Маска вседозволенности

Это случилось в начале сентября, когда листья только начали желтеть, а воздух ещё сохранял летнее тепло. Ямагучи сидел за своей партой, сжимая в руках учебник литературы, который не читал. Учительница – молодая женщина с добрым лицом и усталыми глазами – ходила между рядами и задавала простые, казалось бы, вопросы. – Какое ваше любимое время года и почему? – спросила она, останавливаясь рядом с партой Ямагучи. Он поднял голову. В классе стало тихо – слишком тихо. Он чувствовал, как взгляды одноклассников упираются в спину, как иголки. – Я... – начал он и запнулся. – Не стесняйся, – мягко сказала учительница. – Говори, что думаешь. – Я... л-люблю... – Он сглотнул. В горле пересохло. – О-о-о... Первое же «о» затянулось. Он не мог вытолкнуть следующую букву. Язык прилип к нёбу, слова застряли где-то в горле, как рыбные кости. – Осень? – подсказала учительница. – О-о-осень, – выдохнул он, наконец, и почувствовал, как краснеют щёки. Сзади кто-то хихикнул. Потом ещё один. Потом смех прокатился по классу – тихий, злой, как шорох осенних листьев под ногами. – Он сказал «о-о-осень»! – выкрикнул кто-то с задней парты. – Как баран блеет! – О-о-осень! – засмеялся класс, начиная хохотать. – Ба-ба-баран! – А ну тихо! – прикрикнула учительница, но смех не утихал. Ямагучи сжал пальцы так, что побелели костяшки. Он смотрел в парту, на старые царапины, на выцветшие чернила, которыми кто-то написал своё имя много лет назад. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Или стать невидимкой. Или просто умереть – тихо, незаметно, чтобы никто не заметил. – Ямагучи, продолжай, – сказала учительница. – Почему ты любишь осень? Он поднял голову. Глаза щипало, но он не плакал. Не здесь. Не при них. – П-потому что... – голос дрожал. – П-потому что л-листья... они... к-красивые... – Что красивые? – Л-листья... к-когда падают... – Он сглотнул, чувствуя, как слова застревают в горле снова. – И... и д-дождь... Я л-люблю д-дождь. – Почему? – П-потому что... он... он м-моет улицы. И становится... ч-чисто. В классе снова засмеялись, но уже тише – учительница подняла руку, и смех затих. – Садись, – сказала она. – Три. Ямагучи сел. Он не слышал оценку. Не слышал ничего, кроме биения собственного сердца и чьих-то шёпотов: «Заика», «Баран», «О-о-осень». На перемене он вышел в коридор, прислонился к стене, закрыл глаза. В ушах всё ещё звучал этот смех – чужой, далёкий, как будто уже дразнили не его, а кого-то другого. Ямагучи остался стоять в коридоре, жевать конфету и слушать, как за окном шумит ветер. Листья падали – жёлтые, красные, коричневые. Красивые. Он любил осень. Даже после этого дня. Особенно после этого дня. Сентябрь в Мияги выдался тёплым, но пасмурным. Небо висело низко, серое, как старая простыня, и солнце пробивалось сквозь тучи только иногда – жёлтыми, косыми лучами, которые тут же гасли, не успев согреть землю. Листья на деревьях уже начали желтеть, но не опадали – висели, тяжело и устало, будто ждали первого сильного ветра, чтобы наконец сорваться и улететь. Ямагучи Тадаши шёл по пустырю за школой. Он не любил это место – здесь пахло сыростью, ржавчиной и чем-то кислым, будто кто-то вылил прокисшее молоко прямо на землю. Но в школьном дворе толпились ребята из его класса, а дома ждала мать, которая сегодня с утра была особенно злой – разбила тарелку, кричала, а потом плакала, и он не знал, что делать, поэтому просто ушёл. Вышел за калитку и побрёл куда глаза глядят. Пустырь был пуст. Только старые качели скрипели на ветру – ржавые цепи, деревянное сиденье, на котором кто-то вырезал ножом кривое сердце. Ямагучи сел на качели. Не раскачивался – просто сидел, сжимая холодные цепи ладонями, и смотрел на серое небо. В кармане куртки лежала одинокая конфета – «Хата» со вкусом колы, которую он купил вчера в магазине у дома, но так и не съел. Ямагучи достал её, повертел в пальцах, сунул обратно. Не хотелось сладкого. Не хотелось ничего. – Эй, Ямагучи! Он вздрогнул. Голос был звонким, мальчишеским – один из тех, кто учился с ним в одном классе. Имя он не запомнил. Как и лица. Их было много, и все они сливались в одно – серое, безликое, равнодушное. Ямагучи поднял голову. На краю пустыря стояли двое. Толстый, с короткой стрижкой, в синей ветровке, и худой, в очках, с рюкзаком, из которого торчал свёрнутый в трубочку плакат. Они смотрели на него и улыбались. Не зло – скорее любопытно. – Ты чё тут делаешь? – спросил толстый, подходя ближе. – Н-ничего, – ответил Ямагучи. Заикание вылезло само собой – он не успел его спрятать. – Я п-просто... с-сижу. – Сидит он, – хихикнул худой. – Как пы-пы-привязанный. – Я н-не... привязанный. – А чего тогда в школу не идёшь? Занятия уже начались. Ямагучи посмотрел на часы. Старые, с потёртым ремешком, которые отец подарил ему на день рождения – тогда, когда ещё был жив. Стрелки показывали без пятнадцати девять. Уроки начались пятнадцать минут назад. – Я з-заболел, – соврал он. – Не похоже, – сказал толстый. – Ты с рождения больной. А сейчас просто прогуливаешь. – Н-не прогуливаю. – А кто тебе поверит? Толстый подошёл ближе, толкнул качели ногой. Ямагучи дёрнулся, чуть не упав, но удержался – вцепился в цепи, сжал их так, что костяшки побелели. – Отст-таньте, – сказал он. – А то что? Ямагучи не ответил. Он смотрел в землю – на серый песок, на прошлогодние листья, на свои старые кроссовки, которые мать купила на распродаже и которые уже начали разлезаться по швам. – С-сказал же... отст-таньте... – Ямагучи не смотрел на них, но как только решил набраться смелости и поднять голову, ему тут же прилетело. Парень покрупнее врезал ему кулаком по челюсти, отчего Тадаши чуть не свалился с качели и прижал ладонь к месту удара. Слезы выступили сами собой. – Ладно, хер с тобой, – толстый вдруг отступил. – Пойдём, Мори. Не нравится мне здесь. Сыро как-то. – Ага, – согласился худой. – И пахнет странно. Они развернулись и ушли, переговариваясь о чём-то своём. Их голоса затихли – сначала громкие, потом тише, потом совсем исчезли. Ямагучи остался один. Он сидел на качелях, сжимая цепи, и смотрел на серое небо. Ветер дул в лицо, холодный, колючий, и глаза слезились – то ли от ветра, то ли от удара и обиды. Он не плакал. Не умел плакать при чужих. Только когда никто не видел. – Ямагучи? Голос был другим – тихим, почти испуганным. Он поднял голову. На краю пустыря стояла девочка. Светлые волосы, собранные в хвост, большие карие глаза, школьная форма, которая была ей немного велика. В руках она держала пакет с булочкой – наверное, из столовой, и смотрела на него с тревогой. – Т-ты... кто? – спросил Ямагучи. – Ячи Хитока, – ответила девочка. – Мы в одном классе учимся. Сидим через ряд. Он не помнил. Лица одноклассников сливались для него в одно пятно – все, кроме тех, кто дразнил. А эта девочка не дразнила. Он бы запомнил, если бы дразнила. – Ты пропустил уроки, – сказала Ячи. – Учительница спрашивала, где ты. – Я б-болею. – Не похоже, – она улыбнулась. – Ты просто грустишь. Я тоже иногда грущу и ухожу на пустырь. – Т-ты тоже тут сидишь? – Иногда. Она подошла ближе, села на соседние качели, положила пакет на колени. Булочка была с корицей – пахло сладко и тепло, и этот запах перебивал сырость и ржавчину. – Хочешь? – спросила она, доставая булочку. – Н-нет. – Не хочешь или стесняешься? – С-стесняюсь. – Не надо стесняться. Мы же одноклассники. Ямагучи не ответил. Он смотрел на её руки – тонкие, бледные, с аккуратными ногтями. На её колени, прикрытые тёмной тканью юбки. На её лицо – серьёзное, почти взрослое, но в глазах ещё детское любопытство. – А ты... почему тут? – спросил он. – Я за тобой пошла, – просто ответила Ячи. – Увидела, как ты выходишь из школы, и решила проверить, всё ли в порядке. – Всё... н-нормально. – Не похоже. – Ты уже... говорила. – Потому что это правда. Она отломила половину булочки и протянула ему. – Держи. Ямагучи взял. Булочка была тёплой, мягкой, с хрустящей сахарной корочкой. Он откусил маленький кусочек – и вдруг понял, что голоден. Очень голоден. – С-спасибо, – сказал он. – Не за что. Они сидели на качелях, ели булочку и смотрели на серое небо. Ветер стих, и стало тихо – только изредка скрипели цепи, да где-то вдалеке лаяла собака. – Тебя обижают? – спросила Ячи. – К-кто? – Да все. Я видела. Они смеются над тобой, когда ты заикаешься. Ямагучи опустил голову. – Я п-привык, – сказал он. – Не надо привыкать. – А что д-делать? – Не знаю, – честно ответила Ячи. – Но привыкать – не выход. – А что в-выход? – Дружить с кем-нибудь. Чтобы не одному. – А кто со мной б-будет др-ружить? Я же... – он запнулся, сжал зубы. – Я буду. – Т-ты? – Да. Если ты хочешь. Ямагучи поднял голову. Посмотрел на неё – на светлые волосы, на большие глаза, на серьёзное, почти взрослое лицо. – П-почему? – Потому что ты мне нравишься, – сказала Ячи. – Ты не такой, как они. Ты не смеёшься над слабыми. Ты грустный, но добрый. Я это вижу. – Я н-не добрый. – Добрый, – повторила она. Они замолчали. Съели булочку. Ячи достала из кармана две конфеты – «Хата» со вкусом колы, такие же, как у него. – На, – сказала она, протягивая одну. – У м-меня такая же есть, – удивился Ямагучи. – Я купил вч-чера. – Значит, нам нравится одно и то же. – В-выходит, да. Они развернули конфеты, сунули в рот. – Сладко, – сказала Ячи. – К-кисло, – ответил Ямагучи. – Потому что кола. Она и сладкая, и кислая. – И г-горькая, наверное? – он почти улыбнулся. – Нет, горькая – это жизнь, – сказала Ячи. – А конфеты – это маленькая радость. Она встала, отряхнула юбку. – Пойдём в школу. У нас ещё два урока. – Я н-не хочу. – А надо. Потом родителям позвонят. – М-маме всё равно. – А мне не всё равно. Пойдём, я прикрою, если спросят. Ямагучи нехотя поднялся. Ноги затекли – он постоял, привыкая к твёрдой земле. – Т-ты правда... будешь со мной др-ружить? – спросил он. – Правда, – ответила Ячи. – Честное слово. Она протянула руку. Ямагучи взял её – и они пошли в школу, держась за руки, как первоклассники, которые только учатся дружить. Классная комната была большой, светлой, с высокими потолками и рядами старых парт, на которых кто-то вырезал ручками имена и сердечки. Доска – зелёная, с выцветшими пятнами от мела. Учительница – пожилая женщина с острым лицом и тонкими губами – стояла у стола, перебирала журнал, изредка поглядывая на учеников. За окном всё так же было серо. Ветер стих, и листья на деревьях замерли, будто ждали чего-то. Ямагучи сидел за третьей партой у окна. Он сжимал в руках учебник, но не читал – смотрел на доску, на учительницу, на свои пальцы, которые дрожали. Он боялся этого урока. Боялся, что вызовут. Боялся, что не ответит. Боялся смеха. Рядом, через проход, сидела Ячи. Она украдкой посмотрела на него, заметила, как побелели его костяшки, и нахмурилась. – Ямагучи, – раздался голос учительницы. Он вздрогнул. – К доске. С дробями. – Я... я... – начал он. – Выходи, не задерживай. Ямагучи поднялся. Ноги не слушались – он почти упал, споткнувшись о ножку стула. Кто-то хихикнул. Он не поднял головы. Доска была высокой. Он едва доставал до середины. Учительница протянула ему кусок мела – белый, шершавый, холодный. – Реши пример: три четверти плюс одна вторая. Ямагучи замер. Он знал, как решать. Вроде бы знал. Но цифры расплывались перед глазами, и в голове было пусто – только белый шум, только стук сердца, только чьё-то дыхание за спиной. – Ну? – учительница нетерпеливо постучала указкой по столу. – Я... я с-сейчас, – прошептал Ямагучи. Он поднял руку с мелом. Пальцы дрожали. Мел коснулся доски – и замер. – Н-надо п-привести... к общему... з-знаменателю... – выдавил он. – Какому? – К... к... – он не помнил. – К ч-четырём? – Четыре – общий знаменатель? – переспросила учительница. В её голосе появилось раздражение. – Д-да... три четвёртых... п-плюс... – А вторую дробь как привести к четырём? – Н-надо... умножить... – На сколько? – На... на два... – он почти плакал. Мел крошился в пальцах. – Пиши. Ямагучи написал. Криво, дрожащей рукой: 3/4 + 1/2. – И сколько будет? – П-пять... четвёртых... – он сглотнул. – Правильно. А в смешанное число? – Один... ц-целая и... и одна четвёртая... – Садись, – сказала учительница. Но он не пошевелился. Стоял, глядя на доску, на свои кривые цифры, и не мог дышать. Воздуха не хватало. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах зашумело. – Ямагучи, я сказала – садись. – Я... я не... Он хотел повернуться, но ноги не слушались. В глазах потемнело. – Он заикается от страха, – раздалось с задней парты. – Ха-ха, смотрите, он сейчас упадёт. – Хватит, – сказал другой голос. – Он же сейчас описается. – Заткнитесь, – тихо сказала Ячи. Её никто не услышал. Ямагучи почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он схватился за край доски, но рука соскользнула, и он начал оседать на пол. – Эй! – кто-то крикнул. – Тихо вы! – Смотрите, он и правда падает... Ячи вскочила. Подбежала к нему, схватила за плечо. – Тадаши! – она не назвала его по фамилии. – Тадаши, дыши! Медленно! Вдох-выдох! – Я... я... – он смотрел на неё мутными глазами. – Вдох! – приказала она. – Выдох! Со мной! Он попытался. Сделал вдох – слишком резкий, слишком глубокий. Закашлялся. – Ещё раз! Ямагучи выдохнул. Потом ещё. Потом ещё. – Медленнее, – сказала Ячи. – Медленнее, дурак. – А... почему я... д-дурак? – прошептал он. – Потому что ты не умеешь просить о помощи. Она помогла ему подняться. Учительница стояла в стороне, растерянно сжимая указку. – Он... он в порядке? – спросила она. – Нет, – ответила Ячи. – Он в панике. Ему нужно выйти. – Но урок... – Мы выйдем. На минуту. Она взяла Ямагучи за руку и повела к двери. Одноклассники молчали – смех затих, сменившись странным, неловким любопытством. В коридоре было прохладно. Ямагучи прислонился к стене, закрыл глаза. – С-спасибо, – прошептал он. – Не за что. – Т-ты... почему? – Потому что я обещала. Дружить. А друзья помогают. Он открыл глаза. Посмотрел на неё – на светлые волосы, на большие карие глаза, на веснушки, которые сегодня казались ярче обычного. – Ты... правда... мой д-друг? – Правда, – ответила Ячи. После того дня на пустыре и на уроке математики что-то изменилось. Ячи начала ждать Ямагучи после школы. Не каждый день – иногда у неё были кружки, иногда он сам убегал, не оглядываясь. Но когда получалось, они встречались у старых качелей, садились рядом и молчали. Или говорили. Или просто жевали конфеты «Хата» со вкусом колы, которые почему-то всегда оказывались у обоих. – Т-ты специально их покупаешь? – спросил Ямагучи однажды, разворачивая фантик. – Нет. Просто люблю колу, – ответила Ячи. – А ты? – Я т-тоже. – Значит, нам повезло. Она улыбнулась. Он – почти. Ветер сдувал с деревьев последние жёлтые листья, они кружились в воздухе, падали на землю, шуршали под ногами. Качели скрипели – но теперь этот скрип не казался Ямагучи таким одиноким. – С-слушай, – сказал он. – Мгм? – А т-ты... не б-боишься, что н-нас увидят? Вместе? – Нет. А ты? – Н-немного. – Почему? – П-потому что... – он замолчал, покусывая губу. – П-потому что если увидят, то... будут см-меяться. Н-надо мной. И над т-тобой. – Пусть смеются, – пожала плечами Ячи. – Они и так смеются. А я к этому привыкла. – Н-над тобой тоже см-меются? – Иногда. Я слишком тихая, говорят. И рисую слишком много. И вообще странная. – Т-ты не странная. – А кто я? – Т-ты... мой друг. Ямагучи сказал это и сразу пожалел. Слишком громко, слишком откровенно. Щёки загорелись. – И т-ты не см-меёшься, – добавил он тише. – Я и не собиралась, – ответила Ячи. Она достала из кармана две конфеты. Одну протянула ему. – Т-ты всегда н-носишь их с собой? – На всякий случай. Вдруг кому-то станет грустно. – А с-сегодня грустно? – Немного. Но уже меньше. Они развернули конфеты, сунули в рот. Сладко-кислый вкус колы заполнил всё – и рот, и мысли, и осеннюю тоску. Домой Ямагучи возвращался поздно. Мать уже не спрашивала, где он был. Она сидела на кухне, в старом халате, с рюмкой в руке, и смотрела в одну точку – на облупившуюся стену, на немытую посуду, на пустую бутылку на столе. – Т-ты п-пила? – спросил Ямагучи, хотя знал ответ. – Не твоё дело, – ответила мать. – Иди уроки делай. – Я уже с-сделал. – Тогда вон отсюда. Она не смотрела на него. Не смотрела уже давно. С тех пор, как папа умер, её взгляд словно ушёл внутрь, в какое-то тёмное, глубокое место, откуда не возвращаются. Ямагучи прошёл в свою комнату, закрыл дверь. Запер на щеколду – хотя мать никогда не входила, даже не стучала. Сел на кровать, поджал колени к груди. В кармане лежал фантик от конфеты – он не выбросил его. Разгладил, положил на тумбочку, рядом с фотографией отца. Папа на ней улыбался – широко, открыто, будто ничего не боялся. В комнате было тихо. Только часы на стене тикали, отсчитывая секунды, которые никто не считал, и где-то за стеной, на кухне, гремела посуда – мать снова искала бутылку, хотя все бутылки уже были пусты. Ямагучи сидел на кровати, поджав колени к груди, и смотрел на фотографию отца. Она стояла на тумбочке в старой деревянной рамке, которую папа сам смастерил из обрезков досок – кривая, шершавая, с заусенцами, о которые можно было поцарапать палец. Ямагучи иногда гладил их, вспоминая, как отец учил его строгать. На снимке папа улыбался. По-настоящему, широко, с морщинками вокруг глаз и ямочкой на щеке. Он был в синей футболке, с волосами, которые вечно лезли в глаза, и держал на плечах маленького Тадаши – тот был в смешной панаме и показывал «козу» пальцами. – П-привет, пап, – прошептал Ямагучи. Слова упали в тишину, как камешки в колодец – тихо, почти беззвучно. Он ждал, что фотография ответит. Знал, что не ответит. Но всё равно ждал. – Я с-снова тебя навестил, – сказал он. – На к-кладбище. Трава уже высокая... я не знаю, как её к-косить. Может, попросить соседа? Он д-добрый... но я стесняюсь. Он замолчал. Потёр пальцем уголок рамки. – М-мама... она снова пила. Всю неделю. Я с-считал. Шесть бутылок. Или семь. Я с-сбился. Он сглотнул. Горло пересохло. – Она сказала... что жалеет, что я р-родился. Что если бы не я... ты бы не п-пошёл в ту гору. И не... Голос его дрогнул. Он замолчал, закусил губу, чтобы не разреветься. Слёз всё равно не было – только пустота. – Я н-не виноват? – спросил он. – Ты же з-знаешь... я не виноват. Правда? Он смотрел на отца. Тот улыбался. Не отвечал. – У м-меня появилась подруга, – сказал Ямагучи. – Её з-зовут Хитока. Она добрая. И не см-меётся надо мной, когда я заикаюсь. Она даёт мне к-конфеты. Хата со вкусом колы. Как ты любил. Он вспомнил, как отец приносил домой такие же – жёлтые, в блестящей обёртке, и они ели их вместе, сидя на диване, смотря дурацкие передачи. – Я т-теперь реже заикаюсь, – продолжил он. – Когда с ней г-говорю. Или когда думаю о тебе. Остальные... они всё равно см-меются. Но мне уже всё равно, – он вздохнул. – В ш-школе меня вызвали к доске. По м-математике. Я испугался. Очень. Думал, что умру. Но Хитока п-помогла. Она меня успокоила. А потом мы гуляли в п-парке. Ямагучи переплёл пальцы, положил их на колени. – Там б-было красиво. Листья падали. Мы к-качались на качелях. Я почти забыл, что... что тебя нет. Он поднял голову. Посмотрел на фотографию – на улыбку отца, на ямочку на щеке, на смешные растрёпанные волосы. – П-пап, – прошептал он. – Мне о-очень тебя не хватает. Слёзы наконец потекли – тихие, горячие, бесконечные. Он не вытирал их. Не хотел. – Я н-не знаю, что делать. Мама говорит, что я всему виной. А Хитока говорит, что н-нет. Кому верить? Он шмыгнул носом. – Ты б-бы сказал: «Верь себе». Ты всегда так г-говорил. «Верь себе, Тадаши. Ты умный. Ты с-сильный. Ты справишься». Ямагучи закрыл глаза. В темноте перед ним возникло лицо отца – не на фотографии, живое, с морщинками вокруг глаз и тёплыми ладонями, которые когда-то гладили его по голове. – Я с-стараюсь, пап. Правда стараюсь. Но у м-меня не всегда получается. Он открыл глаза. Посмотрел на фотографию. Отец улыбался. Всё так же – широко, по-настоящему, с ямочкой на щеке. – Я т-тебя люблю, – сказал Ямагучи. – Очень. Он взял рамку, прижал к груди, закрыл глаза. И сидел так долго – может, минуту, может, час. За стеной затихла мать. Бутылки больше не гремели. Только часы тикали, да ветер за окном шуршал жёлтыми листьями, которые ещё не успели умереть. – С-спокойной ночи, пап, – прошептал Ямагучи. Он поставил фотографию на место, лёг на кровать, свернулся калачиком. Укрылся одеялом с головой. В кармане лежал фантик от конфеты – новый, от той, которую дала Ячи сегодня. Он сжал его в кулаке и заснул. И ему снился отец. Они шли по парку, держась за руки. Папа нёс мороженое – ванильное, в вафельном стаканчике. Ямагучи смеялся. Не заикался. Просто смеялся. *** Однажды они с Ячи забрели в парк. Не в тот, возле школы, а в другой – дальше, за мостом, где росли старые клёны и была небольшая детская площадка с горкой и песочницей, в которой уже никто не играл. – З-здесь красиво, – сказал Ямагучи, оглядываясь. – Почему мы р-раньше сюда не ходили? – Не знаю. Наверное, потому что надо переходить дорогу, а нам не разрешали, – ответила Ячи. – А с-сейчас разрешили? – А кто запретит? Они засмеялись – оба, одновременно, первый раз за всё время. Смех был робким, неуверенным, как первый шаг на тонком льду. Но он был. Ямагучи вдруг вспомнил, как отец водил его в парк. Как качал на качелях, высоко-высоко, так что дух захватывало. Как покупал мороженое – ванильное, в вафельном стаканчике, и говорил: «Ешь, сынок, ты у меня растёшь». Как учил кататься на велосипеде – держал за руль, бежал рядом, а потом вдруг отпускал, и Ямагучи ехал сам, не оглядываясь. – М-мой папа... – начал он и запнулся. – Что – твой папа? – тихо спросила Ячи. – Он... он ум-мер. Давно. Я был м-маленький. – Мне жаль. – Н-не надо жалеть. Он б-был хороший. Просто... – Просто что? – Просто я его н-не спас. Ямагучи замолчал. Ячи не знала, что ответить. Она взяла его за руку – просто так, не думая. – Ты не виноват, – сказала она. – А кто в-виноват? – Никто. Просто так случилось. – Н-не просто. М-мама говорит... что это я. Что я... н-не заметил, не помог... что если бы я... – Не слушай её, – перебила Ячи. – Она пьяная. Она не помнит, что говорит. – Но я п-помню. – И ты не должен помнить. Она сжала его пальцы. – Ты ни в чём не виноват, Тадаши. Слышишь? Он кивнул. Хотел сказать «слышу», но не смог. Горло перехватило. Они стояли под старым клёном, держась за руки, и смотрели, как с неба падают редкие капли дождя – первые предвестники ноября. В ноябре мать стала пить сильнее. Раньше она пила только по вечерам – рюмку, две, засыпала на кухне, и Ямагучи накрывал её пледом, убирал пустые бутылки, мыл посуду. Теперь она пила с утра. Просыпалась, наливала, пила, потом снова засыпала, иногда не просыпаясь до вечера. – Т-ты бы ела, – сказал Ямагучи однажды, поставив перед ней тарелку с рисом. – Убери, – ответила мать, не глядя. – Н-надо есть. – Ничего не надо. Всё равно всё плохо. – Ч-что плохо? – Всё. Ты. Жизнь, – Она подняла голову. Глаза красные, опухшие. – Если бы не ты, он бы... он бы не пошёл в ту гору. Он бы остался. А ты... ты его звал. Ты сказал: «Папа, я хочу как ты». И он пошёл. И умер. – Я н-не... – Молчи. Не говори ничего. Всё равно ты ничего не понимаешь. Ямагучи стоял, глядя на неё, и не мог пошевелиться. Руки дрожали. В горле стоял ком. – Т-ты... ты меня... винишь? – прошептал он. – Я виню себя. За то, что родила тебя, – ответила мать. Она взяла бутылку, налила, выпила. – Уйди. Не мешай. Ямагучи ушёл. В своей комнате он сел на кровать, сжал колени, уткнулся лицом в руки. Плакать он разучился – слёз не было. Была пустота. Только пустота. На тумбочке лежала фотография отца. Он смотрел со снимка – улыбался, будто ничего не случилось. – П-прости, папа, – прошептал Ямагучи. – Я н-не знаю, что делать. Фотография не ответила. На следующий день в школе Ячи заметила, что он какой-то не такой. – Тадаши, ты в порядке? – спросила она на перемене. – Д-да, – ответил он. – Не похоже. – Я с-сказал – да. – Ты злишься? – Н-нет. – Тогда что? Он молчал, сжимая в кармане фантик от конфеты. Старый, выцветший, который носил с собой уже две недели. – М-мама... – начал он и замолчал. – Что мама? – Она с-сказала... что жалеет, что я р-родился. Ячи замерла. – Неправда, – сказала она. – П-правда. – Неправда, – повторила она. – Она просто пьяная. Она не помнит, что говорит. – А я п-помню. – И ты не должен помнить. – Ты уже г-говорила. – Повторю, пока ты не запомнишь. Она взяла его за руку. – Ты не виноват, что папа умер. Ты не виноват, что мама пьёт. Ты просто ребёнок. Как я. – Я н-не ребёнок. – Ребёнок, – сказала Ячи. – Имеешь право бояться, плакать, ошибаться. Имеешь право быть слабым. – А если я н-не хочу быть слабым? – Тогда будь сильным. Но не один. Ямагучи посмотрел на неё – на светлые волосы, на веснушки, на большие карие глаза, которые смотрели на него без жалости, без страха – просто и прямо. – Т-ты... ты мой друг, – сказал он. – Твой друг, – согласилась Ячи. Она достала из кармана две конфеты. – На. – У м-меня снова такая же. – Значит, нам повезло. Они улыбнулись и пошли на урок. С тех пор они ходили вместе постоянно. Каждое утро Ячи ждала Ямагучи у старого клёна за углом школы. Он выходил из дома, сжимая в кармане конфету «Хата» для неё (и одну для себя), и они шли медленно, не спеша, обсуждая вчерашние уроки, дурацкие контрольные и то, почему учительница математики так странно улыбается, когда ставит двойки. Иногда молчали. Иногда смеялись. Иногда просто держались за руки – не как парень и девушка, а как два человека, которым страшно идти по этой жизни поодиночке. А потом Ячи заболела. Не сильно – так, горло покраснело, температура поднялась до тридцати семи и пяти. Мама сказала: «Посиди дома, не заражай других». Ячи позвонила Ямагучи вечером – первый раз в жизни позвонила сама, потому что у неё не было его номера, а у него не было её. Они обменялись ещё неделю назад, когда Ямагучи наконец решился попросить. – П-привет, – сказал он в трубку стационарного телефона. – Привет, – ответила Ячи. Голос у неё был хриплый, будто она только что проснулась. – Я заболела. Не приду сегодня. – Я з-знаю. Мне... м-мама твоя сказала. Она передала, что ты п-простыла. – Передала? – Ячи удивилась. – Ты звонил моей маме? – Н-нет! То есть д-да... я нашёл номер в ш-школьной базе... – Ямагучи смутился. – Я п-просто... хотел узнать, как ты. – Спасибо, – сказала Ячи. И, помолчав, добавила: – Ты сладкий. – Я н-не... сладкий. Я просто... – Просто ты мой друг. Она чихнула. Громко, в трубку, так что Ямагучи отодвинул телефон от уха. – Б-будь здорова, – сказал он. – Постараюсь. Ты не скучай. – Я п-постараюсь. Она положила трубку. В школе без Ячи было пусто. Парта рядом – пустая, стул задвинут под стол, учебники убраны в рюкзак, который она обычно вешала на крючок сбоку. Ямагучи смотрел на это место и не мог сосредоточиться. Учительница что-то говорила про дроби, но он не слушал. Он рисовал. В тетради, на полях, карандашом – потому что ручку было жалко, вдруг придётся стирать, – он выводил хвостик. Тот самый, который Ячи носила на боку головы. Не сзади, как все девочки, а сбоку, чуть выше уха. Светлые волосы, перетянутые розовой резинкой, падают на плечо. Он рисовал его раз за разом – сначала криво, потом лучше, потом почти как настоящий. – Ямагучи, – раздался голос учительницы. Он вздрогнул, задвинул тетрадь в парту. – С-слушаю. – Будь внимательнее. – Х-хорошо. Он опустил голову, уставился в учебник, но ничего не видел. Только хвостик. Розовая резинка. Светлые волосы. На перемене к нему подошли. – Эй, заика, – сказал толстый мальчик в синей ветровке. Тот самый, который дразнил его на пустыре. – Где твоя подружка? – Она з-заболела, – ответил Ямагучи, не поднимая головы. – Заболела? – переспросил худой в очках. – Или просто не хочет с тобой водиться? – З-заболела. – А ты откуда знаешь? Она тебе звонила? Ямагучи промолчал. – Звонила, – догадался толстый. – Ого, у заики есть девушка. А мы и не знали. – Н-не девушка, – тихо сказал Ямагучи. – Друг. – Друг? – худой усмехнулся. – Друзья не держатся за руки. – Д-держатся. – Нет. – Д-держатся, – повторил Ямагучи, сжимая кулаки под партой. – Ладно, – сказал толстый. – После уроков поговорим. На качелях. Не опаздывай. Они ушли. Ямагучи остался сидеть, глядя на пустой стул Ячи. После уроков он не пошёл домой. Он знал, что надо – мать сегодня, кажется, трезвая, можно успеть съесть суп, пока не начала пить. Но он пошёл на пустырь. Потому что если не пойти, они придут завтра. Или послезавтра. Или найдут его по дороге. Лучше сразу. Качели скрипели. Ветер дул холодный, пронизывающий до костей. Ямагучи сел, сжал цепи замёрзшими пальцами, уставился в песок. Они пришли через пять минут. Толстый, худой и ещё двое – он не знал их имён, только видел на переменах. – О, пришёл, – сказал толстый. – Молодец, заика. Не струсил. Ямагучи молчал. – Ты чего такой грустный? – спросил худой. – Девушку жалко? Или себя? – Н-не девушка, – повторил Ямагучи. – Да какая разница, – отмахнулся толстый. – Ты нас слушай. Он подошёл ближе, встал напротив качелей. – Ты слишком много рисуешь на уроках. И вообще – много о себе вообразил. Думаешь, если у тебя появилась подружка, то можно зазнаваться? – Я н-не зазнаюсь. – А кто это рисует? – худой выхватил из портфеля, который лежал рядом, тетрадь. Тот самый рисунок – хвостик на боку головы. – Это что? – Отд-дай, – попросил Ямагучи, вставая. – Не отдам. Пока не объяснишь. – Это м-моё. – А мы видим, что твоё. Но зачем ты это рисуешь? Влюбился, что ли? Ямагучи не ответил. Он смотрел на тетрадь, на рисунок, на розовую резинку, которую он так старательно выводил. – Отд-дайте, – сказал он тише. – А то что? – А то... – он не знал, что сказать. Что он сделает? Он ничего не мог. Толстый шагнул к нему, занося руку. – На, получи, заика... – Не надо. Голос был спокойным, ровным, без тени страха или агрессии. Все обернулись. На краю пустыря стоял мальчик. Высокий, худой, в очках, с рюкзаком за плечами. Он смотрел на них – не зло, не испуганно, а так, будто они были не людьми, а мусором, который случайно попался на глаза. – Ты кто? – спросил толстый. – Тебе не обязательно знать, – ответил мальчик. – Просто уйди. – А если не уйдём? – Тогда я расскажу учителю. И твоим родителям. И всем, кто захочет слушать, как вы трое нападаете на одного. – А кто нам поверит? – усмехнулся худой. – Я. И камеры, – мальчик кивнул в сторону школы. – Там, над входом, висит камера. Она видит и пустырь, и качели. И ваши лица. Толстый побледнел. Худой замер. – Врёшь, – сказал он. – Проверь, – ответил мальчик. – Я подожду. Они переглянулись. Потом толстый бросил тетрадь на песок, развернулся и пошёл прочь. Худой – за ним. Остальные – следом. Через минуту пустырь опустел. Ямагучи стоял, глядя на незнакомца, и не мог вымолвить ни слова. – Т-ты... – начал он. – Цукишима, – представился мальчик. – Я из параллельного класса. Видел, как они тебя достают. – З-зачем... зачем ты п-помог? Цукишима пожал плечами. – Надоело смотреть. Он подошёл, поднял тетрадь, стряхнул песок, протянул Ямагучи. – Держи. – С-спасибо. – Не за что. Он развернулся и пошёл. – П-подожди! – крикнул Ямагучи. Цукишима остановился, обернулся. – Что? – Я... я Ямагучи. Т-Тадаши. – Я понял. – Я х-хотел сказать... ты... ты хороший. Цукишима снова пожал плечами. – Бываю. Он ушёл. Ямагучи остался стоять, сжимая тетрадь с рисунком, и смотрел ему вслед. Ветер дул холодный, но ему вдруг стало тепло. Он улыбнулся. И пошёл домой. На следующий день Ячи всё ещё не было. Её стул оставался пустым, учебники лежали в рюкзаке, который она не забрала, и Ямагучи смотрел на это место, как на могилу. Ему было грустно. И страшно. И почему-то хотелось сделать что-то хорошее для того, кто вчера его спас. Он не знал, где искать Цукишиму. Параллельный класс – это этажом выше, и Ямагучи никогда туда не заходил. Но сегодня он осмелился. На большой перемене, когда коридоры заполнились галдящими детьми, он поднялся на второй этаж, держа в руке бумажный пакетик. В пакетике лежало клубничное пирожное – мать купила его два дня назад, и Ямагучи съел половину, потому что не мог удержаться. Вторая половина осталась – надкусанная, с неровными краями, с кусочком клубники, который съехал набок. – Извините, – спросил Ямагучи у девочки, которая выходила из класса. – Цукишима... К-кей здесь учится? – Вон там, – девочка кивнула в угол. – У окна. Цукишима сидел один. Не читал, не писал – просто смотрел в окно, на серое небо, на голые деревья, на редких птиц, которые ещё не улетели на юг. Рядом с ним никого не было – никто не подходил, никто не садился. Он был как камень посреди реки – вода текла мимо, а он стоял. Ямагучи подошёл. Остановился в шаге. Сердце колотилось так, что он боялся – вдруг Цукишима услышит и прогонит. – П-привет, – сказал он. Цукишима повернул голову. Посмотрел на него поверх очков – без удивления, без радости, просто констатировал факт. – А, ты, – сказал он. – Заика. – Я н-не... не заика, – обиделся Ямагучи. – Я просто... – Я знаю, – перебил Цукишима. – Чего надо? Ямагучи протянул пакетик. – Это... т-тебе. – Что это? – П-пирожное. Клубничное. Я п-подумал... ты вчера помог... я х-хотел... Он замолчал, не зная, что ещё сказать. Цукишима взял пакетик. Заглянул внутрь. Увидел надкусанный кусок, примятый, с вылезшим кремом. – Ты уже ел, – сказал он. – Видно. – Я... я не удержался, – признался Ямагучи. – Но п-половина осталась. Чистая. Я трогал т-только ту, которую съел. Эта не т-тронутая. Цукишима смотрел на пирожное, потом на Ямагучи. Его лицо не выражало ровно ничего – ни благодарности, ни отвращения, ни удивления. Только холодное, детское любопытство. – Ты странный, – сказал он. – П-почему? – Потому что отдаёшь последнее. – Это не п-последнее. У м-меня ещё есть конфеты. – Конфеты? – Х-хата. Со вкусом колы. Цукишима помолчал. Потом достал пирожное из пакетика. Покрутил в пальцах. С отвращением посмотрел на крем, который вылез на палец. – Ты руки мыл? – Д-да, – кивнул Ямагучи. – Не верю. – Я ч-честно мыл! Цукишима вздохнул, откусил маленький кусочек. Прожевал. Скривился. – Слишком сладко, – сказал он. – Т-тебе не нравится? – Нормально. Он доел. Вытер пальцы о салфетку, которую достал из кармана – откуда у него взялась салфетка, Ямагучи не понял. – С-спасибо, – сказал Ямагучи. – За что? – Что ты... что ты не выбросил. Цукишима посмотрел на него долгим взглядом. Потом отвернулся к окну. – Если ты будешь каждому, кто тебя спасёт, таскать пирожные, у тебя ничего не останется, – сказал он. – А я н-не каждому. Я т-тебе. – Почему мне? – П-потому что... – Ямагучи замялся. – Потому что ты... не такой. – Какой? – Не такой, как все. Ты не см-меялся. Ты просто... был. Цукишима молчал. Звонок на урок прозвенел неожиданно – громко, противно, заставив Ямагучи вздрогнуть. – Мне п-пора, – сказал он. – Иди, – ответил Цукишима. Ямагучи развернулся, сделал шаг, остановился. – Цукишима? – Что? – М-можно я... буду приходить? На п-переменах? Цукишима не ответил. Только чуть повернул голову – и Ямагучи показалось, что он улыбнулся. Или нет. Может, просто показалось. – Приходи, – сказал Кей. – Но без пирожных. – А с к-конфетами? – Конфеты можно. Ямагучи улыбнулся. Широко, по-настоящему, как не улыбался уже давно. – Д-до свидания, – сказал он и побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Цукишима остался сидеть у окна, глядя на пустой коридор. В кармане у него лежал фантик от конфеты, который Ямагучи сунул в пакетик вместе с пирожным – видимо, забыл. Кей достал его, повертел в пальцах, сунул обратно. – Странный, – сказал он. И пошёл на урок. *** Недели превратились в месяц. Октябрь сменился ноябрём, листья почти все облетели, и ветер стал холоднее, злее. Ямагучи приходил в школу раньше обычного – не потому, что не боялся опоздать, а потому, что хотел успеть подняться на второй этаж до звонка. Цукишима всегда сидел на одном и том же месте – у окна, на последнем ряду, ближе к стене. Он не читал, не писал, не листал телефон (телефона у него тогда ещё не было). Он просто смотрел в окно. Или в потолок. Или в книгу, которую не открывал. Ямагучи садился рядом. Не напротив – рядом, чтобы не перекрикивать шум коридора. – П-привет, – говорил он. – Угу, – отвечал Цукишима, не поворачивая головы. – Что ты д-делаешь? – Жду звонка. – А что д-делал до меня? – Тоже ждал. – И н-не скучно? – Нет. Ямагучи не понимал, как можно просто сидеть и ждать, ничего не делая. Он всегда что-то делал – рисовал, жевал конфеты, смотрел в окно, перебирал в уме слова, которые хотел сказать, но не решался. – А ты с-слушаешь музыку? – спросил он однажды. – Иногда, – ответил Цукишима. – К-какую? – Всякую. – Н-назови что-нибудь. – Не помню. – Т-ты не помнишь, что слушаешь? – Не хочу говорить. Ямагучи замолчал. Не обиделся – привык. Цукишима не грубил, не злился, не прогонял. Он просто был таким – закрытым, как книга, которую пытаются прочитать, но не открывают. На следующий день Ямагучи пришёл с диктофоном. Старым, потрёпанным, который отец когда-то использовал для записей. Ямагучи нашёл его в ящике письменного стола и попросил у матери разрешения взять – она махнула рукой, даже не посмотрев. – Что это? – спросил Цукишима, глядя на чёрную коробочку в руках Ямагучи. – Д-диктофон. Я з-записываю звуки. – Какие звуки? – Р-разные. Птиц. Ветер. С-свои мысли. – Странно. – А т-ты запиши что-нибудь. – Не хочу. – Н-ну пожалуйста. Цукишима вздохнул. Взял диктофон, поднёс ко рту, помолчал, потом сказал: – Ямагучи – идиот. Конец записи. Вернул. Ямагучи прослушал, улыбнулся. – С-спасибо, – сказал он. – За что? – За то, что с-сказал. – Это не комплимент. – Я з-знаю. Но ты м-мог не говорить. Цукишима посмотрел на него странно – как на насекомое, которое ползёт по парте, но не хочется его давить. Интересно же, куда поползёт. – Ты странный, – сказал он. – Ты уже г-говорил. – Повторю. – П-повторяй. Мне н-нравится. Цукишима отвернулся к окну. Но уголки его губ дрогнули – почти незаметно, и если бы Ямагучи не смотрел так пристально, он бы не заметил. Время шло. Ямагучи реже заикался – только когда волновался или говорил слишком быстро. С Ячи он виделся почти каждый день, но на переменах они стали проводить меньше времени – потому что Ямагучи бежал к Цукишиме. – Ты опять к нему? – спросила Ячи однажды, когда они вместе выходили из столовой. – Ага. – Почему? – Он интересный. – Он молчит. – Вот им-менно. Молчит и слушает. Я могу говорить что хочу, а он не п-перебивает. – А я перебиваю? – Ты н-нет. Но ты... другая. – Какая? – Ты с-слушаешь по-другому. Ты киваешь, улыбаешься, с-смотришь. А он просто... есть. Ячи задумалась. – Ты его любишь? – спросила она. – К-кого? – Цукишиму. – Н-нет, – ответил Ямагучи. – Но он м-мне нравится. Как друг. – А я? – Ты т-тоже. По-другому. – Это хорошо или плохо? – Х-хорошо, – сказал Ямагучи. – Я р-рад, что вы оба есть. Они поднялись на второй этаж. Цукишима сидел на своём месте, смотрел в окно. – П-привет, – сказал Ямагучи, садясь рядом. – Угу, – ответил Цукишима. – Это Ячи, – представил Ямагучи. – Здравствуйте, – сказала Ячи. – Здравствуйте, – ответил Цукишима, не поворачиваясь. Повисла пауза. Неловкая, тягучая, как жевательная резинка, которую жуют слишком долго. – Он всегда такой? – шёпотом спросила Ячи. – Всегда, – так же шёпотом ответил Ямагучи. – Тяжело с ним? – Н-немного. – Но ты не жалеешь. – Не жалею. Ячи улыбнулась, помахала рукой и ушла. Ямагучи остался. – Твоя подруга, – сказал Цукишима, когда шаги затихли. – Да. – Она странная. – Почему? – Улыбается просто так. – А разве надо что-то, чтобы улыбаться? – Надо, – сказал Цукишима. – Причина. – А я улыбаюсь без причины? – Ты улыбаешься, когда смотришь на меня. Ямагучи замялся. – Потому что ты смешной. – Я не смешной. – Смешной. Только не знаешь об этом. Цукишима повернул голову. Посмотрел на него – холодно, пристально, как смотрят на ошибку в контрольной, которую надо исправить. – Ты тоже странный, – сказал он. – Знаю. – И ты не заикаешься. – Когда я с тобой – не заикаюсь, – удивился сам себе Ямагучи. – Почему? – Не знаю. Наверное, потому что ты не слушаешь мою речь. Ты слушаешь мысли. – У тебя есть мысли? – Есть, – обиделся Ямагучи. – Много. – Например? – Например, я думаю, что тебе нужно иногда улыбаться. Хотя бы раз в день. – Зачем? – Чтобы люди не боялись. – А кто боится? – Я, – признался Ямагучи. Цукишима помолчал. Потом медленно, очень медленно, уголки его губ поднялись. Не улыбка – так, намёк на улыбку. Как первый снег в ноябре – не успевает растаять, а уже исчез. – Доволен? – спросил он. – Да, – ответил Ямагучи. Он достал из кармана две конфеты. – На. – Опять «Хата»? – Угу. – Ты только их и ешь. – А ты? – Терпеть не могу, – сказал Цукишима, но конфету взял. – Почему? – Потому что они слишком кислые. – А можно я буду давать тебе сладкие? – Давай, – ответил Цукишима и положил конфету в карман. Звонок прозвенел. Ямагучи встал. – Пока. – Пока, – ответил Цукишима. Он не смотрел ему вслед. Но Ямагучи знал – он слушает его шаги. Считает. До следующей перемены. Дни тянулись медленно, как патока, но Ямагучи перестал их бояться. Он просыпался рано – раньше будильника, потому что боялся опоздать на ту самую перемену, когда можно будет подняться на второй этаж и сесть рядом с Цукишимой. Завтракал в одиночестве – мать спала, уронив голову на кухонный стол, или уже ушла, не прощаясь. Он наливал себе чай из холодного чайника, отламывал кусок хлеба, жевал, глядя в окно, где запотевшее стекло скрывало серое ноябрьское утро. В школе он сначала заходил в свой класс, здоровался с Ячи, клал рюкзак на стул и поднимался на второй этаж. В коридорах было ещё пусто – только уборщица мыла пол, да редкие старшеклассники проходили мимо, не глядя по сторонам. Ямагучи садился на своё место – справа от Цукишимы, у окна. Доставал из кармана конфету, клал на край парты. Иногда заворачивал её в записку с криво нарисованным смайликом. Иногда просто оставлял. Цукишима всегда приходил за минуту до звонка. Садился, смотрел на конфету, убирал в карман. Никогда не говорил спасибо. Ямагучи и не ждал. На уроках он рисовал. Рисовал уже не только хвостик Ячи – теперь в тетради появлялись очки, прямоугольные, с тонкой оправой. Иногда он рисовал их отдельно, иногда на чьём-то лице – безликом, но почему-то очень знакомом. Учительница делала замечания, но Ямагучи не слушал. Он думал о том, что ответит Цукишиме, если тот вдруг спросит, как прошёл день. Но Цукишима никогда не спрашивал. Он просто сидел на своём месте – на большой перемене, после уроков, иногда даже в те редкие дни, когда они оставались в школе допоздна – и смотрел в окно. Или в книгу, которую не читал. Или на Ямагучи, который говорил, говорил, говорил. Дома было по-прежнему пусто и горько. Мать пила через день, а иногда и каждый день. Бутылки стояли в мусорном ведре, и Ямагучи выносил их по ночам, чтобы соседи не видели. Он мыл посуду, убирал со стола, стирал свои вещи. Готовить не умел – ел рис с солью, доедал остатки того, что мать покупала, когда была трезвой. В своей комнате он включал диктофон. Там были записи – шум ветра, крики птиц, голос Цукишимы, сказавший «Ямагучи – идиот». Он прослушивал их перед сном, иногда смеясь, иногда просто закрывая глаза и слушая тишину между словами. Ячи он видел почти каждый день, но разговоры их стали короче. Не потому, что они ссорились – просто Ямагучи теперь тратил всё своё «говорильное время» на Цукишиму. Ячи не обижалась. Она рисовала в своей тетради, иногда подходила к ним на перемене, кивала, улыбалась и уходила. Она понимала. Иногда Ямагучи оставался после уроков. Не потому, что его наказали – он сам не хотел уходить. Садился на подоконник в конце коридора, где никто не ходил, и смотрел в окно. Двор пустел, машины уезжали, редкие прохожие спешили по своим делам. Он ждал. Неизвестно чего. Может, того, что однажды Цукишима выйдет из класса и увидит его. Может, сядет рядом. Может, спросит: «Ты чего не идёшь домой?» Но Цукишима уходил через другой выход. Ямагучи знал это, но всё равно ждал. Вечерами он делал уроки. Математика давалась легче – страха больше не было, только скука. Японский – нормально. Английский – тяжело, но он старался. Иногда, когда не мог сосредоточиться, доставал из кармана фантик от «Хаты» – старый, выцветший, – и держал в руке. Бумага была гладкой, холодной, и почему-то успокаивала. Перед сном он смотрел на фотографию отца. Долго, молча, не шевелясь. Иногда шептал что-то – не слова, просто звуки, будто разговаривал с ним на языке, который знали только они двое. Сны стали реже. Или он просто перестал их запоминать. Однажды, в конце ноября, пошёл первый снег. Ямагучи стоял у школьного крыльца, смотрел, как белые хлопья падают на серый асфальт и тают, не успевая коснуться земли. Рядом, на ступеньку выше, стоял Цукишима. Они молчали. Снег падал на их волосы, плечи, рюкзаки. Ямагучи не уходил, потому что не хотел расставаться. Цукишима не уходил, потому что... наверное, тоже не хотел. Через десять минут Ячи выбежала из школы, крикнула: «Тадаши, ты идёшь?» Он кивнул, посмотрел на Цукишиму. Тот отвернулся, надвинул капюшон и пошёл в другую сторону. Ямагучи смотрел ему вслед, пока белая фигура не растаяла в снежной пелене. Дома он снял куртку, повесил сушиться. В кармане что-то шуршало. Он достал фантик – не свой, чужой, от конфеты «Хата», которую не покупал. На фантике было написано «Сладкая», хотя обычно они были кисло-сладкими. Ямагучи перевернул его. С обратной стороны, мелким, почти нечитаемым почерком было выведено: «Не болей». Он улыбнулся. Не знал, что ответить. И не ответил. Просто спрятал фантик в коробку из-под обуви, где уже лежали другие – от Ячи, от мамы (когда она была трезвой и покупала ему сладости), от отца (старые, выцветшие, которые он хранил как реликвию). Ноябрь кончился. Декабрь начался с морозов и коротких дней. Ямагучи всё так же приходил рано, садился рядом с Цукишимой, молчал или говорил, смотрел в окно или на его профиль, который уже выучил наизусть. Ячи иногда сидела с ними, но чаще уходила – у неё были свои дела, свои подруги, своя жизнь. Ямагучи не ревновал. У него теперь были свои дела – узнавать Цукишиму. Каждый день по чуть-чуть, по крохам, по маленьким, едва заметным деталям. Он узнал, что Кей не любит громкие звуки, морщится, когда кто-то кричит в коридоре. Что он предпочитает чёрный цвет, но носит серое, потому что чёрное привлекает слишком много внимания. Что он коллекционирует марки – необычные, с динозаврами и космосом, но никому об этом не рассказывает. Ямагучи узнал всё это не потому, что Цукишима говорил. А потому, что он смотрел. Слушал. Запоминал. Иногда ему казалось, что Цукишима делает то же самое. Но спросить он боялся. *** Зима пришла неожиданно. В ноябре ещё шли дожди, дул сырой ветер, и листья, которые не успели упасть, мерзли на ветках, превращаясь в ледяные пластинки. А в декабре ударил мороз – сухой, злой, с мелкими колючими звёздами по ночам. Снег падал редко, но когда падал, лежал долго – скрипучий, белый, слепящий глаза на утреннем солнце. Ямагучи теперь приходил в школу затемно. Фонари у входа горели жёлтым, и их свет падал на снег, превращая его в оранжевое поле, усыпанное чёрными следами чужих ног. Он поднимался на второй этаж, садился на своё место – справа, у окна – и ждал. Цукишима появлялся всегда за минуту до звонка. Он вешал рюкзак на крючок парты, поправлял очки, смотрел в окно. Иногда на его ресницах таяли снежинки, и Ямагучи ловил себя на мысли, что это красиво – белое на чёрном, холодное на живом. Конфеты «Хата» кончились. Ямагучи теперь приносил другие – молочные, в синей обёртке. Он клал их на угол парты, и Цукишима убирал их в карман, не глядя. Иногда доставал и ел на перемене, морщась от сладости. Ямагучи заметил, что Кей не любит слишком приторное – предпочитает кислое или горькое. Он запомнил и стал приносить шоколад с высоким содержанием какао. Цукишима не сказал спасибо. Но шоколад исчезал. Ямагучи узнал, что у Кея есть старший брат – Акитеру, который учится в старшей школе и часто задерживается после уроков. Он узнал это не из разговора, а потому что однажды увидел, как Цукишима хмурится, когда смотрит на часы, а потом в дверях появляется высокий светловолосый парень, машет рукой и кричит: «Кей, ты идёшь?» Кей не отвечает, но встаёт и молча идёт к выходу. Ямагучи узнал, что у Цукишимы есть привычка крутить ручку в пальцах, когда он о чём-то думает. Что он никогда не рисует на полях – только пишет мелким, убористым почерком конспекты, которые потом не перечитывает. Что он не любит, когда кто-то стоит у него за спиной – даже Ямагучи, который всегда садится сбоку. Ямагучи узнал, что у Кея холодные руки. Однажды на перемене, когда они сидели на подоконнике, Ямагучи случайно коснулся его пальцев, передавая шоколад. Кожа была ледяной, как снег за окном. Кей отдёрнул руку, но не сказал ни слова. Ямагучи запомнил и стал класть шоколад не на парту, а в рукав – чтобы он был теплее. Зимние дни были короткими. Уроки тянулись медленно, и Ямагучи часто ловил себя на том, что смотрит не на доску, а в окно – на серое небо, на голые деревья, на редких ворон, которые сидели на проводах и чистили перья. Иногда он переводил взгляд на Цукишиму – тот сидел прямо, смотрел перед собой, но Ямагучи знал, что он не слушает учителя. Просто ждёт звонка. Однажды, в середине декабря, пошёл снег. Большой, пушистый, который падал хлопьями и не таял даже на тёплых ладонях. Ямагучи стоял у школьного крыльца, смотрел, как белое покрывало затягивает асфальт, и не хотел уходить. Рядом, на ступеньку выше, стоял Цукишима. Они молчали. Снег падал на их волосы, плечи, рюкзаки. Ямагучи заметил, что у Кея на воротнике куртки прилипла снежинка – не таяла, держалась, переливалась на свету. Он хотел её сдуть, но не решился. Через десять минут подошла Ячи. Она была в ярко-красном шарфе, который мама купила ей на прошлой неделе. Увидела их, улыбнулась, но ничего не сказала – просто встала рядом и тоже стала смотреть на снег. Им было тепло втроём. Тихо. Хорошо. После нового года Ямагучи заметил, что Цукишима стал чаще смотреть на него. Не открыто – краем глаза, как бы случайно. Но Ямагучи чувствовал этот взгляд. Он знал, что если обернётся, Кей отвернётся. Поэтому не оборачивался. Они стали больше молчать. Раньше Ямагучи говорил, говорил, говорил – о школе, о фильмах, о музыке, о том, что конфеты «Хата» теперь не те, и вкус изменился. Цукишима слушал – или делал вид. Теперь Ямагучи тоже начал слушать. Слушать тишину. Хруст снега под ногами. Стук собственного сердца. Иногда ему казалось, что Цукишима хочет что-то сказать. Смотрит на него – и открывает рот. Но в последний момент отворачивается и уходит. Ямагучи не спрашивал. Боялся спугнуть. Он знал, что у Кея есть секрет. Что-то, о чём он молчит. Что-то, что заставляет его сжимать зубы, когда кто-то говорит о семье. Ямагучи не лез. Он просто был рядом. Январь выдался морозным. Температура опускалась до минус пятнадцати, и в школе было холодно – батареи грели плохо, и учителя разрешали не снимать куртки. Ямагучи сидел в своей толстовке, поверх которой надел старую отцовскую кофту – слишком большую, с длинными рукавами. Цукишима однажды заметил, что рукава закатаны в три слоя, и Ямагучи показалось, что Кей чуть улыбнулся. Или нет. Может, просто показалось. Однажды в конце января Ямагучи пришёл в школу и не нашёл Цукишиму на его месте. Он ждал весь день – на первой перемене, на второй, на большой. Кей не появился. Ямагучи не знал, куда идти, кого спросить. Он просто сидел и смотрел на пустой стул. На следующий день Цукишима пришёл. Сел на своё место. Не извинился, не объяснил. Просто достал из кармана шоколадку – тёмную, с высоким содержанием какао – и положил на парту перед Ямагучи. – Это мне? – спросил Ямагучи. – Нет, это жирафу, – ответил Цукишима, кивая на толстовку Тадаши с принтом жирафа. Ямагучи хихикнул и взял шоколадку. Она была холодной, твёрдой. Он спрятал её в карман, чтобы согреть. – С-спасибо, – сказал он. – Не за что, – ответил Цукишима и отвернулся к окну. За окном снова шёл снег. Большой, пушистый, белый. Ямагучи смотрел на него и думал о том, что, наверное, это и есть счастье – когда тебе дарят шоколадку и не ждут благодарности. Когда ты можешь просто сидеть рядом и молчать. Когда снег падает, а тебе не холодно – потому что рядом кто-то, кто согревает одним своим присутствием. К концу января их странная дружба – молчаливая, зыбкая, сотканная из взглядов и недомолвок – стала чем-то большим. Ямагучи уже не боялся подниматься на второй этаж, не боялся садиться рядом, не боялся, что Цукишима вдруг встанет и уйдёт. Он знал, что Кей не уйдёт. Или уйдёт, но вернётся. Они стали проводить время не только в школе. Однажды, в субботу, когда за окном мела метель и уроки отменили, Цукишима написал ему сообщение. Короткое: «Приходи. Адрес скину». Ямагучи прочитал его пять раз, переспросил: «Ты серьёзно?» Ответ был: «Не заставляй меня повторять». Он пришёл. С рюкзаком, в котором лежала пижама, сменная футболка, зубная щётка и пачка шоколадных конфет – горьких, с высоким содержанием какао. На пороге его встретила женщина – невысокая, с добрыми глазами и тёплой улыбкой, в которой пряталось что-то от самого Цукишимы и одновременно ничего. – Ты, наверное, Тадаши? – спросила она. – Кей много о тебе рассказывал. Ямагучи знал, что это неправда. Кей не рассказывал ни о ком. Но он кивнул и вежливо поздоровался, стараясь не заикаться. Получилось почти без запинок. Цукишима-сан – мама Кея – была именно такой, какой он её себе представлял: тёплой, заботливой, пахнущей свежей выпечкой и чем-то ещё, от чего хотелось закрыть глаза и улыбнуться. Она работала на полставки, но всё свободное время проводила на кухне, и её пироги знали все соседи. Ямагучи попробовал яблочный штрудель через десять минут после прихода – и чуть не заплакал. Не потому, что было стыдно, а потому, что дома так вкусно не пахло никогда. – Тебе нравится? – спросила она. – О-очень, – ответил он. – Ешь, не стесняйся. Ты слишком худой. Она погладила его по голове – и Ямагучи не отстранился. Только сжал зубы, чтобы не разреветься. В комнате Кея было чисто, тихо и очень лично. На стенах висели плакаты – не с поп-звёздами, а с динозаврами. Тираннозавр, раскрывший пасть, трицератопс с длинным костяным воротником, птеранодон в полёте над доисторическим морем. На полке стояли книги о космосе – потрёпанные, с загнутыми уголками, видно, что читали не раз. Рядом – стопка компакт-дисков с классической музыкой, Бах, Бетховен, Чайковский. Ямагучи заметил, что у Кея есть плеер – старый, с потёртым корпусом, который отец, наверное, передал ему или купил на распродаже. – Ты слушаешь классику? – спросил Ямагучи. – Иногда, – ответил Кей, не глядя на него. – А что? – Я тоже. Люблю... Шуберта. И Вивальди. – Времена года? – Да. Особенно... зиму. Цукишима ничего не сказал. Но на плеере заиграла «Зима» из «Времён года» – скрипки плакали, смычки скользили по струнам, и в комнате стало холодно и уютно одновременно. Разница в росте была заметна, когда они стояли рядом – Ямагучи едва доставал до плеча Кея. Полголовы, всего полголовы, а казалось – пропасть. Но когда они сидели, смотрели один фильм за другим – старые чёрно-белые комедии, которые любила мама Цукишимы, – пропасть исчезала. Ямагучи чувствовал тепло чужого плеча, слышал ровное дыхание и не хотел никуда уходить. Вечером пришёл Акитеру. Он ворвался в квартиру с морозным воздухом, смехом и пакетом с пончиками. Высокий, как и Кей, но совсем другой – открытый, громкий, с вечной улыбкой на лице и ямочками на щеках. Он сразу заметил Ямагучи, подошёл, протянул руку. – А ты, наверное, тот самый Тадаши! Кей о тебе много рассказывал! – Не рассказывал, – буркнул Кей из-за спины брата. – Рассказывал, – не смутился Акитеру. – Что ты умный, добрый и ешь слишком много конфет. – Я н-не... – начал Ямагучи. – Ты не заикаешься? – перебил Акитеру. – А Кей говорил, что заикаешься. – Н-немного, – ответил Ямагучи, краснея. – Мило, – улыбнулся Акитеру. – Вы как два кота – один чёрный, другой белый. Кей молчит, ты говоришь. Кей злится, ты улыбаешься. Идеальная пара, блин. Кей закатил глаза, но Ямагучи заметил, что он не злится. Просто делает вид. Акитеру сел рядом, включил какой-то глупый фильм ужасов, который Ямагучи смотреть не хотел, но из вежливости не ушёл. Через десять минут Кей выключил телевизор и сказал: «Не ной». Акитеру засмеялся, но спорить не стал. Достал из пакета пончик, откусил половину, протянул Ямагучи. – Держи. – С-спасибо. – Не за что. Ты теперь свой. Ямагучи не понял, что это значит. Но на душе стало тепло. Ночью они смотрели в окно. Звёзды были яркими, холодными, рассыпанными по небу, как сахарная пудра. Кей достал маленький телескоп – старенький, с потёртой трубой, который стоял на подоконнике и, казалось, никогда не использовался. – Смотри, – сказал он, наводя на какую-то точку. Ямагучи прильнул к окуляру. Увидел звёзды, которые стали ближе, как будто их можно было достать рукой. – Красиво, – прошептал он. – Это Сатурн, – сказал Кей. – Кольца видишь? – Д-да. – Он далеко. Очень далеко. – А т-ты хотел бы туда полететь? – Нет. Там холодно. – А я бы п-полетел. – Зачем? – Чтобы посмотреть. Своими глазами. Кей ничего не ответил. Но когда они легли спать – Ямагучи на полу, на футоне, Кей на кровати, – Ямагучи слышал, как Кей долго не засыпает. Ворочается, вздыхает. А потом тихо говорит: – Ямагучи? – М-мгм? – Спи. – Сплю. – Не врёшь? – Н-немного. Кей усмехнулся – почти беззвучно, но Ямагучи услышал. За стенкой мама мыла посуду и напевала какую-то мелодию. Акитеру, наверное, уже спал – или делал вид, потому что в его комнате было тихо. Ямагучи лежал на футоне, смотрел в потолок и думал, что, наверное, это и есть дом. Там, где пахнет выпечкой, где можно говорить, не заикаясь, и где кто-то смотрит на звёзды и не смеётся над твоей мечтой. Он не заметил, как уснул. Утром мама Цукишимы накормила их блинами со сметаной и ягодным вареньем. Ямагучи съел три порции, и она погладила его по голове. – Приходи ещё, – сказала она. – Всегда рады. – О-обязательно, – ответил Ямагучи. Кей стоял в дверях, смотрел на него поверх очков и молчал. Но когда Ямагучи проходил мимо, он сунул ему в карман куртки шоколадку. Тёмную, с высоким содержанием какао. – Не теряй, – сказал он. – Не потеряю, – ответил Ямагучи. На улице мела метель, но ему было тепло. Он шёл домой, сжимая в руке шоколадку, и улыбался. *** Весна пришла в Мияги неожиданно – за одну неделю снег растаял, обнажив мокрую, чёрную землю, и воздух наполнился запахом влаги и прелых листьев. Март был сырым, с затяжными дождями, которые барабанили по крышам и заставляли людей сидеть по домам. Ямагучи это не мешало – он любил дождь, любил смотреть, как капли стекают по стеклу, и слушать, как они стучат по подоконнику. Телефон появился у него в конце марта. Мать пришла домой под утро, пьяная, с чужим телефоном в руке. Как он оказался у неё – не помнила. Ямагучи не стал спрашивать. Он просто взял аппарат, вытер его влажной тряпкой, поставил на зарядку. Телефон был старым, с треснутым экраном и царапинами на корпусе, но работал. Камера – неважная, но снимала. Ямагучи начал фотографировать всё подряд. Лужи после дождя, в которых отражалось небо. Бездомных кошек, греющихся на весеннем солнце. Свои руки – тёмную кожу, веснушки, которые становились всё ярче с каждым днём. Он фотографировал закаты, облака, первые почки на деревьях. А когда зацвела сакура – не мог остановиться. Сакура в том году распустилась рано. В начале апреля, когда ещё было холодно по утрам, но днём солнце пригревало так, что хотелось снять куртку. Ямагучи ходил в парк после школы, поднимал телефон к небу и щёлкал, щёлкал, щёлкал. Розовые лепестки падали на плечи, на волосы, на экран, и казалось, что весь мир стал нежным и хрупким. Он показывал фотографии Цукишиме – сидели на подоконнике, и Ямагучи листал галерею, комментируя каждый снимок. Кей молчал. Иногда кивал. Иногда говорил «м-м». Но смотрел внимательно, и Ямагучи этого хватало. Однажды в начале апреля, когда сакура была в самом разгаре, они вышли в парк вместе. Ямагучи фотографировал, а Цукишима стоял под деревом, задрав голову, и смотрел на розовое облако. В воздухе кружились лепестки, падали на его волосы, на очки, на плечи. Кей чихнул. Потом ещё раз. Потом начал чесать глаза. – У т-тебя аллергия? – спросил Ямагучи. – Похоже на то, – ответил Кей, шмыгая носом. Ямагучи убрал телефон в карман. Снял с себя куртку, накинул на плечи Цукишимы – тот не сопротивлялся. Они пошли домой. Молча. Лепестки сакуры падали на землю, кружились в воздухе, и Ямагучи хотелось заплакать – не от грусти, от красоты. Кей чихал всю дорогу. Глаза у него покраснели, и он то и дело снимал очки, чтобы протереть стёкла. Ямагучи смотрел на него и думал о том, как несправедливо устроен мир. Кто-то наслаждается весной, а кто-то не может даже подойти к цветущему дереву. Дома у Цукишимы мама дала Кею таблетки от аллергии, уложила на диван, накрыла пледом. Ямагучи сидел рядом, сжимая в руке телефон, и не знал, что делать. – Можешь снимать, – сказал Кей, не открывая глаз. – Я не против. – Не хочу. – Почему? – Потому что сейчас... не красиво. – А когда красиво? – Когда ты не чихаешь. Кей усмехнулся. Чихнул. Усмехнулся снова. Ямагучи вдруг понял, что он не заикается. Совсем. Ни в одной фразе. С того самого момента, как они вышли из парка. Слова лились ровно, без запинок, как лепестки сакуры – легко и свободно. – Знаешь, – сказал он, – я т-тебя... я тебя... я тебя люблю. Сказал и испугался. Замер, не дыша. Кей открыл глаза. Посмотрел на него долгим, странным взглядом. Не злым, не весёлым – просто долгим. – Я знаю, – ответил он и закрыл глаза. Ямагучи смотрел на его лицо – бледное, с красными глазами, со следами от очков на переносице. На веснушки – да, у Кея тоже были веснушки, только бледные, почти незаметные. На родинку под левым глазом, которую он никогда не замечал раньше. Слёзы потекли сами. Не от обиды, не от боли – от переполняющих чувств. От того, что его приняли. От того, что не прогнали. От того, что просто сказали «я знаю» и не потребовали ничего взамен. Он плакал тихо, как умел – беззвучно, опустив голову, пряча лицо в ладонях. Кей не утешал. Но, когда Ямагучи поднял глаза, увидел, что Кей смотрит на него. Не отворачивается. – Не плачь, – сказал он. – П-почему? – Потому что сакура уже отцвела. Ямагучи не понял, что это значит. Но улыбнулся. Сквозь слёзы. За окном падали последние розовые лепестки. Весна уходила, уступая место лету. А они оставались – двое, которые не умели говорить о важном, но как-то умудрялись понимать друг друга без слов. В тот вечер Ямагучи впервые поцеловал Кея в щёку. Быстро, легко, как падающий лепесток. Кей не отстранился. Только очки поправил. – Можно ещё? – спросил Ямагучи. – Попробуй, – ответил Кей. Ямагучи поцеловал снова. В уголок губ. В нос. В закрытый глаз. – Е-ещё? – Хватит. Но когда Ямагучи отодвинулся, Кей сам коснулся губами его лба. Коротко, почти по-детски. – Теперь хватит, – повторил он. Ямагучи кивнул. Они сидели на диване, укрытые одним пледом, и смотрели, как за окном темнеет небо. Где-то вдалеке громыхал первый весенний гром, предвещая тёплые дожди. – Кей, – сказал Ямагучи. – Мгм. – Я б-буду рядом. – Я знаю. И это было важнее всех «люблю», которые они никогда не говорили. С того вечера, когда лепестки сакуры кружились в воздухе, а Кей прижимался спиной к маминому дивану и чихал от аллергии, между ними что-то изменилось. Но это «что-то» нельзя было назвать ни дружбой, ни отношениями. Они не говорили о статусах, не держались за руки на переменах, не сидели в телефонах с сердечками. Всё осталось как прежде: Ямагучи приходил на второй этаж, садился справа, клал на парту шоколадку или конфету. Кей убирал её в карман. Иногда ел тут же, морщась, если попадалась слишком сладкая. Но появились вещи, которых раньше не было. Кей начал ждать его. Раньше он сидел на своём месте и просто смотрел в окно. Теперь он иногда оборачивался, когда слышал шаги на лестнице. Не всегда – но Ямагучи замечал. Он замечал всё. Они стали больше молчать. И это молчание было другим – не неловким, не пустым. Оно было полным, как чашка чая, которую пьёшь маленькими глотками, чтобы не обжечься. Ямагучи больше не боялся, что Кей встанет и уйдёт. Он знал – не уйдёт. Или уйдёт, но вернётся. Ямагучи по-прежнему заикался, но только когда волновался или говорил слишком быстро. С Кеем он почти не заикался. Голос его стал ровнее, увереннее. Даже одноклассники заметили – правда, никто не спрашивал почему. Кожа его стала темнее. Лето приближалось, и солнце щедро делилось теплом, оставляя на лице, шее, руках золотистый загар. Веснушки рассыпались ещё гуще – теперь не только на щеках и носу, но на плечах, на руках, даже на коленях. Ямагучи стеснялся их поначалу, но Кей однажды сказал: «Похоже на карту звёздного неба». Ямагучи тогда не нашёлся, что ответить, но улыбался весь день. Летом они не виделись. Школа закрылась, и Ямагучи остался дома, помогать матери, которая теперь пила через день, а иногда и каждый день. Он мыл полы, ходил в магазин, варил себе рис. В свободное время рассматривал фотографии на телефоне – тот самый, чужой, подаренный судьбой. Там были сакура, лужи, кошки, облака. И Кей – на нескольких снимках, всегда не глядя в камеру. Ямагучи снимал его украдкой, когда тот смотрел в окно или читал книгу. Кей делал вид, что не замечает. В конце августа, за день до начала школы, Ямагучи получил сообщение. Короткое: «Не потерялся?» Он ответил: «Нет». И улыбался до самого вечера. Осенью они снова сидели на подоконнике. Кей слушал классическую музыку в наушниках, и Ямагучи было обидно, что он не слышит его вопросов. Но потом Кей вынул один наушник и протянул ему. Молча. Ямагучи вставил наушник в ухо. Играл Шуберт – «Аве Мария». Они слушали вдвоём, глядя, как за окном кружатся жёлтые листья. Однажды, в октябре, Кей подарил ему брелок. Маленький, пластиковый – трицератопс с длинными рогами и широким воротником. Он положил его на парту перед Ямагучи, не глядя, и сказал: «Динозавры вымирают. Этот пусть живёт у тебя». Ямагучи взял брелок, повертел в пальцах. Пластик был тёплым – Кей держал его в руке. – П-почему он? – спросил Ямагучи. – Потому что у него защитный воротник, – ответил Кей. – Как у тебя – толстовка. Ямагучи не понял, но спрятал брелок в карман. С тех пор он носил его с собой всегда. Иногда доставал, гладил шершавый пластик и вспоминал, как Кей сказал «динозавры вымирают» – и улыбался. Они не встречались. Не держались за руки. Не говорили «люблю» каждый день. Но Ямагучи знал, что если он не придёт на перемену, Кей будет ждать. Если он заболеет, Кей найдёт способ узнать, как он себя чувствует – спросит у Ячи или у классного руководителя, хотя ненавидит разговоры с учителями. А однажды, когда Ямагучи не было в школе три дня (мать слегла с температурой, и он боялся оставить её одну), Кей пришёл к нему домой. Сам. Нашёл адрес в документах, поднялся на пятый этаж, постучал. Ямагучи открыл – заспанный, в старой отцовской кофте. Кей протянул ему пакет с апельсинами и шоколадкой. – Тебе нужно есть, – сказал он. – Я ем. – Оно и видно... ты святым духом питаешься? Они просидели час – Кей на краю продавленного дивана, Ямагучи на полу, прислонившись к его коленям. Молчали. Пили чай из одной кружки. Когда Кей ушёл, на подушке остался фантик от шоколадки и маленькая записка: «Не болей». Ямагучи спрятал её в коробку, где уже лежали другие – от Ячи, от мамы (когда она была трезвой), от отца. Теперь там было и что-то от Кея. Осень сменилась зимой. Они снова смотрели на звёзды, слушали классику, жевали тёмный шоколад. Ямагучи иногда задерживался после уроков, и Кей ждал его на крыльце – в чёрной куртке, с красным шарфом, который связала его мама. Они шли домой вместе – не каждый день, но часто. Расставались на перекрёстке. Кей поворачивал налево, Ямагучи – направо. Иногда, оглянувшись, Ямагучи видел, что Кей стоит и смотрит ему вслед. Тогда он махал рукой. Кей кивал – и уходил. Ямагучи не знал, как это называется. Любовь? Дружба? Привычка? Может, всё вместе. Он не искал слов. Ему было достаточно того, что есть. Однажды, в декабре, когда они сидели у окна и смотрели на первый снег, Ямагучи спросил: – Кей, а т-ты... чего боишься? Кей подумал. Долго. – Боюсь, – ответил он. – Ч-чего? – Что ты перестанешь приходить. Ямагучи взял его за руку. Сжал пальцы. Кей не отдёрнул. – Никогда, – сказал Ямагучи. – Обещаешь? – Обещаю. За окном падал снег. Большой, пушистый, белый. Они сидели рядом и смотрели, как он укрывает землю, и им было тепло. Не от шарфа и не от батарей. От того, что они – вместе.

***

Прошло несколько лет. Детство осталось где-то позади, за линией горизонта, за теми днями, когда конфеты «Хата» казались главной радостью, а осенние листья – бесконечным чудом. Теперь Ямагучи ходил в старшую школу, сидел за партой у окна и редко поднимал руку, даже когда знал ответ. Он стал выше – почти догнал Кея, но всё равно не доставал до его макушки. Полголовы, как и раньше, – пропасть, которую не измерить в сантиметрах. Он похудел. Не потому, что не ел – ел, даже много, когда удавалось. Но тело не слушалось, вес уходил, оставаясь где-то там, за гранью, которую он сам для себя установил. Веснушки теперь покрывали всё тело – плечи, руки, спину, даже колени. В зеркале он казался себе картой созвездий, которую никто не умеет читать. Кожа стала темнее – лето, солнце, долгие прогулки в одиночестве сделали своё дело. Он выглядел старше своих лет, но внутри всё ещё был тем испуганным мальчиком, который заикался у доски и боялся поднять глаза. Селфхарм. Он начал в двенадцать, бросил на год, когда появилась Ячи. Потом начал снова – тихо, незаметно, в те ночи, когда мать пила и кричала, а отец не возвращался с работы, потому что его уже не было. Он резал себя не от отчаяния – скорее от привычки. Лезвие стало продолжением руки, как карандаш или зубная щётка. Он знал, что это неправильно. Знал, что надо остановиться. Но останавливаться было страшнее, чем резать. Шрамы покрывали предплечья, прятались под рукавами толстовки. Старые – бледные, почти незаметные. Новые – красные, воспалённые, которые он старательно маскировал бинтами, когда шёл в школу. Кей не спрашивал. Но Ямагучи знал, что он видит. Кей видел всё. Цукишима тоже изменился. Он отстриг волосы – не коротко, но так, чтобы не лезли в глаза. Теперь они падали на лоб, и он часто поправлял их, особенно когда нервничал. Очки сменил на такие же – квадратные, в тонкой оправе, – потому что зрение стало хуже. Он сидел за компьютером допоздна, читал, смотрел фильмы, и глаза уставали. Иногда он снимал очки, и Ямагучи видел его лицо – уставшее, с морщинками вокруг глаз, которые не вязались с его возрастом. Кей тоже похудел. И вырос – всё ещё выше Ямагучи, всё ещё тот самый длинный, нескладный подросток, который превращался во взрослого. Но в нём что-то сломалось в последние годы. Ямагучи не знал, что именно, и не спрашивал. Они по-прежнему встречались на переменах. Кей сидел на подоконнике, смотрел в окно. Ямагучи садился рядом, доставал из кармана шоколадку – горькую, с высоким содержанием какао – и клал на колено Кею. Тот убирал её в карман. Иногда говорил «спасибо». Иногда молчал. Они не держались за руки. Не обнимались. Не говорили о чувствах. Но когда Ямагучи не приходил – а он иногда пропадал на несколько дней, потому что было плохо, очень плохо, и он не мог видеть никого, даже Кея, – Кей находил его. Приходил к нему домой, стучал в дверь, звонил в звонок. Ямагучи не открывал. Кей стоял под дверью и ждал. Молча. Иногда час, иногда два. А потом уходил. На следующее утро в кармане Ямагучи оказывалась шоколадка и записка: «Не смей умирать». Он не умирал. Но и не жил. Просто существовал, как дерево зимой – без листьев, без цвета, без надежды на весну. В ноябре, когда Ямагучи исполнилось семнадцать, Кей пришёл к нему с тортом. Вишнёвым, с кремом, с сахарной пудрой. Они сидели на кухне, ели торт, пили чай из одной кружки. Мать была в своей комнате – спала или делала вид, что спит. Не мешала. – Ты изменился, – сказал Кей. – К-как? – Стал выше. И худее. – Я в-всегда был худым. – Но теперь – больше. Ямагучи не ответил. Доел торт, вытер губы. Кей смотрел на него поверх очков – спокойно, безжалостно, как учитель на двоечника. – Руки покажи, – вдруг сказал он. – З-зачем? – Покажи. Ямагучи замер. Потом медленно, очень медленно закатал рукав. Предплечье было покрыто шрамами – старыми, белыми, и свежими, красными, ещё не зажившими. Кей смотрел на них, не моргая. Не отворачивался. – Долго? – спросил он. – П-пять лет. – Почему не бросил? – П-пытался. Не п-получается. – Плохо пытался. Ямагучи опустил голову. Ему было стыдно, но не перед Кеем. Перед собой. – Знаешь, что я думаю? – сказал Кей. – Что? – Это выход для слабаков. Те, кто режет себя, не умеют справляться с болью по-другому. Они выбирают лёгкий путь – причинить себе страдание, чтобы заглушить другое. Ямагучи сжал зубы. – Т-ты не понимаешь, – прошептал он. – Понимаю, – ответил Кей. – Я видел тебя на уроках, на переменах, дома. Я знаю, что твоя мать пьёт, что у тебя нет отца, что в школе тебя травят. Это дерьмово. Но резать себя – не выход. – А что в-выход? – Жить. Назло всем. Ямагучи поднял голову. В глазах стояли слёзы, но он не плакал. – Ты с-сам... разве не хотел? – Хотел, – признался Кей. – Иногда. Но я сильнее. Он встал, подошёл к шкафчику, где Ямагучи держал аптечку. Достал бинты, перекись, пластырь. Вернулся, сел напротив. – Давай руку. Ямагучи протянул. Кей взял его запястье – холодными, сухими пальцами – и начал перевязывать. Молча, аккуратно, как делал это уже много раз. Потому что Ямагучи не всегда мог справиться сам. – Откуда т-ты умеешь? – спросил Ямагучи. – Интернет, – коротко ответил Кей. – И ты не первый, кому я перевязываю раны. – А к-кому ещё? – Неважно. Он закончил, закрепил бинт пластырем, отпустил руку. – В следующий раз, когда захочешь порезать себя, позвони мне. – А если я н-не захочу звонить? – Тогда я приду сам и перевяжу. Но лучше, если ты позвонишь. Ямагучи смотрел на свои руки – забинтованные, аккуратные, как подарок, который кто-то упаковал и положил под ёлку. – Т-ты злой, – сказал он. – Нет. Просто устал от твоих глупостей. – А п-почему ты тогда... помогаешь? Кей помолчал. Поправил очки. – Потому что ты мой друг, – сказал он. – Даже если ты слабак. Ямагучи почти улыбнулся. – С-спасибо, – сказал он. – Не за что. Они сидели на кухне, слушали, как капает вода из крана, и смотрели на забинтованные руки. – Кей, – сказал Ямагучи. – Мгм. – Я п-постараюсь. – Постарайся. – А если не получится? – Тогда я приду и помогу. – Обещаешь? – Обещаю, – сказал Кей. Они не заключали пактов, не подписывали бумаг, не клялись на крови. Просто сидели и слушали дождь. А потом Кей встал, надел куртку, поправил очки. – Завтра у ворот, – сказал он. – Угу. – Приходи. – П-приду. Кей ушёл. Ямагучи остался один, смотреть на остывший чай и пустую тарелку из-под торта. Он думал о том, что Кей – сильный. Что он никогда не жаловался, не плакал, не просил помощи. Что он держал всё в себе, как старый сундук, который никто не открывал. И что, наверное, это было тяжелее, чем резать себя. Но Кей не жаловался. И Ямагучи не жаловался вслух. Только сидел, сжимая в руке бинт, и слушал дождь.