, тряпка. Цукишима открыл глаза. Смотрел на Ямагучи – на его тёмные волосы, на веснушки, на кровь. И чувствовал, как что-то рвётся внутри. Не сердце – что-то другое. То, что держало его на ногах последние годы. Опоры. Кьётани бросился снова. На этот раз ударил головой. Лоб в лоб. Ямагучи отлетел к сетке, упал на спину, попытался перевернуться на четвереньки и не смог. Нога подкосилась, подломилась в колене, и он рухнул, ударившись подбородком о пол. – Всё, – сказал Ойкава. – Конец. Иваизуми поднёс пульт к губам. – Кьётани, фас. Пёс не двинулся. Он стоял на четвереньках в метре от Ямагучи и смотрел на него. Не рычал. Не скалился. Просто смотрел. В его глазах, диких, бешеных, мелькнуло что-то, чего Иваизуми никогда раньше не видел. Любопытство. – Кьётани! – рявкнул Иваизуми. – Фас, я сказал! Пёс не двинулся. Только наклонил голову – сначала влево, потом вправо, как собака, которая услышала странный звук. – Током его! – крикнул Ойкава. Дайчи подал сигнал по рации: короткое нажатие – "готовьтесь". – Сейчас? – спросил Энношита на том конце. – Жди, – прошептал Дайчи. – Ещё секунду. Иваизуми нажал кнопку. Ошейник взвизгнул – высоко, противно, и Кьётани дёрнулся, заскулил, упал на бок, забился в конвульсиях. Но не закричал. Он привык к боли. Он жил в боли. – Фас! – повторил Иваизуми, отпуская кнопку. Кьётани поднялся – медленно, тяжело, на дрожащих четырёх конечностях. Посмотрел на Ямагучи. На его кровь. На его глаза. И в этот момент, когда пёс уже занёс лапу для удара, Дайчи выдохнул в рацию: – Давай. Весь свет погас. Не мигнул, не моргнул, просто выключился. Вся арена, весь минус третий этаж, все коридоры, лифты, всё здание погрузилось во тьму. – Что за... – начал Иваизуми. – Не знаю, – ответил Ойкава. – Включите резервное питание! – Не включается. – Как это – не включается? – Блять. Систему взломали. На трибунах Карасуно все замерли. Дайчи уже встал, Сугавара – за ним. Асахи рванул к выходу из ложи. – Ждите сигнала, – сказал Дайчи по рации. – Энношита, держи свет выключенным. Нишиноя – работай. – Уже, – раздалось из динамика. В темноте кто-то закричал. Потом ещё кто-то. Потом залаял Кьётани – и вдруг его лай оборвался, сменился жалобным скулежом, а потом – тишиной. – Кьётани! – крикнул Иваизуми. – Кьётани, голос! Тишина. – Пёс не отвечает. Включился аварийный свет – красный, тусклый, дрожащий. Он выхватил из темноты фигуру, которая скрывалась в стороне, в нескольких метрах от Кьётани. Нишиноя. На четвереньках. Он стоял на четырёх конечностях так же уверенно, как человек на двух ногах. Спина прямая, голова низко опущена, в зубах был маленький арбалет, который он держал, зажав рукоять между челюстями. Дротик торчал из шеи пса – тот лежал неподвижно, с открытыми глазами, не дыша. – Уходим, – сказал Дайчи. – Все на выход. – Ублюдок! – Иваизуми бросился к нему. Нишиноя дёрнулся, отбежал – на четвереньках, быстро, бесшумно, как ящерица, скользящая по камням. Исчез во тьме. – Где Ямагучи? – спросил Ойкава. Охранники забегали, закричали, заметались. Красный свет метался по стенам, выхватывая то чью-то спину, то чьи-то испуганные глаза. Ямагучи на ринге не было. Только кровавое пятно на полу. – Ищите! – заорал Ойкава. – Ищите его, твари! Никто не нашёл. Потому что Ямагучи уже тащили к машине. Красный аварийный свет метался по коридорам, выхватывая из темноты то угол стены, то чью-то тень. Люди Аобаджосай бегали, кричали, не понимая, что происходит. Кто-то пытался включить резервное питание, кто-то вызывал подкрепление по рации, кто-то просто стоял и смотрел в потолок, как будто ждал, что свет вот-вот вернётся. Он не возвращался. Нишиноя скользнул в тень у стены – на четвереньках, бесшумно, как змея. Маленький арбалет он по-прежнему держал в зубах, рукоять зажата между клыками. Наушник – крошечный, почти незаметный – сидел в ухе. Оттуда раздавался спокойный голос Сугавары: – Нишиноя, ты на месте? – Мгм, – промычал Нишиноя, не разжимая челюстей. – Кьётани усыплён? – Мгм. – Отходи. Быстро. Второй этаж, чёрная лестница. Нишиноя развернулся и исчез в темноте. Хината и Кагеяма бежали по коридору на минус втором этаже, волоча Ямагучи на себе. Он был лёгким, слишком лёгким, но кровь скользила, руки соскальзывали, и каждый шаг давался с трудом. Ямагучи не мог идти сам, он потерял сознание ещё на ринге, когда Кьётани вцепился ему в плечо, а потом его просто тащили, волокли, несли. – Быстрее! – крикнул Хината. Его голос эхом ударялся в бетонные стены, множился, возвращался. – Я не быстрее, у меня ноги длинные! – огрызнулся Кагеяма. – И он тяжёлый! – Он весит сорок килограммов! – А ты пятьдесят пять! И то бесполезный! – Я НЕ БЕСПОЛЕЗНЫЙ! – Тихо! – раздалось впереди. Асахи. Огромный, с длинными волосами, собранными в небрежный пучок. Он стоял на лестнице, ведущей на первый этаж, и его силуэт в красном свете казался ещё больше, чем обычно. Глаза его были напряжёнными, но руки – спокойными. – Давай его сюда, – сказал он. Хината и Кагеяма перекинули Ямагучи на руки Асахи. Тот принял его, как ребёнка – легко, почти невесомо, – и побежал вверх по лестнице. Хината и Кагеяма – за ним. – К машине! – крикнул Хината. – Без соплей, – ответил Кагеяма. – А я и не соплю! – Сопливишь. – КАГЕЯМА! – БЕГОМ! На первом этаже, в комнате ожидания, Мадока Ячи сидела на диване, сжимая в руках плед, и считала секунды. Дверь была закрыта. Охранник, который должен был за ней следить, исчез ещё десять минут назад – его вызвали по рации, и он убежал, даже не заперев дверь. Мадока не знала, что происходит. Она слышала крики, топот, какие-то хлопки, но не понимала, откуда они и что значат. Дверь открылась. На пороге стоял Дайчи. Он был в чёрной куртке, на плече – рация, из которой что-то шипело. – Мадока Ячи? – спросил он. – Да. – Идёмте. Ваша дочь уже на выходе. – Где она? – Внизу. Её ведут. Дайчи взял её за руку, крепко, но осторожно, и вывел в коридор. Они побежали. Мимо пустых комнат, мимо лестницы, мимо охранников, которые метались в панике и не обращали на них внимания. Чёрный выход был открыт. У двери стоял Сугавара. – Дайчи! – крикнул он. – Быстрее! Асахи уже в машине! – А Хитока? – Сейчас будет. И действительно, из-за угла выбежал Асахи с Ямагучи на руках. За ним – Хината и Кагеяма. – А девушка? – спросил Сугавара. – Там, – Асахи кивнул в сторону лестницы. Хитока поднялась на первый этаж последней. Её вели двое – Энношита и Танака. Она была бледной, дрожащей, с красными от слёз глазами, но на ногах держалась сама. – Мама, – прошептала она, увидев Мадоку. – Дочка, – Мадока бросилась к ней, обняла, прижала к груди. – Живая, – плакала Хитока. – Я живая. – Я знаю. Я знаю. Поехали. Дайчи открыл дверь машины с белым верхом. – Быстро. Обе. Мадока и Хитока забрались на заднее сиденье. Дайчи ходил рядом, выслеживал остальных. – А Ямагучи? – спросила Хитока. – Его уже забрали, – ответил Дайчи. – Он будет здесь. – Живой? – Пока да. Цукишима тем временем вскочил с места, выбежал в коридор. Сугавара – за ним. Они бежали по лестнице – вниз, в подвал, на минус второй этаж. – Беги! – крикнул Сугавара. – Через охрану! – Что вы творите?! – Не задавай вопросов! Ямагучи уже в машине! – закричал Сугавара. – Хитоку тоже вывозят! – Кто?! – Наши! Цукишима развернулся, чтобы бежать к выходу. Сугавара схватил его за руку. – Стой! – Пусти! – Нет. Ты сейчас наделаешь глупостей. – Я должен... – Ты ничего не должен! – Сугавара повысил голос. – Ты уже всё сделал. Ты привёз его сюда. Ты едва не убил его. А теперь мы его спасаем. И ты не будешь мешать. Кей попытался вырваться. Сугавара держал крепко – не больно, но настойчиво, как врач, который не даёт пациенту снять бинты. – Пусти, я сказал! – Нет. – СУГА! – Заткнись и слушай. Сугавара поднёс рацию ко рту. – Энношита, ты где? – На минус третьем, – раздалось из динамика. – Свет вырубил. Всё по плану. – Отходи. Через чёрную лестницу. – Понял. – Нишиноя, ты? – Уже на первом, – голос Нишинои был хриплым, но спокойным. – Дротик в псе. Он спит. – Умница. Иди к машине. – Мгм. – Хината, Кагеяма, вы как? – Мы у машины! – заорал Хината. – Ямагучи с нами! Он без сознания, но дышит! Сугавара почти оглох от крика, но быстро переключил канал. – Асахи? – Рядом, – ответил Асахи. – Я поведу. – Дайчи? – Уже в машине, – сказал Дайчи. – Хитока и Мадока здесь. Всё чисто. – Отлично, – Сугавара выдохнул. – Все на выход. Встречаемся в отеле. Он убрал рацию и посмотрел на Цукишиму. – Ты всё слышал? – Да, – Кей сжал зубы. – Они в безопасности. – А я? – А ты идёшь со мной и не рыпаешься. Сугавара взял его за руку – как ребёнка, которого ведут из школы – и повёл к выходу. – Я не ребёнок, – сказал Цукишима. – Веди себя как ребёнок – получишь обращение как с ребёнком, – ответил Сугавара. – А сейчас – молчи и иди. Они прошли через пустой коридор, поднялись по лестнице на первый этаж, вышли к чёрному входу. На улице было тихо. Только ветер шуршал листьями, и где-то далеко лаяла собака. – Машина ждёт, – сказал Сугавара, кивая на чёрный седан у обочины. – Это не моя машина. – Теперь твоя. Садись. Цукишима сел. Сугавара – за руль. – Пристегнись. – Не хочу. – Пристегнись, я сказал. Кей пристегнулся. В зеркале заднего вида мелькнуло здание «Blue Castle» – огромное, серое, с погасшими окнами. Свет в нём не горел. Только красные аварийные лампы мигали на нижних этажах, как пульс больного сердца. – Ты в порядке? – спросил Сугавара. – Нет, – ответил Цукишима. – И не надо. Порядок – это когда всё закончилось. А сейчас – только начало. Они замолчали. До отеля оставалось двадцать минут. В здании Аобаджосай царила паника. Ойкава метался по коридору, раздавая приказы, которые никто не слушал. Иваизуми пытался наладить связь с охраной, но рации шипели, голоса тонули в помехах. Мизогучи стоял у окна и молча смотрел на улицу, где одна за другой исчезали машины Карасуно. – Они ушли, – сказал Иваизуми, приближаясь. – Все? – Все. И товар, и девушка. – А пёс? – Пёс без сознания. Дротик со снотворным. Яхаба уже спустился к нему. – Блять, – Ойкава ударил кулаком по стене. – Кто это сделал? Кто им помог? И вы, идиоты, чем думали?! Никто не ответил. Только где-то внизу, на минус третьем этаже, Яхаба сидел на корточках рядом с Кьётани и аккуратно вынимал дротик из его шеи. Пёс был без сознания, но дышал – ровно, глубоко, как спящий ребёнок. – Ничего, – прошептал Яхаба. – Ты сильный. Ты выживешь. Он погладил Кьётани по голове, встал и пошёл к выходу. Охранники расступались перед ним, не зная, что сказать. Яхаба не смотрел на них. Он смотрел в потолок – туда, где когда-то горел свет, а теперь была только тьма. – Карасуно, – прошептал он. – Вы победили сегодня, – он усмехнулся. – Но завтра – другой день.