Маска вседозволенности

Мияги встретила Укая промозглой сыростью и запахом мокрого асфальта. Он заглушил двигатель у своего же магазина, посидел минуту, глядя на вывеску «7-Eleven», которая горела жёлтым, как больной зуб. Руки на руле дрожали – не от холода, от бешенства. Дайчи скинул ему сообщение ещё утром: «Аобаджосай готовит операцию. Они знают про Цукишиму. Нужна информация. Вспомни всё». – Бля, – выдохнул Укай и вышел из машины. Колокольчик над дверью звякнул – тоскливо, по-осеннему. В магазине было пусто. Только Такеда стоял за кассой, протирал стойку и напевал что-то себе под нос. Увидел Укая – улыбнулся. Та же добрая, немного растерянная улыбка. Тёмные волосы зачесаны назад, очки в тонкой оправе, фартук завязан безупречным бантом. Как всегда – аккуратный, вежливый, почти незаметный. – Укай-сан! Вы вернулись. А я думал, вы задержитесь в Токио. – Задержался, – буркнул Кейшин, скидывая куртку на стул. – Есть кофе? – Сейчас сварю. Такеда ушёл в подсобку, зашуршал пакетами. Укай сел на табурет, уставился в пол. Перед глазами всё ещё стоял тот отель – «Карасуно», где Дайчи с Сугой подробнее рассказали ему про Аобаджосай. Про детей, которых продают. Про парня с веснушками, которого Цукишима привез. – Держите, – Такеда поставил перед ним кружку. – Вы какой-то... взвинченный. – А ты какой-то спокойный, – Укай сделал глоток. Кофе оказался жидким, горьким, но горячим. – Скажи, Такеда. Ты когда в моём дерьмовом магазине работаешь? Год? – Два, – поправил Такеда. – И магазин нормальный. Просто нужно лучше следить за поставками. – Не учи меня. – Я не учу. Я помогаю. Укай хмыкнул, поставил кружку. Посмотрел на Такеду – на его белый фартук, на аккуратно завязанные шнурки, на спокойное лицо, на котором никогда не было ни тени тревоги. Или он просто хорошо прятал? Тёмные волосы блестели под тусклой лампой, падая на лоб мягкой прядью. – Дайчи написал, – начал Укай. – У них проблемы. Аобаджосай. Ты знаешь, что это? Такеда замер. Тряпка в его руке перестала двигаться. – Знаю, – тихо сказал он. – Откуда? – Я... – Такеда запнулся, опустил глаза. – Я там был. Укай не ожидал этого. Он отставил кружку, повернулся на табурете, чтобы видеть лицо собеседника. – Где? В Аобаджосай? Когда? – Давно, – Такеда положил тряпку на стойку, сцепил пальцы. – Мне было шестнадцать. Отчим задолжал. Много. Он не мог отдать, и ему предложили... способ. Я был способом. Голос его звучал ровно – слишком ровно. Так говорят о чужой боли, чтобы не разреветься. – Он привёл меня в подвал, – продолжал Такеда. – Сказали, что меня купил клиент из Осаки. Любит худых мальчиков с тёмными волосами. Я был... подходящим. Укай сжал кружку так, что костяшки побелели. – И что? – спросил он, хотя боялся ответа. – Я сбежал, – Такеда поднял голову. – Через чёрный ход. Охранник курил, я выбил дверь ногой и бежал. Босиком, по морозу, в одной рубашке. Меня искали три дня. Но я спрятался в храме, старик-монах не выдал. Он помолчал. Потом почти улыбнулся – той же доброй, спокойной улыбкой, которая сводила Укая с ума. – После этого я понял, что жизнь – это не только боль. Ещё и шанс. Просто нужно дожить до него. – Почему ты мне не сказал? – спросил Укай. – За два года? – А зачем? – Такеда пожал плечами. – Вы бы не поверили. Или поверили, но начали бы меня жалеть. А я не хочу жалости. Я хочу, чтобы их остановили. – Их? – Аобаджосай. Ойкаву. Мизогучи. Всех, кто считает, что люди – товар. – И ты думаешь, мы сможем? – Не знаю, – честно ответил Такеда. – Но если не попробуем – кто попробует? Укай встал. Подошёл к витрине, посмотрел на пустую улицу. Свет фонарей дрожал в лужах. Где-то там, в Токио, Дайчи готовил операцию. А здесь, в Мияги, стоял человек, который знал подвал изнутри. Который видел клетки. Который сбежал. – Дайчи просил помочь, – сказал Укай. – Собрать информацию. Выйти на старые контакты. И, бля, теперь я понимаю, зачем. – Зачем? – тихо спросил Такеда. – Чтобы такие, как ты, больше не попадали в этот пиздец, – Укай повернулся. – Ты как? Поедешь со мной? Расскажешь им всё? Про подвал. Про отчима. Про то, как ты сбежал. Такеда смотрел на него долго. Тёмные волосы упали на лоб, он поправил их – нервно, не глядя. – А если я снова увижу те коридоры? – спросил он. – Испугаюсь? – Испугаешься, – кивнул Укай. – Но я буду рядом. И Дайчи. И его команда. Они, бля, хоть и долбанутые, но своих не бросают. – Вы уверены? – Нет. Но выбора нет. Такеда закатал рукав. На внутренней стороне предплечья, от локтя до запястья, тянулась тонкая белая полоса – старая, но всё ещё заметная. Не порез. Ожог. Такеда провёл по ней пальцем, убрал руку. – Отчим, – сказал он. – Когда понял, что я сбежал, пришёл в храм. Старик-монах его не пустил. Тогда он поджёг ворота. Я выскочил, он схватил меня за руку и прижал к калитке. Железо было горячим. Я орал. Он смеялся. – Что с ним стало? – хрипло спросил Укай. – Не знаю, – Такеда опустил рукав. – Я больше не видел его. И не хочу. В магазине загудел холодильник. Где-то на улице проехала машина, брызнув водой из лужи. Часы на стене тикали. – Ладно, – сказал Укай. – Я звоню Дайчи. Скажу, что мы в деле. – Мы? – Такеда поднял брови. – Ты слышал. Если лезть в это дерьмо, то не одному. Ты знаешь подвал изнутри. Я знаю людей. Вместе – может, что-то выйдет. – А если не выйдет? – Тогда нас убьют, – Укай пожал плечами. – Я не боюсь. А ты? Такеда помолчал. Потом улыбнулся – своей спокойной, чуть грустной улыбкой. – Я уже умирал однажды, – сказал он. – Не понравилось. Но лучше умереть, пытаясь что-то изменить, чем жить, глядя в сторону. Укай усмехнулся, хлопнул его по плечу. – Собирайся, – сказал он. – Завтра выезжаем в Токио. – Прямо сейчас нельзя? – спросил Такеда. – Сейчас – поздно. Дайчи сказал, что операция через сутки. Успеем. Такеда кивнул. Снял фартук, аккуратно повесил на крючок. Выключил свет в торговом зале, проверил замок на двери. – Укай-сан, – позвал он, уже выходя на улицу. – Что? – Спасибо. Что поверили. – Не за что, – буркнул Укай, садясь за руль. – Просто у меня тоже долги. Перед этими придурками из Карасуно. Перед Дайчи. Перед тем парнем, который ещё не знает, что его хотят убить. – Ямагучи? – спросил Такеда. – А ты откуда знаешь? – Я слышал. Дайчи-сан рассказывал, когда звонил. Сказал, что мальчика надо спасти. И что вы – последняя надежда. Укай выругался – длинно, смачно, с использованием слов, которые Такеда не слышал даже в подвале. – Ладно, – сказал он. – Завтра в шесть утра. Не опаздывай. – Не опоздаю, – ответил Такеда. Машина завелась, фыркнула, уехала. Такеда остался стоять у дверей магазина, смотреть на красные габаритные огни, которые таяли в ночи. Ветер дул в лицо – холодный, колючий. Но ему было не холодно. Он закатал рукав, посмотрел на старый ожог. Потом спрятал руку, повернулся и пошёл домой. Восемнадцать лет он ждал этого дня. Теперь он был готов.

***

– Ты чего не спишь? Голос Энношиты разорвал тишину кухни, как нож – масло. Резко, но почти беззвучно. Дайчи сидел за столом, сжимая в пальцах остывшую кружку кофе, и смотрел в одну точку – на край столешницы, где засохло пятно от соуса, которого никто не замечал уже три дня. – Не могу, – ответил он. – Кофе пьёшь? В четыре утра? – Угу. Энношита подошёл, сел напротив. Он был в пижаме – серой, с выцветшими полосками, – и выглядел так, будто его подняли с постели силой. Волосы торчали в разные стороны, глаза слипались. Но он не жаловался. Он вообще редко жаловался. – Дайчи, – сказал он. – Ты не спал всю ночь. – Я спал. Час. – Час – это не сон. Это потеря сознания. – Всё равно. Дайчи отодвинул кружку, провёл рукой по лицу. Под глазами залегли тени – тёмные, глубокие, как трещины в бетоне. Он выглядел старше своих лет. Уставшим. Сломленным, но не сломанным. – Из-за того парня? – спросил Энношита. – Из-за всего. Дайчи не уточнял. Энношита и не спрашивал. Он знал, о чём думает капитан. О Ямагучи. О Хитоке. О Цукишиме, который привёз их сюда и теперь спал в комнате на втором этаже, свернувшись калачиком, как побитый пёс. О Мадоке, которая не отходила от дочери ни на шаг и держала её за руку даже во сне. – Суга сказал, что он очнулся, – тихо произнёс Энношита. – Ямагучи. Вчера. Говорит, что вроде нормально. – Врёт. – Может, врёт. Но он жив. – Пока да. Дайчи замолчал. Глотнул кофе – тот был горьким и холодным, как сама ночь. Он поморщился, но допил. Поставил кружку, посмотрел на Энношиту. – Как Нишиноя? – Спит. Асахи укачал его под утро. – А Асахи? – Тоже спит. Умаялся. – У него уши не болят? – Перестали. Суга дал ему таблетки. Хорошо. – Дайчи встал, потянулся. Позвоночник хрустнул – громко, противно, как ломающийся сук. – Ладно. Иди спать. Я сам проверю всё. – Не усни за стойкой, – усмехнулся Энношита. – Постараюсь. Он вышел. Энношита остался один, слушать, как гудит холодильник и капает вода из крана. Он сидел долго – пять минут, десять, – а потом встал и тоже пошёл в комнату. Накинул одеяло на голову и закрыл глаза. Засыпать было страшно. Не потому, что снились кошмары. А потому, что завтра наступит новый день, и нужно будет снова делать вид, что всё нормально. Асахи проснулся от того, что кто-то лизал его в щёку. – Ноя, отстань, – пробормотал он, отворачиваясь. Язык был шершавым, тёплым, и от него пахло чем-то сладким – то ли остатками вчерашнего печенья, то ли зубной пастой, которую Нишиноя то ли проглотил, то ли просто размазал по губам. – Вставай, – прохрипел Юу. – Утро. – Ещё темно. – Солнце встало. Асахи приоткрыл один глаз. За окном действительно светлело – небо из чёрного стало серым, потом лиловым, потом розовым. Деревья в саду стояли неподвижно, и на них висели капли росы – такие тяжёлые, что вот-вот должны были упасть. – Который час? – спросил он. – Пять. – Я спал три часа. – Достаточно. Нишиноя дёрнул поводок – мягко, почти ласково, но Асахи понял: не отстанет. Он сел, потёр лицо. Волосы спутались, пучок съехал набок. Выглядел он как чучело, которое забыли в чулане. – Ты голоден? – спросил Асахи, глядя на Нишиною. – Нет. Но ты – да. – С чего ты взял? – Ты вчера не ужинал. – Я ужинал. Суп. Рис. Овощи. – Ты съел половину порции. – Мне хватило. – Не хватило. Ты большой. Тебе нужно много. Нишиноя говорил отрывисто, почти по слогам. Он устал – но не спал. Он ждал, когда Асахи проснётся, чтобы вывести его на прогулку. Или покормить. Или просто быть рядом. – Ладно, – сдался Асахи. – Пойдём на кухню. Он поднялся, натянул поверх пижамы старый кардиган – шерстяной, в катышках, который Суга подарил ему на прошлый день рождения. Нишиноя пополз рядом – на четвереньках, но медленно, не спеша. Его ошейник поблёскивал в утреннем свете. На кухне уже горел свет. Сугавара стоял у плиты в своём белом фартуке, перепачканном мукой и чем-то шоколадным, и помешивал в кастрюле овсянку. Рядом лежали нарезанные яблоки, корица и горсть изюма. – Доброе утро, – сказал он, не оборачиваясь. – Ты не спал? – спросил Асахи. – Спал. Встал в четыре. – Зачем? – Думал. Асахи не стал спрашивать, о чём. Он сел за стол, поставил Нишиною рядом – тот тут же уронил голову ему на колени и закрыл глаза. Поводок свисал до пола, кончик касался кафеля. Сугавара разложил овсянку по тарелкам – три одинаковые порции, – посыпал корицей, добавил по ложке мёда. Поставил одну перед Асахи, одну перед пустующим стулом – для Дайчи, когда тот проснётся, а третью – перед собой. – Ешь, – сказал он. – Не хочется. – Надо. Асахи взял ложку. Овсянка была горячей, почти обжигающей. Он дул на неё, но есть не начинал. Смотрел в тарелку и думал о том, как всё быстро меняется. Ещё неделю назад они сидели здесь же, смеялись, спорили о том, кто съел последний пончик. А теперь – тишина. Только ложка стучит о край тарелки. – Ямагучи проснулся? – спросил Асахи. – Да, – ответил Сугавара. – Сегодня утром. Дайчи отвёл его в ванную, помог умыться. – Он сам ходит? – Почти. С поддержкой. – А Хитока? – С матерью. Мадока не отходит от неё ни на шаг. Асахи кивнул. Сделал глоток овсянки, прожевал, сглотнул. – А Цукишима? Сугавара помолчал. – Цукишима сидит в своей комнате. Не выходит. Ест, когда мы приносим. Не говорит. – Он не спит? – Спит. Но просыпается каждые два часа. Кричит. Потом замолкает и снова засыпает. – Кошмары? – Наверное. Сугавара отодвинул тарелку. Он почти не притронулся к еде – только отломил маленький кусочек яблока и положил в рот, чтобы не обижать себя. – Ты думаешь, он пожалел? – спросил Асахи. – Кто? Цукишима? – Да. – Не знаю, – ответил Сугавара. – Но он сделал то, что сделал. Теперь ему с этим жить. Нишиноя заворочался, поднял голову, посмотрел на Сугавару. В его глазах – диких, жёлтых, с бегающими зрачками – мелькнуло что-то человеческое. Понимание. Он лизнул Асахи в руку и снова закрыл глаза. – Он тоже жалеет, – сказал Асахи. – Кто? Ноя? – Да. Он жалеет, что не смог спасти всех. – Никто не мог. – Знаю. Они замолчали. За окном взошло солнце – жёлтое, тёплое, почти летнее, хотя календарь показывал середину ноября. Свет упал на стол, на тарелки, на лицо Сугавары, подчеркнув морщины вокруг глаз и седые волосы, которые он не закрашивал. – Суга, – позвал Асахи. – Мгм? – Ты простил его? Ойкаву. Сугавара замер. Ложка застыла в воздухе. – Нет, – сказал он. – И никогда не прощу. Но я перестал злиться. Это другое. – Что же это? – Смирение, – Сугавара поставил ложку, поднял голову, посмотрел на Асахи. – Мы все делаем выбор. Иногда плохой. Иногда очень плохой. Но мы не можем судить других, потому что сами не лучше. – Я лучше, – тихо сказал Асахи. – Ты добрый. Это другое. Они не договорили – в дверях кухни появился Танака. Он был в одной майке, татуировки на руках блестели в свете ламп. Он зевал, чесал затылок и выглядел так, будто его вытащили из могилы. – О, жрать дают, – сказал он, подходя к столу. – Умойся сначала, – бросил Сугавара. – Умоюсь. Но сел. Тут же. Начал черпать овсянку ложкой – прямо из кастрюли, потому что тарелка стояла далеко. Сугавара вздохнул, но ничего не сказал. Бесполезно. – Дайчи на ресепшене? – спросил Танака с набитым ртом. – Должен быть. – А Киёко? – Приедет через час. – А Энношита? – Спит. Не буди. – Я и не собирался, – Танака доел овсянку, вытер рот рукавом. – О, а Хината с Кагеямой уже встали? – Не знаю. Не слышал. – Проверить? – Проверь. Но если они спят – не буди. Танака встал, потянулся, хрустнув позвоночником, и вышел. Через минуту сверху донёсся его голос: «Э, мелкие, вы живы?» и сразу – приглушённый крик Хинаты: «НЕ ОРИТЕ, МЫ СПИМ!». Сугавара прикрыл глаза. Асахи почти улыбнулся. – Ничего не меняется, – сказал он. – Ничего, – согласился Сугавара. – И слава богу. Хината лежал на кровати вверх ногами, свесив голову с края, и смотрел на мир перевёрнутым взглядом. Кагеяма сидел на полу, прислонившись к стене, и листал телефон – хмуро, сосредоточенно, будто искал там ответы на вопросы, которых никто не задавал. – Кагеяма, – позвал Хината. – Мгм. – А ты боишься? – Чего? – Смерти. Кагеяма поднял голову. Посмотрел на Хинату – на его рыжие волосы, которые свисали до самого пола, на его веснушки, которые в перевёрнутом виде казались рассыпанной солью. – Нет, – ответил он. – А ты? – Да. Очень. – Глупо. – Почему? – Потому что смерть – это конец. А мы все когда-нибудь умрём. Бояться – значит тратить время зря. – А что не зря? – Жить. Хината замолчал. Принял нормальное положение, сел, обхватил колени руками. – Ты видел его? – спросил он. – Ямагучи. – Видел. – Как он? – Плохо. – А Хитока? – Лучше. Мать рядом. – А Цукишима? Кагеяма убрал телефон. Потёр переносицу. – Цукишима – идиот, – сказал он. – Это мы знаем. Но он... он их спас. – Он их сдал. А потом мы их спасли. Не он. – Но без него бы... – Хината замолчал. – Что? – спросил Кагеяма. – Ничего. Он встал, подошёл к окну. В саду уже кто-то гулял. Солнце светило ярко, но не грело. – Кагеяма, – снова позвал Хината. – Что ещё? – Ты думаешь, у них всё будет хорошо? Кагеяма подумал. Потом встал, подошёл к окну, встал рядом. – Не знаю, – ответил он. – Но они живы. А пока они живы – есть надежда. – Ты веришь в надежду? – Верю. Иногда. Хината улыбнулся – не широко, не радостно, а так, уголками губ. – Ты хороший, – сказал он. – Нет. Просто устал быть плохим. Они стояли у окна, смотрели на сад. За дверью послышались шаги Танаки – он проверял, не проснулись ли они, чтобы снова покормить. – Идём, – сказал Кагеяма. – Завтрак. – А я не голоден. Кагеяма молча направился к двери, уже зная, что рыжий поплетётся за ним. Так и случилось. Киёко приехала ровно в восемь. Как всегда – идеальный костюм, идеальная причёска, идеальное выражение лица, которое не выдавало ни усталости, ни тревоги. Она вышла из машины с планшетом в руках, подошла к чёрному входу, постучала. Дверь открыл Дайчи. – Доброе утро, – сказала она. – Утро, – ответил он. – Отчёт готов. Могу показать. – Покажи. Но сначала кофе. Киёко кивнула, вошла. В коридоре пахло овсянкой и чем-то сладким – Сугавара снова что-то пёк. Она прошла на кухню, села за стол, положила планшет перед собой. Дайчи сел напротив, сжимая в руках свежую кружку. – Расходы выросли, – начала Киёко. – Закупка корма для питомцев увеличилась на двадцать процентов. Новые ветеринарные препараты тоже стоят дороже. Но бронь номеров стабильна. Клиенты не уходят. – А новые приходят? – Мало. Но те, что приходят – надолго. – Хорошо. Дайчи не смотрел на планшет. Киёко проследила за его взглядом, помолчала. – Они выздоравливают? – спросила она. – Кто? – Те двое. Дети. – Понятия не имею. Мы их не трогаем. Мать с дочерью – во второй комнате. Парень – в третьей. – А мальчик? Друг очкастого? – Ямагучи. Тоже в третьей. Но отдельно. – А очкастый? – В своей. Сидит, не выходит. Киёко кивнула. Сделала пометку в планшете. – Дайчи, – сказала она. – Ты не думал, что это может быть опасно? – Что именно? – Держать их здесь. Мать и дочь – они не наши. Они могут сбежать. Могут рассказать. Могут позвонить. – Дайчи подумал. – И что решил? – Что будем наблюдать. Пока не увидим, кому можно доверять. – А если нельзя? – Тогда придётся принять меры. Киёко не стала спрашивать, какие. Она закрыла планшет, поднялась. – Завтра приедет новая партия корма. Склад почти пуст. – Нарита встретит? – Нарита в отпуске. – Тогда Танака. – Танака разобьёт половину. – Тогда Энношита. – Энношита тоже в отпуске, – Киёко поджала губы. – В смысле, он скоро уедет к родителям на выходные. Дайчи задумался. Потом вздохнул – тяжело, протяжно. – Ладно, я сам. Иди, отдыхай. – Я на работе. – Я сказал – иди. Киёко хотела возразить, но передумала. Она кивнула, вышла. Дайчи остался один, смотреть на остывший кофе. В полдень Сугавара поднялся на второй этаж с подносом. На подносе стояла тарелка с рисом, мисочка мисо-супа, овощное рагу и маленький кусочек чизкейка – не сладкий, почти солёный, с корочкой из тёртого пармезана. Он постучал в дверь комнаты, где держали Ямагучи. – Войдите, – раздалось изнутри. Голос был тихим, хриплым, почти безжизненным. Сугавара вошёл. Ямагучи сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел в окно. Шторы были задёрнуты – он не любил яркий свет, – но щель между ними всё равно пропускала полоску солнца, которая падала на его лицо, подчёркивая веснушки. – Принёс еду, – сказал Сугавара. – Ты должен есть. – Спасибо, но не хочется. – Надо. Ты ослаб. Сугавара поставил поднос на тумбочку, сел на стул у кровати. Ямагучи даже не повернул головы. – Как ты себя чувствуешь? – спросил Сугавара. – Нормально. – Почему не спишь? – Боюсь. – Чего? – Кошмаров. Сугавара помолчал. Потом взял тарелку с рисом, положил на колени Ямагучи. – Ешь, – повторил он. – Если не съешь всё, я приду через час с новой порцией. И буду сидеть, пока ты не доешь. – Вы не будете. – Буду. Я упрямый. Ямагучи взял палочки, отломил маленький кусочек риса, поднёс ко рту. Жевал медленно, почти не чувствуя вкуса. Сугавара ждал. – Суга-сан, – сказал Ямагучи, проглотив. – Мгм? – Кей... он... он здесь? – Да. В соседней комнате. – Он приходил ко мне? – Нет. Боится. – Чего? – Тебя. Себя. Всего. Ямагучи положил палочки. Уставился в тарелку. – Я не злюсь на него, – сказал он тихо. – Я просто... устал. Очень. Не могу злиться. Нет сил. – Ему нужно это услышать. – А если я скажу – он поверит? – Не знаю. Но попробовать стоит. Ямагучи помолчал. Потом взял палочки снова и продолжил есть. Рис – целиком, рагу – половину, суп – почти весь. Чизкейк не тронул. – Я подумаю, – сказал он. – Подумай, – кивнул Сугавара. – Но не слишком долго. Он может уйти. – Куда? – Не знаю. Но может. Ямагучи ничего не ответил. Сугавара забрал поднос, вышел. В коридоре он столкнулся с Асахи, который вёл Нишиною на прогулку. – Он ел? – спросил Асахи. – Немного. – А чизкейк? – Нет. – Жалко. Ты старался. – Ничего. В следующий раз съест. Сугавара улыбнулся – грустно, по-старчески, и пошёл к лестнице. Асахи посмотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на дверь комнаты Ямагучи. – Ноя, – сказал он тихо. – Ты можешь с ним поговорить? – О чём? – О том, что бояться – нормально. Нишиноя подумал. Потом кивнул – один раз, резко, – и, не дожидаясь, пока Асахи откроет дверь, просунул руку сквозь щель и постучал. – Ямагучи, – позвал он хрипло. – Открой. – Зачем? – донёсся приглушённый голос. – Поговорить. – Не хочу. – Надо. Ямагучи помолчал. Потом дверь приоткрылась – сантиметров на десять, не больше. Нишиноя просунул голову, посмотрел внутрь. Асахи остался в коридоре, держа поводок, чтобы не сбежал. – Ты худой, – сказал Нишиноя. – Знаю. – Как я. Но я ем. – Я не хочу есть. – А надо. Иначе умрёшь. – Может, это и к лучшему. Нишиноя вдруг зарычал – не громко, предупреждающе. Ямагучи отшатнулся, прижался к стене. – Не смей так говорить, – рявкнул Юу. – Слова имеют силу. Скажешь «умру» – умрёшь. Скажешь «выживу» – выживешь. – Это не работает так. – Работает. Я проверял. Нишиноя сунул руку в щель, схватил Ямагучи за запястье – не больно, но крепко. Нащупал бинты под рукавом, провёл пальцами. – Заживает, – сказал он. – Хорошо. – Откуда ты знаешь? – А у меня шрамов дохуя. От укусов, от ожогов, порезов, от всего нах. Знаю, как заживает. Если неглубоко – пара дней. Если глубоко – неделя. – Ты... ты тоже? – Да не! – Ноя покачал головой. – В передрягах и не такое бывает, – он показал свою руку, где было очень много шрамов. Всякие, дугообразные, плоские – все со своей историей. – Ешь, – повторил он, отходя. – Спи. Не умирай. И ушёл. Асахи закрыл дверь, и они пошли по коридору дальше – к лестнице, на улицу, в сад. Ямагучи остался один, сидеть на кровати и смотреть на задернутую штору. Он думал о том, что Нишиноя – странный. Страшный. Но почему-то после его слов стало легче. Вечером Дайчи собрал всех в зоне отдыха. Не для совещания – для ужина. Стол был накрыт на десять человек. Сугавара приготовил карри, рис, салат из свежих овощей и огромный пирог с яблоками, который пах так, что даже Нишиноя пришёл на запах, забыв про поводок. – Садитесь, – сказал Дайчи. – Все. Хината и Кагеяма сели рядом. Танака – напротив, сжимая в руке ложку, готовый к атаке. Киёко – в углу, с планшетом, но без еды. Энношита – во главе стола, рядом с Дайчи. Асахи – у окна, чтобы следить за Нишиноей. Сугавара – рядом с Асахи, держа его за руку. Ямагучи не пришёл. И Цукишима тоже. – Начнём, – сказал Дайчи. Ужинали молча. Только Танака кряхтел, когда накладывал добавку, и Хината иногда пихал Кагеяму локтем, чтобы тот передал соль. Но в целом было тихо – непривычно, тяжело, как после похорон. – Дайчи, – вдруг сказал Энношита. – А что дальше? – В каком смысле? – С ними. С теми двумя. И с Цукишимой. Дайчи отложил ложку. Вытер губы салфеткой. – Я не знаю, – признался он. – Но мы не можем их выгнать. – А оставить можем? – Можем. Но не навсегда. – А на сколько? – Пока не решим, что с ними делать. За столом повисла тишина. Даже Танака перестал жевать. – Я хочу, чтобы они остались, – тихо сказал Хината. Все посмотрели на него. – Почему? – спросил Дайчи. – Потому что им некуда идти. Ямагучи – его мать пьёт, а отец умер. Хитока – её тоже похитили, и мама здесь. А Цукишима... – он замолчал. – Что Цукишима? – спросил Кагеяма. – Цукишима сделал плохо, но он не хотел. Он просто... не знал, как по-другому. Дайчи смотрел на Хинату долго. Потом перевёл взгляд на Сугавару. Тот пожал плечами – мол, решай сам. – Остаются, – сказал Дайчи. – Временно. Пока я не скажу иначе. Хината выдохнул. Ужин продолжился – невесело, но с надеждой. После ужина, когда все разошлись, Дайчи поднялся на второй этаж. Он постучал в дверь Цукишимы. – Открой, – сказал он. Никто не ответил. – Цукишима, я знаю, что ты не спишь. Открой. Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась – ровно настолько, чтобы Дайчи увидел бледное лицо, взлохмаченные волосы и красные глаза. – Чего тебе? – спросил Кей. – Поговорить. – Не о чем. – Есть о чём. Впусти. Цукишима отступил, пропуская его. Комната была тёмной – шторы задёрнуты, свет выключен. На столе горела только маленькая лампа, которая освещала разбросанные бумаги и пустую кружку. Дайчи сел на стул, Цукишима – на кровать. Они смотрели друг на друга – уставшие, разбитые, но всё ещё живые. – Он не злится на тебя, – сказал Дайчи. – Кто? Ямагучи? – Да. Он сказал Сугаваре. – Он врёт. – Не врёт. Он устал злиться. Цукишима опустил голову. Руки его дрожали – мелко, противно, как у старика. – Я чуть не убил его, – прошептал он. – Но не убил. Ты привёз его сюда. И мы его спасли. – Не вы. Я. Я привёз его в это дерьмо. – Ты ошибся. Но ошибки можно исправить. – Как? – Жить дальше. Помогать ему. Быть рядом, даже когда больно. Цукишима поднял голову. В глазах его стояли слёзы – он не вытирал их, не стеснялся. – Я боюсь, – сказал он. – Чего? – Что он меня простит. Что я не заслуживаю. – А ты и не заслуживаешь, – жёстко сказал Дайчи. – Но прощение – это не награда. Это подарок. Если он захочет его сделать – прими. Не отказывайся. Цукишима замолчал. Дайчи встал, положил руку ему на плечо. – Завтра сходи к нему. Не жди, пока он позовёт. – А если он прогонит? – Тогда придёшь послезавтра. И будешь приходить, пока не перестанет. Дайчи вышел. Цукишима остался один, сидеть в темноте и смотреть на дверь, которая чуть-чуть приоткрыта. За стеной кто-то кашлянул – Ямагучи. Или Хитока. Или Мадока. Не важно. Важно, что они здесь. Важно, что они живы. Важно, что завтра наступит новый день, и у них будет ещё один шанс всё исправить.

***

В саду было тихо. Солнце только-только поднялось из-за крыш – бледное, ноябрьское, почти белое. Оно не грело, только подсвечивало голые ветки деревьев и дорожки, усыпанные прошлогодними листьями. Роса ещё не высохла, и капли блестели на траве, на скамейках, на ограде, как рассыпанные стёкла. Асахи сидел на качелях, сжимая холодные цепи, и смотрел в небо. Нишиноя лежал у его ног, положив голову на скрещенные ладони, и почти спал. Но это «почти» длилось недолго. Нишиноя вдруг вскочил – резко, как пружина. Глаза его, жёлтые, дикие, расширились, ноздри раздулись, он втянул носом воздух и замер, наклонив голову. Изо рта вырвалось низкое, протяжное: – Бля-я-я... – Ноя? – позвал Асахи. – Бля, – повторил Нишиноя с чувством. – Как же хорошо. Он стоял на четырёх конечностях, напряжённый, как тетива, и его тело мелко дрожало. Не от холода – от возбуждения. Давно, слишком давно его не выпускали гулять вот так – свободно, без привязи, без намордника, без куратора, который дышит в спину. Последний раз он был на улице два дня назад, и то – на пять минут, по нужде. А сейчас – сад. Утро. Свежий воздух, пахнущий землёй и прелыми листьями. Свобода. Нишиноя был одет в старую, драную футболку оранжевого цвета – такую яркую, что глаза резало. Поверх – чёрная безрукавка из искусственной кожи, вся в потёртостях и заклёпках. На ногах – широкие штаны карго с кучей пустых карманов, заправленные в высокие армейские берцы. Ошейник на шее – кожаный, с металлическими шипами – сидел плотно, но не врезался в кожу. А ещё – новая блестящая точка над левым глазом. – Ноя, – Асахи прищурился. – У тебя пирсинг новый? Нишиноя оскалился – довольно, по-собачьи. – Ага. Вчера проколол. – Сам? – Сам. У тебя иголку нашел. – Болело? – Похеру. Он дёрнул головой, и маленькая серебряная звёздочка в брови блеснула в утреннем свете. Асахи вздохнул, но спорить не стал. – Ноя, тихо, – Асахи встал с качелей, осторожно положил руку ему на загривок. – Не убегай. – Хочу, бля, – прохрипел Нишиноя. Голос его был низким, почти звериным. – Очень хочу. – Знаю. Но нельзя. – Почему? – Потому что потеряешься. Или напугаешь кого-нибудь. – А мне насрать. – А мне нет. Нишиноя зарычал – не зло, скорее с досадой, как пёс, которого держат на поводке, когда за забором бежит кошка. Он дёрнулся, сделал шаг вперёд, потом назад, потом снова вперёд. Грудная клетка ходила ходуном, из пасти вырывалось хриплое, прерывистое дыхание, перемежаемое отборным матом. – Бежать, сука, – сказал он. – Я хочу бежать, блядь. – Побежим, – согласился Асахи. – Но рядом. Со мной. – Ты медленный. – Я быстрый, когда надо. Нишиноя посмотрел на него – долго, испытующе. Потом развернулся и рванул вперёд, на четвереньках, толкаясь задними ногами, как зверь, который всю жизнь провёл в клетке и вдруг оказался на воле. Асахи побежал следом. Не на четвереньках – на двух ногах, тяжело, грузно, но быстро. Длинные волосы его развевались, пучок рассыпался, пряди лезли в глаза. Он не отставал. Дышал через рот, считал шаги, чтобы не споткнуться. – Ах ты ж ёбаный... – донеслось спереди. – Как же хорошо-то, бля! Нишиноя нёсся по дорожке, перепрыгивая лужи, оббегая кусты, задевая плечом стволы деревьев. Он смеялся – беззвучно, открыв рот, высунув язык, как настоящий пёс. Ветер свистел в ушах, солнце мелькало между ветвями, мир кружился, расплывался, превращался в одно большое, тёплое, пахнущее свободой пятно. – Быстрее! – крикнул он, не оборачиваясь. – Асахи, ёбаный в рот, быстрее! – Я... я стараюсь... – задыхался Асахи. – Старайся лучше... – Нишиноя вильнул между двумя берёзами, чуть не врезался в скамейку, выругался смачно, длинно, используя слова, которых Асахи даже не знал. Они промчались через весь сад, вылетели на аллею, которая вела к задней калитке. Нишиноя хотел уже рвануть туда, за пределы, в большой мир, но Асахи настиг его – схватил за ошейник, дёрнул назад, повалил на землю. – Нельзя, – прохрипел Асахи, нависая сверху. – Там – улица. Там люди. – Плевать! – А мне нет, – Асахи сжал ошейник крепче. – Ноя, посмотри на меня. Посмотри. Нишиноя замер. Глаза его – бешеные, жёлтые, с расширенными зрачками – уставились на Асахи. Он дышал часто, открытым ртом, и из горла рвался низкий, прерывистый рык, перемежаемый тихим: «Бля... бля... бля...» – Ты нужен мне, – сказал Асахи. – Живой. Здоровый. Не сбежавший. Понял? – Понял, – выдохнул Нишиноя. И вдруг улыбнулся – криво, щербато, но по-настоящему. – Ты меня ёбнутым назвал? – Нет. – Ладно, – он лизнул руку Асахи. – Все равно прощаю. Асахи выдохнул. Отпустил ошейник. Сел на землю рядом, тяжело дыша. Нишиноя перекатился на бок, уткнулся носом в его колено и замер. Они лежали так минуту. Две. Три. А потом Нишиноя вдруг вскинул голову. Напрягся. Принюхался. – Кто-то есть, – сказал он. – Где? – Асахи тоже напрягся. – Там, – Нишиноя кивнул в сторону калитки. – За забором. Какой-то мудила. Асахи посмотрел. Сквозь щели в деревянном заборе виднелась фигура – мужская, невысокая, в тёмной куртке. Человек стоял, переминался с ноги на ногу и, кажется, что-то бормотал себе под нос. – Не рычи, – тихо сказал Асахи. – Я не рычу, – обиделся Нишиноя. – Я слушаю. Он действительно слушал. Уши его – не человеческие, внутренние, – ловили каждый звук: шорох подошв об асфальт, дыхание – частое, испуганное, шуршание одежды. Человек подошёл к калитке. Постоял. Потом толкнул её – осторожно, несильно. Калитка не поддалась – Асахи запер её ещё вечером. – Эй, – раздался голос. Мужской, молодой, слегка дрожащий. – Тут кто-нибудь есть? Асахи замер. Нишиноя прижался к земле, готовый броситься. Глаза его горели в утреннем свете жёлтым огнём, новая звёздочка в брови сверкнула. – Никого нет, – прошептал Асахи. – Что? – не расслышал мужчина. – Я сказал – никого нет, – повторил Асахи громче. – Отель закрыт. Приходите к восьми. – А... а можно переночевать? У вас есть свободные номера? – Нет. – Но я заплачу... – Нет, блядь! – рявкнул вдруг Нишиноя. – Сказали же – нет! Отвали! Мужчина за забором охнул, отшатнулся, и через секунду послышался топот удаляющихся шагов. Нишиноя выдохнул. Шумно, довольно, как кот, который выгнал чужого со своей территории. – Ушёл, – сказал он. – Ушёл, – согласился Асахи. – Я молодец? – Ты... – Асахи запнулся. – Ты грубый. – Зато работает, – Нишиноя потёр пирсинг в брови. – Больно, бля. Заживает плохо. – Я говорил – надо к врачу. – Нахуй врачей. – Ноя... – Нахуй, я сказал. Асахи вздохнул, но спорить не стал. Он поднялся, отряхнул колени, поправил рассыпавшиеся волосы. – Пойдём домой, – сказал он. – Уже завтрак. – А пончики будут? – Будут. – С глазурью? – С глазурью. Нишиноя довольно уркнул, встал на четвереньки, отряхнулся – так, что во все стороны полетели капли росы. Оранжевая футболка его была мокрой на спине, чёрная безрукавка перекосилась. Берцы покрылись грязью. – Я грязный, как свинья, – констатировал он. – Как свинья, – согласился Асахи. – Но ты меня всё равно моешь? – Мою. – Любишь? Асахи помолчал. Потом наклонился, коснулся губами его лба – там, где начинался шрам от старого удара. – Люблю, – сказал он. Нишиноя фыркнул – то ли смутился, то ли скрыл улыбку. – Пизда ты, Асахи, – сказал он. – Сам такой. – Я лучше. – Спорим? – Спорим, – Нишиноя дёрнул поводок. – Пошли. Кормить меня. Они вошли в отель через чёрный ход. В коридоре пахло свежим кофе и жареной яичницей. Где-то на кухне Танака горланил китайскую песню, Хината громко спорил с Кагеямой о том, кто должен мыть посуду после завтрака. – Доброе утро, – сказал Сугавара, выглядывая из пекарни. – Удалось погулять? – Ага, – кивнул Асахи. – Без приключений? – Почти. Сугавара перевёл взгляд на Нишиною – на мокрую футболку, на перепачканные штаны, на новую звёздочку в брови. – Пирсинг, – сказал он. – Новый? – Сам проколол, – гордо ответил Нишиноя. – Обезболил? – Нахуй обезболивать. – Ясно, – Сугавара покачал головой, но улыбнулся. – Иди умывайся. Завтрак через десять минут. Нишиноя пополз к ванной, волоча поводок по полу. Асахи – за ним, держа сменную футболку и чистое полотенце. – Асахи, – позвал Нишиноя, уже у двери. – Мгм. – А того мудака... за забором... он завтра придёт? – Не знаю. Может быть. – Если придёт – я его порву. – Не надо рвать. – А что надо? – Накормить и спать уложить. Как всех. Нишиноя подумал. Потом кивнул. – Ладно, – сказал он. – Сначала накормлю. Потом порву. И скрылся за дверью. Асахи остался в коридоре, сжимая в руках полотенце. Он смотрел на закрытую дверь и улыбался – устало, но тепло.