Маска вседозволенности

Фургон «Карасуно» – старый, видавший виды, с облезшей краской по бокам и запахом бензина внутри – трясся на каждой кочке. Его арендовали для перевозки корма и хозяйственных мелочей, но сегодня он вёз людей. Живых. Уставших. Почти сломанных. Внутри было темно – света не включали, чтобы не привлекать внимание. Только редкие фонари снаружи выхватывали из мрака то чьё-то лицо, то чью-то руку, то блеск металлического ошейника на шее Нишинои. Асахи сидел у задней двери, прижимая к себе Ямагучи. Тот был без сознания – голова откинута назад, рот приоткрыт, дыхание поверхностное, частое. Асахи держал его за запястье, проверяя пульс, и иногда поправлял сползшее одеяло. Пальцы его были холодными, но он не выпускал чужую руку. Рядом, свернувшись калачиком в углу, лежал Нишиноя. Он не спал – глаза его блестели в темноте, жёлтые, настороженные. Новый пирсинг в брови сверкнул, когда фургон проехал под фонарём. Оранжевая футболка его выцвела до бледно-персикового, чёрная безрукавка задралась, открывая впалый живот. Он то и дело принюхивался, поводил носом, будто ждал погони. – Не спишь? – тихо спросил Асахи. – Не могу, – так же тихо ответил Нишиноя. – Воняет. И трясёт. – Это дорога. – Это дерьмо, а не дорога. Он зарычал – низко, протяжно, но без злобы. Просто от усталости. Напротив, у самой кабины, сидели Хината и Кагеяма. Хината прижимал к груди пакет с перевязочными материалами – Асахи дал, чтобы не болтались. Кагеяма сжимал в руке телефон, хотя связи всё равно не было. Оба молчали – что для них было редкостью. Только иногда Хината вздыхал, и Кагеяма косился на него, проверяя, не плачет ли. – Ты как? – спросил Кагеяма наконец. – Нормально, – ответил Хината, но голос его дрогнул. – Врёшь. – Немного, – признался он и шмыгнул носом. – Просто страшно было. Когда он упал. Когда кровь. Я думал, он умер. – Не умер. – Знаю. Но думал. За их спиной, ближе к левому борту, сидели Мадока и Хитока. Мать обнимала дочь, прижимала её к себе, и Хитока прятала лицо у неё на плече. Мадока гладила её по голове – светлым, спутанным волосам – и что-то шептала. Не слова – скорее звуки, колыбельную без мотива. – Всё прошло, – шептала она. – Всё прошло. Мы едем домой. – Это не дом, – тихо ответила Хитока. – Будет домом. Если захотим. Хитока не ответила. Только крепче прижалась к матери. В самом конце фургона, у дверей, пристроились Танака и Энношита. Танака сидел на перевёрнутом ящике из-под корма, вытянув длинные ноги, и смотрел в потолок. Энношита стоял рядом, держась за поручень, и иногда бросал короткие взгляды в смотровое окошко. – Долго ещё? – спросил Танака. – Час, – ответил Энношита. – Если не будет пробок. – А если будут? – Тогда больше. – Бля, – выдохнул Танака и потёр лицо ладонями. – Я хочу спать. И есть. И в душ. – Потерпи. – Я потерплю. Но убью того, кто сказал, что это будет быстро. – Сам сказал. – А, ну тогда никого не убью, – Танака зевнул, чуть не сломав челюсть. – Просто пожалуюсь. Энношита усмехнулся – уголками губ, без звука. В кабине фургона, за металлической перегородкой, сидели Дайчи и Киношита. Дайчи вёл – спокойно, уверенно, но пальцы его сжимали руль так, что костяшки белели. Киношита рядом листал карту на телефоне, проверял маршрут. – Всё чисто, – сказал он. – Хвостов нет. – Хорошо, – ответил Дайчи. – Как они там? – Живы. Успокаиваются. – А тот парень? Ямагучи? – Асахи с ним. Сказал, что пульс стабильный. – Повезло ему, – тихо сказал Киношита. – Что вытащили. – Не повезло, – поправил Дайчи. – Мы пришли. Сами. Киношита промолчал. Только покосился на зеркало заднего вида, где в темноте угадывались силуэты тех, кто спал или молчал. Фургон трясся, подпрыгивал на выбоинах, скрипел всеми своими старыми железками. Но внутри было почти тихо. Только редкие всхлипы Хитоки, только бормотание Нишинои, только шорох одежды. В другом салоне было тихо. Слишком тихо. Только шуршали шины по мокрому асфальту и иногда, когда машина проезжала по неровностям, что-то тихо позвякивало в бардачке. Цукишима смотрел в окно. На тёмные поля, на редкие огни домов, на собственное отражение в стекле – бледное, с красными глазами, с очками, которые сползли набок. Он не поправлял их. Ему было всё равно. Сугавара вёл машину спокойно, не превышая скорость, но и не тащился. Время от времени он бросал быстрые взгляды на пассажира – оценивал, проверял, не собирается ли тот делать глупости. – Ты так и будешь молчать? – спросил он наконец. – А что говорить? – голос Цукишимы был сухим, безжизненным. – Ну, например: «Спасибо, что спасли моего друга». – Я не просил. – А надо было. Цукишима повернул голову. Посмотрел на Сугавару – на его профиль, на пепельные волосы, на руки, которые держали руль уверенно, по-взрослому. – Вы рисковали, – сказал он. – Зачем? – Затем, что он человек. А не товар. – Для вас он товар. Вы сами говорили. – Мы говорили много чего, – Сугавара вздохнул. – Но иногда слова – это просто слова. А дела – это дела. Он помолчал. – Ты не виноват, что влюбился в него. Цукишима дёрнулся. – Я не... – Не ври, – перебил Сугавара. – И себе врёшь, и мне. И ему врёшь. Всю жизнь врал. Но сейчас – не время для вранья. – Я не вру. – Тогда скажи правду. – Какую? – Что ты боишься за него. Что ты хочешь, чтобы он жил. Что ты готов на всё, чтобы его спасти. Даже если для этого придётся пожертвовать собой. Цукишима замолчал. Смотрел в окно, на убегающие назад огни. – Он не простит меня, – сказал он наконец. – Не простит, – согласился Сугавара. – Но ты можешь попробовать. – Зачем? – Затем, что если не попробуешь – ты никогда себе этого не простишь. Цукишима сжал кулаки. Ногти впились в ладони. – Я не умею просить прощения. – Научишься, – сказал Сугавара. – Время есть. Они замолчали. Впереди показались огни отеля «Карасуно». – Суга-сан, – сказал Цукишима. – Мгм? – Спасибо. – Не за что, – ответил Сугавара. – И не надо. Просто будь человеком. Хотя бы раз. Машина шла ровно, как корабль по спокойному морю. За окнами мелькали редкие фонари, их жёлтый свет на секунду заливал салон и тут же исчезал, оставляя после себя только тени – длинные, дрожащие, похожие на пальцы, которые тянулись к сидящим внутри. Асфальт был мокрым после недавнего дождя, и шины шуршали по нему тихо, почти ласково, как будто сама дорога хотела убаюкать, успокоить, заставить забыть. Сугавара вёл машину не спеша, держа скорость ровно настолько, чтобы не привлекать внимания полицейских радаров. Его руки лежали на руле спокойно, уверенно – пальцы не дрожали, не сжимались в судороге. Он казался расслабленным, но это было не так. Просто он умел прятать усталость за маской внешнего спокойствия. Умел дышать ровно, даже когда внутри всё кипело. Умел смотреть на дорогу, даже когда хотелось закрыть глаза и никогда не открывать их снова. Цукишима сидел на пассажирском кресле, сжавшись в комок. Он не откинулся на спинку – сидел прямо, напряжённо, как натянутая струна. Руки его лежали на коленях, пальцы были сплетены в замок, и он то и дело сжимал их так, что костяшки белели. Очки сползли набок – он не поправлял их. Волосы торчали в разные стороны, на щеке – грязное пятно, которого он не замечал. Или не хотел замечать. В салоне было тихо. Радио молчало. Только шум шин и редкие, далёкие сигналы встречных машин. Сугавара молчал. Долго. Очень долго. Он давал Цукишиме время прийти в себя – или не приходить, как получится. Он не торопил, не спрашивал, не лез с советами. Просто вёл машину и ждал. – Ты в порядке? – спросил он после долгой молчанки. Голос его был тихим, почти шёпотом. Он не обернулся – смотрел на дорогу, но в зеркале заднего вида заметил, как Цукишима дёрнулся, будто его ударили. – Нет, – ответил Кей. Слово вышло коротким, рубленым, как удар топора. В нём не было злости – только пустота. Только усталость. Только понимание того, что «нормально» уже не будет никогда. – Что болит? – спросил Сугавара. – Всё. Цукишима не врал. Голова раскалывалась – пульсирующая боль засела где-то в затылке и не отпускала. Плечи ломило, спина затекла от напряжения, пальцы онемели. Но это было не главное. Главное болело где-то внутри – там, где нет мышц и костей. Там, где не достанет ни один врач. Сугавара кивнул. Медленно, будто ожидал этого ответа. – Голова? – переспросил он. – Да, – выдохнул Цукишима. – Руки? – Тоже. – Сердце? Цукишима повернул голову. Посмотрел на Сугавару впервые за весь разговор – на его профиль, освещённый тусклым светом приборной панели. Серые волосы, родинка под левым глазом, спокойные, уверенные руки, лежащие на руле. Он вдруг подумал, что этот человек – пекарь. Пекарь, который месит тесто, печёт пирожные, нарезает штрудель. И при этом он здесь, в этой машине, везёт его, предателя, спасать того, кого он сам едва не убил. – А вы психолог? – спросил Цукишима. В голосе проскользнула горечь – не злая, скорее усталая. – Нет, я пекарь, – ответил Сугавара. В его голосе не было обиды. Только тёплая, почти грустная усмешка. – Но пекари тоже умеют слушать. Мы привыкли работать с тестом, а тесто не говорит. Зато оно чувствует. Если переборщишь с мукой – будет твердым. Недодержишь – расползётся. Так и с людьми. Каждому нужно своё время и своё тепло. – Я не хочу говорить, – сказал Цукишима. – А я не прошу. Я просто спросил. Сугавара снова замолчал. В салоне повисла тишина – не та, давящая, от которой хочется закричать, а та, уютная, почти домашняя. Как в пекарне, когда тесто подходит, а на плите закипает чайник. Цукишима смотрел в окно. На пролетающие мимо поля, на тёмные силуэты деревьев, на редкие огни домов, которые мелькали и исчезали, не успевая согреть. Он думал о том, что никогда не замечал, как красива ночная дорога. Как спокойно. Как пусто. – Он жив? – спросил он через минуту. Или через час. Время потеряло смысл. – Кто? Ямагучи? – переспросил Сугавара. – Да. – Жив. Асахи сказал, что дышит ровно. Потери крови неопасные. Цукишима выдохнул – медленно, шумно, как будто выпускал из лёгких весь воздух, который копился внутри с самого начала этой ночи. – А плечо? – спросил он. – Зашьют. В отеле. – А голова? – Цела. – А... – Всё будет хорошо, – перебил Сугавара. Голос его стал твёрже, но не жёстче. – Поверь. Мы не дадим ему умереть. – Вы не дадите, – тихо сказал Цукишима. – А я? – А ты – будешь рядом. Или нет. Это твой выбор. Цукишима сжал пальцы. Костяшки побелели. – Ты его ненавидишь? – спросил Сугавара. – Кого? – Себя. Тишина. Такая плотная, что можно было пощупать. – Ненавижу, – сказал Цукишима. Слово вырвалось само, без контроля, как крик, который сдерживали слишком долго. – Это нормально, – ответил Сугавара. – Нормально? – Кей повернул голову, посмотрел на него почти с вызовом. – Нормально – ненавидеть себя за то, что ты едва не убил единственного друга? – Нормально – чувствовать. Ненависть, стыд, боль – это всё нормально. Плохо, когда ты ничего не чувствуешь. Когда тебе всё равно. А тебе – не всё равно. Значит, ты не монстр. – А кто я? – Человек, который ошибся, – сказал Сугавара. – Но теперь пытается исправить. Цукишима отвернулся к окну. За стеклом тянулась тьма. Бесконечная, глубокая, как его собственная вина. – Я устал, – сказал он. – Знаю. – Я хочу спать. – Поспи. – Не могу. – Тогда просто сиди и молчи. Сугавара не повышал голоса. Не утешал, не уговаривал. Просто был рядом. И этого, наверное, было достаточно. Цукишима закрыл глаза. Он не спал – просто лежал с закрытыми веками, слушал, как шуршат шины, и считал удары собственного сердца. За окном мелькнула вывеска отеля «Карасуно» – оранжевая, яркая, такая родная. Через пять минут они будут на месте. Сугавара сбавил скорость, повернул на подъездную дорожку. – Кей, – позвал он тихо. – Мгм. – Ты справишься. – Не уверен. – А я уверен. Машина остановилась у входа. Сугавара заглушил двигатель и посмотрел на Цукишиму. Тот не открывал глаз. – Выходим, – сказал он. – Сейчас. – Ждать не будем. – Знаю. Кей выдохнул, отстегнул ремень и вылез из машины. Ноги не слушались – он покачнулся, упёрся ладонью в дверь, чтобы не упасть. Очки сползли набок, он поправил их дрожащими пальцами. Сугавара вышел следом, откинул воротник куртки. Ночной ветер пах дождём и осенними листьями. – Иди в холл, – сказал он. – Там тепло. И не смотри на него. – На кого? – не понял Цукишима. – На Ямагучи. Цукишима поднял голову. Там, у чёрного входа, из грузового фургона выходили люди. Асахи – огромный, с длинными волосами, собранными в растрёпанный пучок – нёс Ямагучи на руках, как ребёнка. Тот был без сознания – голова откинута назад, тёмные волосы свисают до земли, руки безвольно болтаются в такт шагам. Но он шевелил губами. Что-то шептал. Бредил. – Цукки... – донеслось до Кея. – Цукки, зачем... зачем ты... Цукишима отвернулся. – Не могу, – прошептал он. – Можешь, – повторил Сугавара. – Иди в холл. Кей пошёл. Шатаясь, держась за стену, не глядя по сторонам. Очки запотели – он снял их, протёр, надел снова. Всё равно ничего не видел. Слёзы застилали глаза. Он вошёл в отель. Тепло ударило в лицо, смешанное с запахом ванили, корицы и свежезаваренного чая. За стойкой ресепшена стоял Танака. – Э, очкастый, – сказал он. – Ты чего такой кислый? Дождь на улице, а ты как будто весь мир похоронил. Цукишима не ответил. Прошёл мимо, не глядя, и рухнул на диван в углу холла. Сжал голову руками. Замер. Танака посмотрел на него, потом на дверь, откуда должны были появиться остальные. – Ну и дела, – сказал он себе. – Сможешь стоять? – спросил Асахи. Ямагучи открыл глаза. Мутные, затуманенные болью и страхом, они блуждали по сторонам, не фокусируясь. – Ц-Цукки... – прошептал он, запнувшись на первой букве. – Цукишима в отеле. Ты его увидишь позже. – Он... он п-п-предал... меня, – выдохнул Ямагучи, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из глубокого колодца. – Знаю. – Я ему в-в-верил... – Знаю. – А он... он... – Ямагучи не договорил. Ноги подкосились, он начал оседать на землю, и Асахи подхватил его под мышки, снова поставил на ноги. – Не падай. Мы почти пришли. – Н-не м-могу... идти, – голос его дрожал, заикание становилось сильнее от усталости. – Понесу. Асахи подхватил его на руки, легко, почти невесомо, и понёс к чёрному входу. Следом шли Хината и Кагеяма. Хината был красным, запыхавшимся, но довольным. Кагеяма – бледным, сосредоточенным, с каменным лицом. – Мы сделали это! – радовался Хината. – Мы чуть не умерли, – поправил Кагеяма. – Но не умерли! – Пока нет. – Хватит каркать! – Не каркаю, а констатирую факт. – ЗАТКНИСЬ! – САМ ЗАТКНИСЬ! За ними шли Мадока и Хитока. Мать обнимала дочь за плечи, прижимала к себе, как будто боялась, что Хитоку снова заберут. Хитока была бледной, заплаканной, но улыбалась. – Мы дома, – сказала она. – Дома, – ответила Мадока. – Наконец-то. Замыкали процессию Дайчи и Энношита. Дайчи был спокоен, но напряжён – он то и дело оглядывался, проверял, нет ли хвоста. Энношита – молчалив, сосредоточен, но уголки его губ чуть подрагивали: он улыбался. – Хорошо, – сказал он. – Все живы. – Почти, – ответил Дайчи. – Кто почти? – Цукишима. Он не жив. Он существует. – Это уже что-то. Они вошли в отель. В холле было тепло, светло и пахло едой. Киношита и Нарита уже подготовили всё – на длинном столе стояли чайники с травяным чаем, тарелки с печеньем, бутерброды, маленькие булочки с корицей. В углу, у камина, лежали свежие пледы и подушки. – Проходите, – сказал Киношита, раскладывая салфетки. – Чай горячий. Печенье с шоколадом. – И с вишней, – добавил Нарита, поправляя стопку чистых полотенец. Танака отошёл от стойки, подошёл к Асахи. – Живой? – спросил он, кивая на Ямагучи. – Пока да, – ответил Асахи. – А чего он бормочет? – Бредит. – О чём? – О предательстве. Танака помолчал, посмотрел на Цукишиму, который сидел в углу, сжав голову руками, и не поднимал глаз. – Понятно, – сказал он. – Клади его на диван. Я принесу плед. Асахи осторожно опустил Ямагучи на мягкий диван у камина. Тот застонал, открыл глаза – мутные, ничего не видящие – и снова закрыл. – Ц-Цукки... – прошептал он. – Ц-Цукки... з-зачем... – Не надо, – сказал Асахи, укрывая его пледом. – Отдыхай. – Не хочу... отдыхать. – голос Ямагучи прервался, он сглотнул. – Х-хочу... домой. – Ты дома. В отеле. – Это не... дом. – Он замотал головой, и каждое слово давалось ему с мукой. – Д-дом там... г-где... Ц-Цукки. Но он... п-п-предал. Асахи не ответил. Он поправил подушку, погладил Ямагучи по голове и отошёл. Асахи сидел на диване у камина, прислонившись спиной к мягкой спинке. Рядом, на подушках, лежал Ямагучи – бледный, с закрытыми глазами, с повязкой на плече и запястьях. Он дрожал – мелко, противно, так что зубы постукивали друг о друга. Лоб его был холодным, губы – серыми, и он то и дело вздрагивал, будто ему снился кошмар. – Он ледяной, – сказал Асахи, обращаясь к Нишиное, который сидел на полу у его ног, свернувшись калачиком. Нишиноя поднял голову. Глаза его блестели в свете камина – жёлтые, кошачьи. – Чего? – буркнул он недовольно. – Опять? – Ямагучи. Он замёрз. Пульс слабый. Нужно его согреть. – Так положи в одеяло, – Нишиноя скривился. – А меня зачем? Я тебе что, грелка? – Он уже в одеяле. Но не греется. – Ну и что? – он почесал за ухом, поморщился. – Мне-то что за дело? – Нишиноя. – Ладно, ладно, – он поднялся, зевнул. – Только если он с меня плед стянет – я уйду, и всё. – Не стянет. – Ага, конечно, – Нишиноя встал на четвереньки, потянулся, хрустнув позвоночником. – Везёт же мне. Сначала через все эти вентиляции ползать, потом дротики в псов втыкать, а теперь ещё и обогревателем работать. Он ловко забрался на диван. Переступил через ноги Асахи, устроился рядом с Ямагучи, прижался к его боку. Тонкий, гибкий, тёплый – как большая кошка, которая ищет тепло человеческого тела. – Спи, – буркнул Нишиноя. – Я тут. И не дёргайся, а то укушу, блин. Ямагучи не ответил. Только задрожал сильнее – и вдруг начал шептать. – М-мама... – голос его был тихим, сорванным, почти неузнаваемым. – М-мама... ты... в б-больнице... одна... Нишиноя прижался плотнее. – Хватит, – сказал он, и в голосе его прорезалось раздражение. – Не пищи. Спи. Сказал же. – Н-не могу... – Ямагучи открыл глаза – мутные, ничего не видящие – и снова закрыл. – Ц-Цукки... з-зачем ты... я в-верил тебе... а ты... – А ты заткнись, – пробормотал Нишиноя, но тихо, почти ласково. – И спи. Асахи погладил его по голове. – Всё хорошо, – сказал он. – Ты в безопасности. – Н-нет... – Ямагучи дёрнулся, – не в б-безопасности... они н-найдут... они всегда н-находят... – Не найдут. – Н-найдут... п-потому что я... я б-бракованный... ш-шрамы... б-брак... а брак м-можно продать... если о-очень захотеть... – Тебя не продадут. – П-продадут... или убьют... как т-того парня... с о-ошейником... – Кьётани жив, – сказал Асахи. – Его тоже спасут. – К-Кьётани... – Ямагучи всхлипнул, – он такой же... как я... т-только злее... п-потому что его б-били... током... з-за непослушание... Нишиноя поднял голову, посмотрел на Ямагучи. Глаза его сузились. – Ты как я, – сказал он. – Тоже злой. – Н-нет... я н-не злой... я с-слабый... – Злой, – повторил Нишиноя, и в его голосе не было злости – скорее усталое признание. – Но прячешь. Как я. И это бесит. – П-почему? – Потому что сам так делаю. И знаю, как это... по-дурацки. Ямагучи не ответил. Он снова закрыл глаза и затих – только губы его продолжали шевелиться, выплёвывая обрывки фраз, осколки мыслей, куски боли. – Я уб-бью с-себя... – прошептал он. – Вот в-возьму и убью... и всем станет л-легче... – Мне не станет легче, – сказал Нишиноя. – Мне будет скучно. Таких дураков мало. – Н-не д-дурак... – Дурак, – твёрдо сказал Нишиноя, но в его голосе проскользнула странная теплота. – Но хороший дурак. А хороших дураков надо беречь. Он положил голову на плечо Ямагучи и закрыл глаза, тихо добавив: – И если ты ещё раз скажешь про смерть, я тебя сам укушу. Понял? Ямагучи едва слышно выдохнул – может быть, «да», может быть, просто всхлип. Нишиноя фыркнул и замолчал. В холле стало тихо – только камин потрескивал, только чашки звенели. Асахи смотрел на них – на Ямагучи, который наконец перестал дрожать, и на Нишиною, который урчал во сне, как довольный зверь. Хитока подошла к дивану через несколько минут. Она шла медленно, осторожно, ступая так тихо, будто боялась, что каждый шаг может разбудить тех, кто спал у камина. Её босые ступни почти не касались пола – она двигалась на цыпочках, держа перед собой чашку чая, который давно остыл, но она не замечала этого. Ветер за окном стих, и в холле стало тихо – только камин потрескивал, только Нишиноя урчал во сне, только где-то далеко, в пекарне, звенела посуда. Хитока остановилась в шаге от дивана. Посмотрела на Ямагучи – на его бледное лицо, на тёмные волосы, разметавшиеся по подушке, на веснушки, которые в свете камина горели золотом. Он не спал – глаза его были открыты, но смотрели они в потолок, не моргая, не двигаясь. Зрачки расширены, дыхание поверхностное, частое. Он был здесь, физически – но сознание его блуждало где-то далеко, там, где не было ни этого дивана, ни этого камина, ни уюта. – Тадаши, – позвала она тихо. Голос её дрожал – она сама не знала, от чего: от холода, от усталости или от страха, что он не ответит. Ямагучи не ответил. Только моргнул – медленно, тяжело, будто веки налились свинцом. – Тадаши, это я, Хитока. Ты слышишь меня? – она присела на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ним. Чашка в её руках покачнулась, чай расплескался, оставляя тёмные пятна на светлом дереве журнального столика. Он повернул голову. Медленно, очень медленно – так, что хрустнули позвонки. Глаза его – мутные, затуманенные, с расширенными зрачками – блуждали по её лицу, но не фокусировались. Он смотрел на неё, но не узнавал. – М-м... – выдохнул он. Хитока сглотнула. Слёзы подступили к горлу, но она заставила себя улыбнуться. – Ты хочешь пить? – спросила она, поднося чашку к его губам. Он отвернулся. Резко, почти с отвращением. – Н-не... – прошептал он. – Н-не надо... – Есть? – она не убирала руку. – Н-нет... – его голос был сухим, как песок. – Не... не хочу... Мадока, сидевшая за столом, отставила чашку и подошла ближе. Встала за спиной дочери, положила руки ей на плечи. – Он не в себе, – тихо сказала она. – Не заставляй. – Я не заставляю, – ответила Хитока, не оборачиваясь. – Я просто... хочу помочь. – Ты уже помогла. Ты здесь. Рядом. Мадока посмотрела на Ямагучи – на его тонкие руки, на повязки, на шрамы, которые виднелись из-под рукавов. Покачала головой. – Бедный мальчик, – прошептала она. – Что они с ним сделали... – Он сам... – начала Хитока. – Не важно, кто. Важно – что он жив. И что он теперь здесь. Ямагучи зашевелился. Застонал – низко, протяжно, как больное животное. Руки его дёрнулись, пальцы вцепились в плед, комкая ткань. – М-мне... снится... – прошептал он. – Всё... снится... – Что тебе снится? – спросила Хитока, наклоняясь ближе. – К-клетка... – Он вздохнул, и вздох этот был похож на всхлип. – Я в... в клетке... и Ц-Цукки... стоит... за решёткой... и смотрит... к-как я умираю... – Ты не в клетке, – твёрдо сказала Хитока. – Ты в отеле. В безопасности. – Н-нет... – он замотал головой, и тёмные волосы разметались по подушке. – Это... это клетка... просто д-другая... с ч-чаем и печеньками... Он почти улыбнулся – криво, болезненно, и от этой улыбки у Хитоки сжалось сердце. – Тадаши, пожалуйста, – прошептала она. – Ты дома. Ты в безопасности. – Ячи? – вдруг спросил он. Голос его стал чуть яснее, будто имя пробилось сквозь туман. – Да. Это я. Он открыл глаза. Мутные, затуманенные, но в них мелькнуло узнавание – слабое, как свет в конце тоннеля. – Т-ты... ж-жива? – Жива. Спасибо тебе. – Н-не за что... – его веки снова опустились. – Я н-ничего... не сделал... – Ты дал мне лезвие. – Это не... не подарок... это п-проклятие... – Это свобода, – сказала Хитока. – С-свобода... умереть... – прошептал он. Мадока сжала плечи дочери крепче. – Не слушай его, – сказала она. – Он бредит. – Я знаю. Но он всё равно прав. – Никто не прав, когда бредит. Хитока присела на край дивана, рядом с Нишиноей, который даже не пошевелился – только ухом повёл, будто ловил звуки во сне. Она положила чашку на пол, взяла Ямагучи за руку – поверх одеяла, осторожно, чтобы не задеть повязки. – Ты не умрёшь, – сказала она. – Я не дам. – Ты не м-можешь... – он не открывал глаз. – Ты с-сама... еле ж-жива... – Но я здесь. Рядом. – Это... ничего... не м-меняет... – Меняет, – сказала Хитока. – Когда ты один – ты слабый. А когда мы вместе – мы сильные. Он замолчал. Дыхание его стало чуть ровнее – может быть, от тепла, может быть, от звука её голоса. – Спи, – прошептала Хитока. – Я рядом. – М-мама... – прошептал он в ответ. – Мама в б-больнице... одна... я д-должен... к ней... – Она в безопасности, – ответила Хитока. – Её не тронут. – А Ц-Цукки... – его рука дёрнулась. – Г-где Цукки... – В углу. Он не подходит. – П-почему... – Он боится. – Ч-чего? – Тебя. Ямагучи не ответил. Хитока сидела рядом, держа его за руку, и смотрела на огонь в камине. Тени танцевали на стенах, чай остывал в чашках, кто-то тихо переговаривался за столом. Мадока стояла за спиной дочери, гладила её по голове, и смотрела на Ямагучи – на его худое лицо, на веснушки, на тёмные волосы. – Бедный мальчик, – повторила она. – Бедный, бедный мальчик. – Я люблю тебя, – сказала Хитока, обращаясь к Ямагучи. – Не как парня. Как брата. Как друга. Как человека, который не дал мне сломаться. – Я с-сломан... – прошептал он. – А я тебя починю. – Н-не получится... – Получится. Я упрямая. Ямагучи не ответил. Но его рука, та, которую держала Хитока, слегка сжала её пальцы. Она улыбнулась. И заплакала. Тихо, беззвучно, как умела только она. Мадока обняла её за плечи, прижала к себе. – Всё хорошо, – шептала она. – Всё хорошо. – Знаю, – всхлипывала Хитока. – Просто... просто больно. – Я знаю. Они стояли так – мать и дочь, – и смотрели на спящего парня с веснушками, который не знал, что его уже спасли. В углу холла, на диване, Цукишима сидел, сжав голову руками. Он слышал каждое слово. Слышал, как Ямагучи бредит. Как зовёт маму. Как шепчет «Цукки... зачем...». Слышал тихий, надрывный шёпот Хитоки: «Я люблю тебя». Слышал, как Нишиноя недовольно сопит и изредка матерится себе под нос. За столом Сугавара разливал чай по чашкам. Дайчи что-то просматривал в планшете, изредка поднимая глаза на диван. Танака протирал стойку ресепшена, но то и дело поглядывал в сторону камина – оценивающе, но без жалости. Киношита и Нарита бесшумно убирали со стола пустые тарелки. Энношита стоял у окна, смотрел на улицу и молчал. – Ты не подойдёшь к нему? – спросил Сугавара, подходя к дивану и садясь рядом с Цукишимой. Кей не поднял головы. – Нет. – Почему? – Он не хочет меня видеть. – А ты откуда знаешь? – голос Сугавары был мягким, но настойчивым. – Он сказал. «Цукки предал». – Он сказал это в бреду, Кей. Он не в себе. – Это не важно. – Цукишима наконец поднял лицо. Глаза красные, опухшие, но сухие. – Важно, что он так думает. И он прав. Сугавара вздохнул, откинулся на спинку дивана. – Знаешь, что я думаю? – Что? – Что ты трус. Цукишима не отвел взгляда. – Я знаю. – И что? – И ничего. Я трус. Всегда был. – А я думал – эгоист. – И это тоже. Сугавара покачал головой, поднялся и отошёл к столу – помогать Киношите раскладывать свежие салфетки. Цукишима остался один. Снова сжал голову руками. Плечи его вздрагивали – то ли от холода, то ли от беззвучных рыданий. У камина, свернувшись калачиком рядом с Ямагучи, Нишиноя лежал с закрытыми глазами и делал вид, что спит. На самом деле он всё слышал и злился – не на кого-то конкретно, просто на весь этот пиздец. – Ноя, – тихо позвал Асахи. – Мгм, – буркнул Нишиноя, не открывая глаз. – Ты его согреваешь? – Ага. И не ной. – Я не ною. – Ноешь, – Нишиноя приоткрыл один глаз, сверкнул жёлтым зрачком. – Все вы ноете. Заебали. Асахи промолчал. Нишиноя снова закрыл глаз и прижался к Ямагучи плотнее. Тот зашевелился во сне, застонал, и Нишиноя досадливо цокнул языком. – Бля, – выдохнул он тихо, почти беззвучно. – Спи уже, ёбаный в рот. Но голос его был скорее усталым, чем злым. Он уткнулся носом в плечо Ямагучи и затих. За столом Сугавара поднял чашку, сделал глоток. – Долго он так? – спросил Дайчи, не поднимая глаз от планшета. – Ямагучи? Не знаю. Может, до утра. – А Цукишима? – Ещё дольше. Танака, протиравший стойку, хмыкнул. – Оба хороши. – Не начинай, – сказал Энношита от окна. – Я молчу, – ответил Танака и отошёл к кофемашине. Хината и Кагеяма сидели за столом, уставленные чашками и печеньем, и делали вид, что не подслушивают. Хината то и дело косился на диван с Ямагучи. – Перестань пялиться, – сказал Кагеяма. – А что нельзя? – Нельзя. Не твоё дело. – А чьё? – Ничьё. Просто спи. Хината надулся, но спорить не стал. Мадока уже ушла в сауну – решила-таки воспользоваться бесплатными услугами отеля, а Хитока не пошла с ней, потому что не могла оставить Ямагучи. Перед ужином она поцеловала его в лоб – он не проснулся, только вздохнул глубже. – Бедный мальчик, – сказала Мадока, беря дочь под руку. – Ты его любишь? – Не как парня, – ответила Хитока. – Как брата. – Это иногда сильнее. Тишина. Только камин потрескивал. Цукишима сидел в углу, не двигаясь. Не плакал. Просто сидел и слушал, как урчит Нишиноя. Ямагучи спал. Ему снились кошмары, но рядом был кто-то тёплый, кто-то, кто не предаст. Не Цукишима. Нишиноя. И в этом, наверное, была какая-то жестокая справедливость. За столом пили чай уже все, кроме Асахи и Нишинои с Ямагучи. Дайчи сидел во главе, рядом – Сугавара, напротив – Хината и Кагеяма. Энношита присел на край стула, держа в руках чашку с мятным чаем. Танака остался у стойки ресепшена, но оттуда тоже было видно и слышно. – Ну, – сказал Сугавара. – Выпьем за то, что все живы. – За это стоит выпить, – согласился Дайчи. Они подняли чашки. – За Ямагучи, – сказал Хината. – За Хитоку, – добавил Кагеяма. – За дураков, – сказал Нишиноя с дивана. Все повернулись к нему. – Что? – спросил он. – Я серьёзно. Если бы вы не были дураками – вы бы не полезли в это пекло. – Это комплимент? – спросил Сугавара. – Это констатация факта, – ответил Нишиноя. Он зевнул, положил голову на плечо Ямагучи и закрыл глаза. – Ноя-сан, не спите, – сказал Хината. – Вы же только что проснулись. – Я всегда сплю, – ответил Нишиноя. – Это моё второе имя. – А первое? – Нишиноя. – А третье? – Пиздак. Хината поперхнулся чаем. Кагеяма закатил глаза. – Не учите его плохим словам, – сказал он. – Он сам учится, – ответил Танака из-за стойки. – И очень успешно. Все засмеялись. Тихо, устало, но тепло. Нишиноя во сне заурчал – низко, довольно, как довольный зверь. Хитока погладила его по голове. – Хороший, – сказала она. – Знаю, – ответил Нишиноя, не открывая глаз. К вечеру холл преобразился. Стол, за которым ещё днём пили чай, теперь ломился от еды. Сугавара расстарался – на блюдах дымилось рагу, горками лежала рис, свежие овощи, маринованная рыба, мисо-суп. В центре стола возвышалась тарелка с мясными шариками в томатном соусе, от которых шёл пар, и тарелка с печеньем – для тех, кто любит сладкое после основного. – Ужин подан, – объявил Сугавара, снимая фартук и вешая его на спинку стула. Все начали рассаживаться. Хината – сразу напротив тарелки с мясом, Кагеяма – рядом, с прямой спиной и видом, что он здесь только из вежливости. Дайчи сел во главе, Сугавара – рядом, Энношита – с краю, чтобы удобно было вставать и подавать. Танака оторвался от телефона и тоже подошёл к столу, отодвинув стул для Киёко, которая задержалась на складе и должна была вот-вот подойти. Нишиноя вертелся рядом с ногами Асахи, то садясь на задние лапы, то ложась на пол, то снова вскакивая. Он не просил еду открыто – просто крутился, принюхивался, следил за каждым движением Сугавары. – Ноя, не мешай, – сказал Асахи, пододвигая к нему миску с водой. Нишиноя фыркнул, но отошёл на шаг. Только ненадолго. Сугавара разлил суп по тарелкам, поставил перед каждым. – Приятного аппетита. – Приятного, – ответили все хором. Тишина на пару секунд – только звон ложек и шорох палочек. Потом Хината, как всегда, не выдержал. – А где мясо? – спросил он, оглядывая стол. – Перед тобой, – ответил Кагеяма. – Это рагу. А где шарики? – В центре. – Я боюсь их брать. – Почему? – Вдруг они горячие? – Они горячие, Хината. Это еда. – А вдруг у меня язык прилипнет? – Не прилипнет. – А вдруг? – Тогда мы тебя отлепим. Хината надулся, но смело взял ложку и зачерпнул шарик. Прожевал, зажмурился от удовольствия. – Вкусно, – сказал он. – Я знаю, – ответил Сугавара. Нишиноя подобрался ближе к столу, встал на четвереньки, положил подбородок на край столешницы. Глаза его блестели в свете ламп – он смотрел на тарелку с мясными шариками. – Можно? – спросил он. – Ноя, ты голоден? – спросил Асахи. – Да. – Что ты хочешь? – Всё. Асахи взял тарелку, наложил немного рагу, положил пару шариков, поставил на пол рядом с Нишиноей. – Ешь. Нишиноя наклонился, понюхал, поморщился и отодвинул тарелку. – Не нравится? – спросил Сугавара. – Нет. – Что не так? – Вкус... не мой. – Ты же хотел всё. – Я хотел всё, но не это. Сугавара вздохнул, достал из кармана фартука обёртку от шоколадки – фантик, блестящий, с хрустящими краями. Протянул Нишиное. – Держи. Нишиноя взял фантик зубами, втянул его в пасть, прожевал и проглотил. Без воды, без хлеба, просто – хрум-хрум – и нет фантика. – Ноя-сан! – удивился Хината. – Вы съели бумажку! – И что? – Нишиноя облизнулся. – Вкусная. – Как это – вкусная? Это же бумага! – А мне понравилась. Хрустит. Хината смотрел на него с открытым ртом. Потом перевёл взгляд на Сугавару. – Суга-сан, дайте мне тоже фантик! – Зачем? – спросил Сугавара. – Хочу попробовать! – Это не еда. – Но Ноя-сан же съел! – Нишиноя может переварить всё что угодно, – вмешался Асахи. – У него пищеварение... специфическое. Даже алкоголь литрами пьёт, и ничего. – Алкоголь? – переспросил Хината. – Ноя-сан, вы пьёте? – Иногда, – ответил Нишиноя, садясь на пол и начиная вылизывать лапу. – И вас не тошнит? – Нет. – А с похмелья бывает? – Нет. – А вы вообще что-нибудь не можете есть? – Могу всё, – сказал Нишиноя. – Но не люблю овощи. И суп. И кашу. – А фантики любите? – Люблю. Особенно шоколадные. От молочного шоколада – самые хрустящие. Хината задумался. Потом протянул руку к мусорной корзине, где лежал скомканный фантик от конфеты, которую он съел перед ужином. – Я тоже попробую, – сказал он и, не дожидаясь разрешения, закинул фантик в рот. – Хината! – закричал Кагеяма. – Мгмф? – промычал Хината, жуя. – Выплюнь! – Мгмф! – Хината прожевал, сглотнул и улыбнулся. – Вкусно! – Ты идиот, – сказал Кагеяма. – А Ноя-сан не идиот? – Нишиноя – Нишиноя. А ты – Хината. – Это дискриминация! – Это констатация факта. Дайчи, который всё это время молчал, наконец поднял голову. – Вы оба, – сказал он, глядя на Хинату и Нишиною. – Не смейте есть фантики за столом. И вообще не смейте их есть. Это не еда. – Но Ноя-сан... – Нишиное – можно. У него железный желудок. А у тебя – обычный. Ты заболеешь. – Не заболею! – Заболеешь. – Не заболею! – Хината, – вмешался Сугавара. – Дайчи прав. Фантики – это бумага с краской. В ней нет ничего полезного. – А Ное-сану полезно? – Нишиное – всё равно, – ответил Асахи. – Он однажды съел стеклянную банку и не подавился. Хината перевёл взгляд на Нишиною. Тот сидел на полу, вылизывал ладонь и невинно хлопал глазами. – Банку? – переспросил Хината. – Маленькую. Из-под детского питания. – И... что с ним было? – Ничего. Покакал и забыл. Хината замолчал. Кагеяма пододвинул к нему тарелку с рисом. – Ешь нормальную еду, – сказал он. – И не позорься. – Я не позорюсь! – Позоришься. – Нет! – Да. – НЕТ! – ТИХО! – рявкнул Дайчи. Все замолчали. Только Нишиноя тихо усмехнулся – беззвучно, одними уголками губ. На диване у камина Ямагучи вдруг зашевелился. Он не спал – просто лежал с закрытыми глазами, но вдруг его веки дрогнули, губы растянулись в улыбке. Не той, которая была раньше – тихой, почти детской. Другой. Безумной. – Ха-ха-ха... – засмеялся он. – Ха-ха-ха... Смех был сухим, надрывным, почти истеричным. Глаза его открылись – красные, воспалённые, с расширенными зрачками. Он смотрел в потолок, но, казалось, видел что-то там, над собой, чего не видели другие. – Тадаши! – Хитока подскочила к нему. – Тадаши, ты что? – Ха-ха-ха... – Он продолжал смеяться, и слёзы текли по его щекам – не от радости, от боли. Асахи подошёл, сел на край дивана, взял Ямагучи за запястье, проверяя пульс. – Что с ним? – спросила Хитока. – Не знаю... – Асахи поднёс палец к его зрачку – зрачок был расширен, почти не реагировал на свет. – Пульс частый. Зрачки расширены. Смех неконтролируемый. – Это из-за боя? – Из-за того, что ему вкололи перед боем. – Что? – Адреналин. Или другой стимулятор. Аобаджосай часто используют препараты, чтобы питомцы не чувствовали страха. Чтобы они были послушными. Или наоборот – агрессивными. – Но он не агрессивный, – сказала Хитока. – Он смеётся. – Это побочка. Организм не справился. Асахи достал из аптечки шприц и маленький пузырёк. – Что вы делаете? – спросил Хитока. – Успокоительное. Снимет действие препарата. – А если не снимет? – Снимет. Я знаю дозировку. Асахи сделал укол. Ямагучи дёрнулся, застонал и вдруг перестал смеяться. Глаза его закрылись, дыхание стало ровнее. – Всё, – сказал Асахи. – Теперь он поспит. Без кошмаров. – Вы уверены? – Да. Я медик. Хитока кивнула, села рядом с Ямагучи, взяла его за руку. – Спи, – прошептала она. – Я здесь. Нишиноя поднялся с пола, запрыгнул на диван, свернулся калачиком у ног Ямагучи. – Я тоже, – сказал он. – Я тоже здесь. – Спасибо, Нишиноя. – Не за что. Он закрыл глаза и заурчал. Ужин подходил к концу. Тарелки опустели, чашки с чаем остыли, и потянулось то тягучее, уютное время, когда есть уже не хочется, а расходиться – тоже. Но все понимали, что пора. Киношита и Нарита уже начали убирать со стола – бесшумно, ловко, как тени. – Я спать, – сказал Хината, отодвигая стул и потягиваясь так, что хрустнул позвоночником. Он потёр глаза кулаками, как маленький, и зевнул – широко, до боли в челюсти. – Завтра много дел. – Каких? – спросил Кагеяма, не поднимая головы. Он всё ещё сидел с прямой спиной, но глаза его слипались – веки тяжелели, и он моргал всё чаще. – Выспаться. Потом позавтракать. Потом опять выспаться. – Идиот. – Сам идиот. Хината хотел добавить что-то ещё, но зевнул снова – на этот раз так, что челюсть свело, и он только махнул рукой. Кагеяма молча взял его за шкирку – пальцы вцепились в воротник футболки – и повёл к лестнице. Хината не сопротивлялся – только плёлся следом, шаркая кроссовками по полу. – Спокойной ночи, – бросил Кагеяма через плечо. – Угу, – ответил Хината, уже клюя носом. Их шаги затихли на лестнице. Где-то наверху хлопнула дверь – и стало тише. Энношита поднялся, забрал со стола грязные тарелки. Стопка в его руках дрогнула – он чуть не уронил, но удержал. Отнёс в подсобку, вернулся, вытер руки о полотенце. Танака ушёл на ресепшен. Он сел на стул, вытянув длинные ноги, и уставился в монитор. Телефон он положил рядом, но не трогал. Только иногда бросал взгляды на диван, где лежал Ямагучи. Киёко, которая присоединилась к ужину только под конец, допила чай. Поставила чашку на блюдце – аккуратно, без звонка. Поправила воротник, поднялась. – Я спать, – сказала она. – Завтра рано вставать. – Спокойной ночи, – ответил Сугавара. Она кивнула и ушла, постукивая каблуками по паркету. – Я в душ, – сказал Дайчи, поднимаясь. Он потёр шею – мышцы затекли, голова болела. – Потом – в кабинет. Если что – звоните. – Звони сам, если будет нужно, – ответил Сугавара. – Я буду в пекарне. Нужно тесто на завтра поставить. – Не перетрудись. – Не перетружусь. Дайчи кивнул и ушёл. Его тяжёлые шаги прогрохотали по лестнице – и стихли. Сугавара собрал со стола оставшиеся сладости. Печенье, булочки, салфетки – всё аккуратно сложил на поднос. Отнёс на кухню. – А я, наверное, еще разок в сауну, – сказала Мадока, потягиваясь. Её платье задралось – она поправила. – Заодно посмотрю, что там за бассейн. – Идите, – ответил Сугавара из-за двери пекарни. – Полотенца на стойке. – Спасибо. Мадока чмокнула Хитоку в макушку – губы коснулись светлых волос, пахнущих дымом и потом. Хитока не ответила – только сжала её руку на секунду, потом отпустила. Мадока ушла, шурша юбкой. В холле остались только Хитока, Ямагучи, который спал на диване у камина, и Асахи, сидевший в кресле и читавший книгу. Нишиноя свернулся калачиком у ног Ямагучи и негромко урчал – он тоже засыпал. Хитока долго смотрела на огонь в камине. Языки пламени лизали поленья, рассыпая искры, которые гасли, не долетая до пола. Тени танцевали на стенах, на лицах тех, кто спал на диване. Её рука всё ещё лежала поверх одеяла, сжимая холодные пальцы Ямагучи. Она не отпускала. – А где Цукишима? – спросила она. Голос её был тихим, почти шёпотом. Асахи поднял голову. Длинные волосы его рассыпались по плечам, и он откинул их назад – усталым, привычным жестом. Оглядел холл: пустые кресла, остывающий чай на столе, Танаку, который дремал за стойкой ресепшена, подперев голову кулаком. Цукишимы нигде не было. – Не знаю, – ответил он. – Был здесь после ужина, потом куда-то ушёл. – Не попрощался? – Хитока повернула голову к Асахи. – Не попрощался. – Странно. Асахи покачал головой. Его большая, грубая ладонь легла на подлокотник кресла, пальцы сжались – и разжались. – Не странно, – сказал он. – Ему тяжело. – Что тяжело? – спросила Хитока, но в её голосе уже не было непонимания – только желание услышать это от другого. – Смотреть на Ямагучи. Понимать, что он сделал. Хитока замолчала. Провела большим пальцем по тыльной стороне ладони Ямагучи – медленно, успокаивающе. Потом подняла глаза и посмотрела в сторону коридора, который вёл к подсобкам и кладовым. Там было темно – свет не горел, только тусклый аварийный фонарь над дверью отбрасывал на пол жёлтое, дрожащее пятно. – Он там? – спросила она. – Думаю, да, – ответил Асахи. – А почему именно там? – Хитока не требовала ответа – она хотела понять. Потому что сама, наверное, выбрала бы то же место. – Потому что там темно. И никого нет. И можно побыть одному. Асахи не добавил: «как он и заслужил», или «как он хочет». Он просто сказал и замолчал. Хитока кивнула. Медленно, будто соглашаясь с чем-то, что уже знала. Она не встала. Осталась сидеть рядом с Ямагучи, держа его за руку. Её пальцы чуть сжались, и он вздохнул во сне глубже, ровнее. Асахи закрыл глаза. Где-то в коридоре, за дверью с табличкой «Посторонним вход воспрещён», Цукишима сидел на перевёрнутой коробке, смотрел в темноту и слушал, как тикают часы. Никто не звал его. И никто не уходил. Кладовая находилась в конце первого этажа, за пекарней и прачечной. Это было маленькое, тесное помещение, заставленное коробками с кормом, бытовой химией и разными хозяйственными мелочами. Света здесь было мало – одна тусклая лампочка под потолком, которая мигала через раз. Пол – бетонный, холодный. И запах – картон, пыль, мыло. Цукишима сидел в углу, на перевёрнутой коробке, прислонившись спиной к стене. Очки он снял – положил рядом на пол. Без них всё расплывалось, но ему и не нужно было видеть. Он смотрел в потолок – туда, где лампочка мигала, как маяк, зовущий куда-то, но он не хотел идти. Он не плакал. Слёзы кончились ещё в машине. Просто сидел, сжимая кулаки, и слушал, как за стеной работает вентиляция, а где-то далеко смеётся Хината. – Дурак, – сказал он себе. – Что ты делаешь? Никто не ответил. Только мыши шуршали в коробках, и лампочка мигала – раз, два, три. Он вспоминал. Всё. Как они познакомились в школе. Как Ямагучи улыбался ему, робко, неуверенно, но тепло. Как говорил «Цукки» и ждал, когда он ответит. Как плакал на его плече, когда рассказывал, как умер отец. А потом – как он привёз его в тот дом. Как запер в комнате без окон. Как читал инструкцию «Как сломать человека». Как вёз в Аобаджосай, в клетку, на убой. – Идиот, – прошептал он. – Ты идиот, Цукишима Кей. Он сжал голову руками, упёрся лбом в колени. – Что я наделал... Тишина. Лампочка мигала. Мыши шуршали. Где-то в холле, на диване у камина, спал Ямагучи. Не знал, что его друг сидит в кладовой, один, в темноте, и ненавидит себя. И, наверное, это было к лучшему. Асахи закрыл книгу, потянулся. – Я пойду, – сказал он. – Приму душ, потом спать. Ты как? – Останусь, – ответила Хитока. – Посижу с ним. – Не будешь спать? – Посплю тут. На кресле. – Холодно. – Я плед возьму. Асахи кивнул, поднялся, подошёл к дивану. Поправил одеяло на Ямагучи, погладил Нишиною по голове. – Спите, – сказал он. – Угу, – ответила Хитока. Асахи ушёл. В холле стало тихо – только камин потрескивал, только Нишиноя урчал, только Ямагучи тихо посапывал. Хитока сидела в кресле, укутавшись в плед, и смотрела на огонь. – Тадаши, – прошептала она. – Ты слышишь меня? Ямагучи не ответил. – Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, что будет через час. Но я знаю, что ты живой. И это главное. Она помолчала. – А Цукишима... он, наверное, хороший человек. Просто ошибся. Просто не знал, как по-другому. Тишина. – Но ты не прощай его сейчас. Прости потом, когда станет легче. А пока – просто живи. Хитока закрыла глаза. Нишиноя во сне заурчал громче – довольно, успокаивающе. Ямагучи вздохнул – глубже, ровнее. И в отеле стало тихо. Только лампочка в кладовой мигала, только часы на стене тикали, только где-то далеко, в пекарне, Сугавара месил тесто для утренних булочек и тихо напевал себе под нос. Обычная ночь. Таких будет много.

***

Асахи не пошёл в душ. Он поднялся на второй этаж, прошёл мимо гостевых номеров, мимо своей спальни и остановился перед дверью с табличкой «Только для персонала». На табличке, чуть ниже, была пририсована маленькая бабочка – синяя, с золотыми крыльями. Асахи нарисовал её сам, когда повесил табличку три года назад. Он достал ключ, отпер дверь и вошёл. Внутри было тепло, влажно и пахло цветами – не резко, не приторно, а так, будто ты оказался в оранжерее в середине весны. Стены комнаты были стеклянными – на самом деле нет, это была иллюзия. Асахи сам расписал их акварелью: зелёные листья, вьющиеся стебли, крупные бутоны роз и пионов. Под потолком, на специальных подставках, висели кормушки с сахарной водой – маленькие, стеклянные, похожие на колбы из лаборатории. И над ними, между ними, вокруг них летали бабочки. Десятки. Сотни. Синие, зелёные, жёлтые, оранжевые, с чёрными прожилками и белыми пятнами, большие и маленькие – некоторые размером с ладонь, некоторые – с ноготь. Они порхали бесшумно, садились на цветы, нарисованные на стенах, на кормушки, на волосы Асахи, когда он проходил мимо. – Здравствуйте, – сказал он тихо. Бабочки не ответили. Но одна – синяя, с золотыми крыльями – села ему на плечо, сложила крылья и замерла. – Привет, Синяя, – сказал Асахи, улыбнувшись. – Ты сегодня не спишь. Он прошёл в центр комнаты, где стоял маленький столик с пульверизатором, баночками с нектаром и мягкой кисточкой – чтобы смахивать пыльцу с крыльев, если бабочка устала. Асахи сел на табурет, взял пульверизатор и осторожно опрыскал ближайшие цветы. Бабочки оживились – закружились быстрее, засаживались на влажные лепестки, пили воду. – Сегодня был тяжёлый день, – сказал Асахи, обращаясь к ним, как к старым друзьям. – Я спас мальчика. Почти мальчика. Ему восемнадцать, но он выглядит на пятнадцать. Худой, весь в шрамах. Он замолчал, смахнул кисточкой пыльцу с крыла бабочки, которая села на край стола. – Его предал друг. Лучший друг. Привёз в клетку, хотел продать. А потом передумал. И теперь сидит в кладовой, боится показаться на глаза. Бабочка взлетела, покружилась над его головой, села на макушку. – Ты тоже меня жалеешь? – спросил Асахи. – Не надо. Я в порядке. Просто устал. Он вздохнул, отставил пульверизатор, взял баночку с нектаром. Открыл крышку, макнул палец, поднёс к бабочке, которая сидела на его плече. Та вытянула хоботок, прикоснулась к сладкой капле. – Хорошая, – сказал Асахи. – Ты сегодня много летала. Отдохни. Бабочка сложила крылья и замерла. Асахи сидел в тишине, слушая, как за стеклянными стенами воет ветер, как где-то внизу Хината спорит с Кагеямой о том, кто будет мыть посуду завтра утром, как Сугавара поёт в пекарне. – Знаете, – сказал он бабочкам. – Я хочу открыть эту комнату для всех. Для гостей. Не только для своих. Пусть приходят, смотрят, дышат. Это успокаивает. Это лечит. Он помолчал. – Но Киёко говорит, что мы потеряем деньги. Что люди не будут платить за бабочек. Что им нужны массаж и сауна, а не какие-то насекомые. Бабочка на его плече пошевелила крыльями. – А я думаю, что будут. Потому что бабочки – это красиво. А красота лечит лучше любых лекарств. Асахи поднялся, прошёлся по комнате, поправляя кормушки, стряхивая с цветов увядшие лепестки. Бабочки вились вокруг него, как маленькие феи, садились на руки, на плечи, на голову. – Я скоро приду, – сказал он. – Мне нужно проверить ещё одного пациента. Мальчика. Того, который на диване. Он подошёл к двери, обернулся. – Спокойной ночи. Бабочки закружились быстрее, будто прощаясь. Асахи вышел, запер дверь и пошёл в холл. В холле горел только камин. Хитока сидела в кресле, укутавшись в плед, и смотрела на огонь. Ямагучи спал на диване – тихо, без бреда, без стонов. Нишиноя свернулся калачиком у его ног и урчал. – Асахи-сан, – сказала Хитока, когда он вошёл. – Да? – У вас на плече бабочка. Асахи повернул голову. Синяя, с золотыми крыльями, сидела на его плече и мерно дышала. – Это Синяя, – сказал он. – Она иногда вылетает со мной. – Красивая. – Да. Она моя любимица. Асахи осторожно снял бабочку с плеча, подошёл к окну и выпустил её в ночь. – Лети, – сказал он. – Тепло уже. Бабочка взмахнула крыльями, покружилась и исчезла в темноте. – Она вернётся? – спросила Хитока. – Всегда возвращается, – ответил Асахи. – Как и мы. Он сел в кресло напротив, закрыл глаза и затих. Хитока укуталась в плед. В холле было тихо. Только камин потрескивал, только Нишиноя урчал, только Ямагучи тихо посапывал во сне. А где-то в кладовой сидел Цукишима, смотрел в потолок и слушал, как тикают часы. Он не спал. Он ждал утра. Когда можно будет выйти и попробовать всё исправить.