Маска вседозволенности

За столом всё ещё сидели те, кто не ушёл спать или по своим делам. Дайчи откинулся на спинку стула, сжимая в пальцах остывшую чашку с чаем, но не пил – просто держал, будто грел ладони. Сугавара рядом подливал зелёный чай Киёко, которая внезапно отложила планшет и смотрела не на экран, а на Такеду. Тот сидел с прямой спиной, тёмные волосы зачёсаны назад, очки блестят, лицо спокойное, но видно – устал. Под глазами залегли тени, но он не жаловался. Танака уже успел умять третью порцию карри и теперь ковырял вилкой в остатках штруделя, иногда поглядывая на диван, где подрагивала подушка между Цукишимой и Ямагучи. Энношита стоял у окна, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на улицу – там уже темнело, фонари зажигались один за другим. – Такеда-сан, – подал голос Хината. Он уже доел своё и теперь сидел, положив подбородок на спинку стула, и смотрел на гостя с неприкрытым любопытством. – А правда, что вы взломали систему Аобаджосай за несколько часов? Ну, когда мы их отключали. Все перевели взгляд на Такеду. Тот поправил очки – жест был машинальным, почти нервным, но голос оставался ровным. – Не совсем взломал, – ответил он. – Я знал их логику. Коды доступа строились по одному шаблону ещё с тех пор, как я там был. Шестнадцать лет назад. Я просто... восстановил его. И подобрал. – Шестнадцать лет? – переспросил Танака, откладывая вилку. – И они не поменяли? – Меняли, – Такеда покачал головой. – Но логика оставалась той же. Сначала – год, потом месяц, потом контрольная сумма, которую можно вычислить, если знать алгоритм. А я знал. Потому что его придумал один из старых сотрудников. Меня заставили помогать ему, когда я работал там... техничкой. – Техничкой? – Хината наклонил голову. – Убирался, разносил бумаги, чинил принтеры, – Такеда усмехнулся – грустно, одними уголками губ. – Но я всегда хорошо разбирался в компьютерах. С детства. Там это заметили и стали использовать. Я писал скрипты, проверял защиту. Не по своей воле. Но навыки остались. – И вы за несколько часов подобрали ключи к их новой системе? – спросила Киёко, не скрывая уважения. – За четыре, – уточнил Такеда. – Укай-сан отвлекал охрану, а я сидел в подсобке с ноутбуком. Там было... страшно. Но я справился. – Справился, – повторил Дайчи, и в его голосе прозвучало что-то твёрдое, почти отеческое. – Ты спас нам жизнь. Им, – он кивнул в сторону дивана, где спал Ямагучи. – Не только я, – тихо сказал Такеда. – И Укай, и вы все. Танака хотел что-то добавить, но в этот момент с другого конца стола раздался голос. Тихий, ровный, без обычной резкости. – Логика та же, – сказал Кагеяма. Все обернулись к нему. Он сидел, выпрямившись, сложив руки на груди, и смотрел куда-то в сторону – на стол, на крошки от печенья, но не на лица. Хината замер, забыв открыть рот. – Что – логика? – спросил Сугавара. – В Аобаджосай, – Кагеяма не повышал голоса, но каждое слово звучало резко, как удар по стеклу. – Они не меняют то, что работает. Даже если это уже гнильё. Они уверены, что их система непобедима. И расслабляются. – Откуда ты знаешь? – спросил Танака. Кагеяма замолчал. Слишком надолго. Хината, не выдержав, дёрнул его за рукав. – Ну? Ты там работал, что ли? – ляпнул он с усмешкой. – Был таким же, как Ойкава? Тоже королём себя воображал? – Хината, – предостерегающе сказал Дайчи. Но было поздно. Кагеяма дёрнулся. Резко, всем телом, так что стул скрипнул по полу. Глаза его – тёмные, глубокие – сузились, зрачки расширились, пальцы сжали подлокотники с такой силой, что костяшки побелели. Дыхание стало рваным, частым. Он смотрел не на Хинату – сквозь него. В пустоту. В то место, где внутри него закипало что-то тёмное, что он пытался похоронить. – Заткнись, – прошипел Кагеяма. Голос его сел – стал ниже, злее. – Ты ничего не знаешь. – А что тут знать? – Хината не понял опасности, продолжал наседать, потому что всегда наседал. – Если ты там работал – значит, ты такой же, как они. Тоже людей по клеткам рассаживал? – Хината! – рявкнул Дайчи, вставая. Но Кагеяма уже поднялся. Стул упал с грохотом, эхо ударилось в стены. Он замахнулся – не на Хинату, в воздух – но в его глазах была такая ярость, что Танака, сидевший рядом, отшатнулся. Киёко замерла с планшетом в руках. Энношита сделал шаг вперёд – на всякий случай. – Не подходи, – выдохнул Кагеяма. Его трясло. Кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони. – Я... я не хочу... – Кагеяма, – раздался спокойный голос Асахи. Он не встал – сидел на своём месте, огромный, неподвижный, как скала. Но голос его был мягким, почти ласковым. Таким, каким он успокаивал Нишиною перед уколами. – Сядь. – Я... – Сядь, – повторил Асахи. – Сделай вдох. Задержи. Выдохни. Кагеяма стоял, тяжело дыша. В груди ходило ходуном, глаза всё ещё горели, но рука, занесённая для удара, опустилась. Он смотрел на Асахи, на его спокойное лицо, на длинные волосы, собранные в пучок, и постепенно, очень медленно, что-то в нём начало остывать. – Раз, – сказал Асахи. – Два. Три. Кагеяма сделал вдох. Задержал. Выдохнул. Ещё раз. Четыре. Пять. Кулаки разжались. Плечи опустились. – Шесть. Семь. Кагеяма сел. Не на стул – тот валялся на полу, – а на корточки, прислонившись спиной к стене. Закрыл глаза. Дышал всё ещё тяжело, но уже не так часто. – Восемь. Девять. Десять, – закончил Асахи. – Открой глаза. Кагеяма открыл. В них уже не было ярости – только усталость и стыд. – Простите, – сказал он хрипло. – Я... не хотел. – Знаю, – ответил Асахи. Хината стоял бледный, прижав руки к груди. Он не понимал, что произошло. Только что Кагеяма был нормальным, а в следующую секунду – взбешённым зверем. Как Кьётани. Как те, кого они спасали из подвала. – Кагеяма... – начал он. – Заткнись, – тихо сказал Кагеяма. Но в его голосе больше не было злости – только усталое «не лезь». – Просто... заткнись. Хината заткнулся. И никогда в жизни не слушался так быстро. Дайчи поднял стул, поставил на место. Киёко выключила планшет – на сегодня хватит. Танака молча пододвинул к Кагеяме чашку с чаем. Тот не взял. – Я работал в Аобаджосай, – сказал Кагеяма, глядя в пол. – Не в подвале. Наверху. Я был исполнителем. Координировал выезды, планировал захваты. Меня прозвали Королём. Потому что я не умел работать в команде. Потому что я был эгоистом и завидовал Ойкаве. Он усмехнулся – горько, надрывно. – Меня выперли. Сказали, что я опасен. Что я не умею контролировать себя. Что я – брак. Как товар с повреждениями. – Ты не брак, – сказал Асахи. – Знаю, – ответил Кагеяма. – Поэтому я здесь. Он наконец взял чашку. Сделал глоток. Чай был холодным, но он не жаловался. – Такеда-сан, – сказал он, поднимая голову. – Вы знали логику их системы. Я знаю их людей. Вместе мы сможем их дожать. – Сможем, – кивнул Такеда. – Тогда продолжим завтра, – сказал Дайчи, вставая. – Все устали. Спать. Никто не спорил. Кагеяма поднялся, подошёл к Хинате. Тот поёжился, но не отступил. – Я не хотел на тебя кричать, – сказал Кагеяма. – А я не хотел тебя бесить, – ответил Хината. – Но получилось. – Получилось, – согласился Кагеяма. – В следующий раз не дразни. – А в следующий раз не срывайся. – Договорились. Они стукнулись кулаками – и разошлись. Но не спать. Хината первым подхватил со стола грязную тарелку. – Я помогаю! – объявил он и, не дожидаясь ответа, понёс стопку в подсобку. За ним потянулись остальные. Танака собрал чашки – сразу шесть штук, составил пирамидой, понёс, пошатываясь, но не роняя. Киёко встала, поправила пиджак и взяла салфетницы. Энношита молча сгрёб остатки еды в одну тарелку, отнёс на кухню, вернулся за следующей. Дайчи складывал стулья – не складывал, а ставил на место, аккуратно, без лишнего шума. Сугавара протирал стол, и под его рукой скатерть снова становилась белой, как первый снег за окном. Киношита и Нарита, которые уже убрали свою часть, стояли у стены, переглядывались, но не уходили – на всякий случай, если понадобится помощь. Асахи нёс поднос с остатками штруделя. Нишиноя плелся сзади и облизывался. – Неси аккуратно, – сказал Асахи. – Несу, – буркнул Нишиноя. – И вообще, я не несу. Я иду. – Ты дышишь на штрудель. – Согреваю. – Ноя. – Ладно, ладно. Нишиноя отвернулся и демонстративно уставился в потолок. Хината вернулся из подсобки, потёр руки. – Всё, я молодец. Можно отдыхать. – Ты три тарелки унёс, – заметил Кагеяма. – Три! А ты сколько? – Четыре. – А я пять, – влез Танака. – Ты нёс чашки, – возразил Энношита. – Чашки тоже считаются. – Не считаются. – Считаются, – упёрся Танака. – Они стеклянные. Их труднее нести. – Они легче тарелок. – Зато бьются легче. – Не спорьте, – сказал Дайчи, ставя последний стул на место. – Ужин закончен. Все молодцы. – А кто мыл посуду? – спросил Хината. – Киношита и Нарита, – ответил Сугавара. – Они всегда моют. – Не всегда, – возразил Киношита. – Всегда, – улыбнулся Сугавара. – И вы лучшие. Киношита покраснел, Нарита отвернулся к стене, но оба остались довольны. В этот момент дверь из коридора, ведущего в спа-зону, открылась. Мадока вышла, запахивая халат – белый, пушистый, с логотипом отеля на кармане. Волосы её, мокрые после душа, были зачёсаны назад, лицо раскраснелось, но выглядела она отдохнувшей. Лет на десять моложе. – О, вы ещё не спите? – спросила она, оглядывая холл. – Только закончили, – ответил Дайчи. – Сауна – сказка, – Мадока улыбнулась. – Бассейн тёплый, джакузи бурлит. Я чуть не уснула прямо там. Асахи-сан, вы молодцы, что организовали. – Это не я, – Асахи покачал головой. – Сугавара оформлял, Киёко закупала оборудование. – Тогда всем спасибо, – Мадока перевела взгляд на диван, где сидели Цукишима и Ямагучи, обернулась к дочери. – Хитока, ты бы тоже сходила. Расслабилась. Хитока сидела в кресле у камина, укутанная в плед, и смотрела на огонь. Услышав голос матери, подняла голову. – Я... не знаю, – сказала она. – Чего не знаешь? – Мадока подошла, коснулась её плеча. – Там тепло. И никого нет. Только мы. – Ну, не только мы, – поправила Хитока. – Все, кто захочет. – А кто захочет? – Мадока обвела взглядом холл. – Дайчи? Ты пойдёшь? – Я уже был, – ответил Дайчи. – Утром. – Суга? – После того как поставлю тесто, – улыбнулся тот. – Танака? – Терпеть не могу сауны, – скривился Танака. – Жарко. И пахнет странно. – Это эвкалипт, – сказала Киёко. – Вот именно. Странно. – Хината? Кагеяма? Хината хотел сказать «да», но Кагеяма дёрнул его за рукав. – Мы не умеем плавать, – сказал Кагеяма. – А в сауне не надо плавать, – заметила Мадока. – Мы не умеем сидеть в жаре, – поправился Кагеяма. – Это просто, – Хината вырвал рукав. – Садишься и сидишь. – Заткнись. – Сам заткнись. Мадока махнула рукой. – Ладно, как хотите. Хитока, пойдём? Я ещё разок залезу, пока не выгнали. Хитока помолчала. Потом встала, поправила плед, который сполз на пол, и подошла к дивану, где сидел Ямагучи. Не рядом – встала сбоку, чтобы он мог смотреть на неё, не поворачивая головы. – Тадаши, – позвала она. – М-мгм, – отозвался он. Голос его был тихим, почти безжизненным, но хотя бы не бредил. – Пойдёшь с нами? В сауну или в бассейн? Говорят, там тепло. Ямагучи не ответил сразу. Он смотрел на свои руки, спрятанные под пледом, на запястья, которые скрывали повязки, на шрамы, которые виднелись из-под манжет толстовки. Потом покачал головой – медленно, устало. – Н-не хочу, – сказал он. – Почему? – Я... н-не люблю раздеваться. Он сказал это тихо, но в тишине холла услышали все, кто ещё не ушёл. Хитока не отвела глаз. – Из-за шрамов? Ямагучи дёрнулся. Закусил губу. – Н-не только, – прошептал он. – Я... просто не хочу. Он не врал. Шрамы были частью правды – те, на запястьях, на плечах, на рёбрах, которые он прятал даже от себя. Но была и другая часть – страх. Что на него будут смотреть. Что увидят. Что скажут «какой уродливый» или «что ты с собой сделал». Он слышал это в школе. От одноклассников. От учителей. От матери, когда та была трезвой и злой. Хватило на всю жизнь. Хитока ничего не сказала. Не стала уговаривать. Не спросила «почему», потому что знала. Просто взяла его за руку поверх одеяла – осторожно, не касаясь кожи. – Тогда пойдём просто так, – сказала она. – Посидим у воды. Не раздеваясь. – Это... глупо, – ответил Ямагучи. – А я глупая, – улыбнулась Хитока. – Ты же знаешь. Он почти улыбнулся в ответ. Почти. – Я... подумаю, – сказал он. – Подумай, – согласилась Хитока. – Я пока в душ. И переоденусь. Если решишься – приходи. Она отпустила его руку, повернулась к матери. – Мам, идём. Я только полотенце возьму. – Полотенца на стойке, – сказала Киёко из-за планшета. Мадока и Хитока ушли в коридор, ведущий в спа-зону. Их шаги затихли – сначала громкие, потом тише, потом совсем. В холле стало тихо. Сугавара закончил протирать стол, ушёл в пекарню – до утра. Дайчи поднялся на второй этаж, сказав, что будет в кабинете. Танака зевнул, попрощался и отправился в свою комнату – завтра рано вставать. Энношита вышел на улицу – может, покурить, хотя не курил часто, просто любил подышать холодным воздухом. Киёко убрала планшет в сумку, кивнула Киношите и Нарите и тоже ушла. Остались только Асахи с Нишиноей, Хината с Кагеямой и те двое – на диване у окна. – Ты пойдёшь? – спросил Кагеяма у Хинаты. – Не знаю. А ты? – Терпеть не могу сауны. – А я люблю. Но одному скучно. – Иди с Ячи. – Она девушка, – напомнил Хината. – Неудобно. – Тогда не ходи. – Я все равно пойду! Нишиноя, который всё это время лежал у ног Асахи, вдруг поднял голову и посмотрел на Ямагучи. – Ты иди, – сказал он. – Там тепло. И темно. Никто не увидит. Ямагучи поднял на него глаза. – А если... увидят? – Плюнь, – Нишиноя зевнул. – Все с этим живут. И ты будешь. – Ноя, не дави, – тихо сказал Асахи. – Я не давлю. Я советую. Есть разница. – Какая? – Совет можно не слушать. Давление – нельзя. Асахи не нашёлся, что ответить. Ямагучи смотрел на Нишиною – на его оранжевую футболку, на чёрную безрукавку, на пирсинг в брови, на ошейник, который он не снимал даже ночью. На шрамы – у Нишинои их было больше, чем у него. На пальцы – обкусанные, с длинными ногтями. И тот не прятал. Не стеснялся. Просто жил. – Ты... не боишься? – спросил Ямагучи. – Чего? – Что люди увидят. Нишиноя подумал. Потом лизнул свою ладонь. – Мне насрать, – сказал он. – Я не для них живу. Я для себя. И для Асахи. А остальные – пусть смотрят. Я им не картина. – Ноя, – позвал Асахи. – Что? – Ты молодец. – Знаю. Нишиноя снова уткнулся носом в его колено и закрыл глаза. Ямагучи смотрел на них. На то, как Асахи гладит Нишиною по голове, не обращая внимания на его всклокоченные волосы. На то, как Нишиноя урчит, как кот, и не дёргается. На то, как им хорошо вместе. Без слов. Без объяснений. Он подумал о Хитоке. О том, как она стояла перед ним, держала за руку и говорила «пойдём просто так». Не жаловалась. Не уговаривала. Просто была рядом. – Кей, – сказал он. – Мгм, – отозвался Цукишима с другого конца дивана. – Я... пойду, наверное. Цукишима поднял голову. Посмотрел на него – на веснушки, на бледную кожу, на повязки. – Иди, – сказал он. – А ты? – Я посижу. – Не будешь скучать? – Не буду. Ямагучи почти улыбнулся и встал. Ноги не слушались – он покачнулся, упёрся ладонью в спинку дивана. Потом медленно, держась за стены, пошёл в коридор, ведущий в спа-зону. Нишиноя проводил его взглядом. – До чего ж упрямый, – сказал он. – В кого бы, – усмехнулся Асахи. – В Цукишиму, наверное. Оба хороши. На диване у окна подушка между Цукишимой и пустым местом, где только что сидел Ямагучи, сдвинулась ещё немного. Теперь они были не рядом. Но он ушёл не навсегда.

***

Коридор, ведущий в спа-зону, был длинным, с приглушённым светом и стенами цвета топлёного молока. Пол – тёплый, кафельный, с подогревом, так что босые ступни не мёрзли. Пахло здесь эвкалиптом, влажным деревом и чем-то цветочным – наверное, от диффузоров, которые стояли в нишах через каждые три метра. Ямагучи шёл медленно, держась за стену. Ноги всё ещё не слушались, голова кружилась, но он заставлял себя двигаться. В груди было пусто и холодно – не от температуры, от того, что он не знал, зачем идёт. И от того, что боялся. Спа-зона встретила его теплом и полумраком. Влажный, тёплый воздух облепил кожу, заставил сделать глубокий вдох. Где-то слева плескалась вода – бассейн, наверное. Справа угадывался вход в сауну, откуда тянуло сухим жаром и запахом дерева. В центре, на аккуратно выложенных камнях, стояли шезлонги – три ряда, белые, с мягкими матрасами и сложенными полотенцами. На одном из них, ближнем к бассейну, сидела Хитока. Она была в купальнике – закрытом, тёмно-синем, с короткими рукавами и небольшим вырезом на груди. Волосы, светлые, влажные, были собраны в пучок на затылке, открывая шею и плечи. Она не лежала – сидела, подобрав под себя ноги, и смотрела на воду. Рядом на камнях стояла бутылка с водой и телефон, который она, кажется, даже не включала. Ямагучи замер у входа. Он никогда не видел её такой. В школе – форма, дома – джинсы и свитера. А здесь... здесь она была просто девушкой. Уставшей. Спокойной. Красивой. – Т-ты... – начал он и запнулся. Хитока обернулась. Увидела его – бледного, в чужой толстовке, с повязками на запястьях – и улыбнулась. – Пришёл, – сказала она. Не удивилась – скорее обрадовалась. – Я... н-не знал, что ты... – он показал на её купальник и сразу убрал руку, смутившись. – Что – в купальнике? – Хитока посмотрела на себя, на его реакцию и улыбнулась шире. – Тадаши, это сауна. Здесь все так ходят. – Я... я д-думал, ты п-просто... – Посидеть? – закончила за него. – Так и есть. Но в джинсах в бассейн не пускают, пришлось переодеться. Она похлопала по шезлонгу рядом. – Садись. Не стой столбом. Ямагучи сделал шаг. Второй. Третий. Сел на край шезлонга – на самый край, боясь прикоснуться. Толстовку он не снял, штаны не снял, обувь снимать не стал. Выглядел как человек, который пришёл в гости и боится испачкать ковёр. – Ты не раздевайся, если не хочешь, – сказала Хитока, заметив его напряжение. – Я же обещала. Просто сиди. – С-спасибо, – прошептал он. – Не за что. Они замолчали. Вода в бассейне тихо плескалась – кто-то плавал? Или просто волны ходили от невидимой циркуляции. В сауне кто-то засмеялся – низко, по-мужски, наверное, Танака или Энношита. Но их голоса быстро затихли. – Ты красивая, – вдруг сказал Ямагучи. Хитока повернула голову. – Что? – Я с-сказал... – он сглотнул, щёки его порозовели. – Ничего. – Нет, я слышала, – Хитока улыбнулась. – Спасибо. Ты тоже красивый. Даже в толстовке. – Н-не ври. – Не вру. Ямагучи хотел ответить, но не успел – дверь в спа-зону снова открылась, и в проёме показались двое. Хината – рыжий, взлохмаченный, в пляжных шортах и футболке, поверх которой намотано полотенце. За ним – Кагеяма. Тёмные волосы, мрачное лицо, шорты ниже колен, футболка с длинным рукавом – будто он собрался не в сауну, а на похороны. – Я же говорил – никого нет! – радостно объявил Хината, оглядывая спа-зону. – Есть, – мрачно ответил Кагеяма, кивая на шезлонги. – Вон они. – О, Ямагучи! Хитока! – Хината рванул вперёд, забыв, что на нём шлёпанцы, и чуть не поскользнулся на мокром кафеле. – Вы тоже тут?! – Т-тут, – ответил Ямагучи, невольно отодвигаясь. – А мы с Кагеямой пришли! – Хината плюхнулся на шезлонг рядом – на соседний, не на тот же. – Он не хотел, а я его уговорил! – Ты меня затащил, – поправил Кагеяма, подходя ближе. Он не сел, встал у края бассейна, скрестив руки на груди. – Сказал, что если я не пойду, ты разобьёшь мою кружку. – И разбил бы, – беззлобно сказал Хината. – Ты знаешь. – Знаю. Поэтому я здесь. Хитока смотрела на них с улыбкой. – А вы оба умеете плавать? – Нет, – ответил Кагеяма. – А я умею! – гордо заявил Хината. – Немного. По-собачьи. – Это не плавание, – сказал Кагеяма. – Это стиль! – Это барахтанье. – КАГЕЯМА! – Что? Правда. – Заткнись. – Сам заткнись. Хитока засмеялась. Ямагучи тоже почти улыбнулся – уголками губ, но хоть что-то. – Вы всегда так? – спросила Ячи. – Всегда, – ответили Хината и Кагеяма хором. Потом переглянулись – и отвернулись друг от друга, делая вид, что не видели синхронности. – И кстати... не надо меня называть на «вы» и «сан», – добавила Ячи. – Мы все здесь... свои. Просто по имени. – Тогда и вы к нам на «ты», – оживился Хината. – А то «Кагеяма-сан» – это вообще смешно. – Я не позволю, – отрезал Кагеяма. – А никто и не просит, – Хитока усмехнулась. – Мы просто будем нормально разговаривать. Как люди. – А ты, – Хината повернулся к Ямагучи. – Ты тоже разреши? Ямагучи кивнул – неуверенно, но кивнул. – Тогда по рукам! – Хината протянул ладонь. – Не надо, – сказал Кагеяма, отдёргивая его. – А я хочу! – Не позорься. – Я не позорюсь. – Позоришься. – НЕТ! – ДА! – Мило, – повторила Ячи. – Ничего тут милого, – буркнул Кагеяма. – А я думаю, мило, – сказала она. – Вы как два брата, которые вечно ссорятся, но друг без друга не могут. – Можем, – сказал Кагеяма. – Не можем, – вздохнул Хината. – Пробовали. Он без меня умрёт. – Не умру. – Умрёшь. – ЗАТКНИСЬ. – Сам заткнись. Ямагучи смотрел на них и вдруг подумал: а ведь они – такие же, как он и Цукишима когда-то. Ругались, молчали, не говорили о главном – но были рядом. Всегда. Пока одно предательство не разорвало их. – Хината, – тихо сказал он. – А? – Хината обернулся. – Что? – Вы... вы хорошие друзья. Не ссорьтесь. – Мы не ссоримся, – сказал Кагеяма. – Мы общаемся. – Громко, – добавила Хитока. – Это наш стиль. – Как у бабулек на лавочке, – ухмыльнулась она. Кагеяма покраснел – впервые за вечер. Хината засмеялся. – А ты, Хитока, злая! – сказал он. – Спасибо, я знаю. – Я не комплимент. – А я приняла как комплимент. Хината открыл рот, закрыл, снова открыл – не нашёлся, что ответить. Кагеяма фыркнул. – Съел, – сказал он. – Не съел, – огрызнулся Хината. – Я просто... перевариваю. – Много перевариваешь. – Это моя суперсила. – Твоя суперсила – бесить меня. – Это пассивная способность. Она всегда активна. Кагеяма закатил глаза, но уголки его губ дрогнули – он почти улыбнулся. Хитока посмотрела на Ямагучи. – Ты как? – спросила она тихо, чтобы не слышали остальные. – Н-нормально, – ответил он. – Тепло. – Хочешь воды? – Да. Хитока протянула ему бутылку. Он взял, сделал глоток. Вода была прохладной, почти ледяной – она обожгла горло, но это была хорошая боль. Боль, которая напоминала, что он жив. – Тадаши, – снова позвала Хитока. – Мгм. – Ты молодец, что пришёл. – Я н-не разделся. – Не важно. Ты пришёл. Это главное. Они помолчали. Хината и Кагеяма тихо переругивались о том, кто первый зайдёт в бассейн – Хината хотел, Кагеяма не хотел, и они стояли на месте, как два барана перед узкой калиткой. – Слушайте, – сказала Хитока. – А может, вы просто зайдёте вместе? И не спорить? – Вместе – это как? – спросил Хината. – Оба одновременно, – пояснила Хитока. – Раз, два, три. – А если Кагеяма испугается? – Не испугаюсь. – Испугаешься. – Нет. – Да. – ХВАТИТ, – рявкнул Кагеяма, шагнул к бассейну и, не снимая футболку, бухнулся в воду. Брызги полетели во все стороны – на Хинату, на Хитоку, на Ямагучи. Тот вздрогнул, но не отшатнулся. Только прикрыл лицо рукой, пряча улыбку. – Кагеяма! – заорал Хината. – Ты Намочил мои шорты! – Ты хотел в бассейн, – холодно ответил Кагеяма, стоя по пояс в воде. – Заходи. – Я не хотел так! – А как? – НОРМАЛЬНО! – Это нормально. – НЕТ! Хината, недолго думая, тоже прыгнул. И тоже в одежде. Шорты намокли, футболка прилипла к телу, но он не жаловался – наоборот, засмеялся, плеснул водой в Кагеяму. Тот ответил. И через минуту они уже барахтались, как щенки, забыв про ссору. – Дураки, – ласково сказала Хитока. – Но с-счастливые, – добавил Ямагучи. – Да. Счастливые. Она взяла его за руку – поверх одеяла, потому что он так и сидел в толстовке. Он не отдёрнул. – Тадаши, – сказала она. – Мгм. – Спасибо, что пришёл. – Я уже... с-спасибо. – Не за что. Они смотрели на воду, на Хинату и Кагеяму, на то, как они брызгаются и смеются, и чувствовали себя почти нормальными. Не спасёнными. Не жертвами. Просто людьми, которые сидят у бассейна и смотрят на дураков. А где-то в холле, на диване у окна, Цукишима сидел один. Смотрел на пустую подушку рядом с собой и слушал, как за стенкой смеётся Хината. Он не пошёл за Ямагучи. Не потому, что не хотел. Потому что боялся. Но он знал: Ямагучи вернётся. Не сейчас. Потом. А пока – достаточно и того, что он улыбнулся. Они плескались втроём. Хитока скинула полотенце и вошла в бассейн по пояс – осторожно, потому что вода была тёплой, но не обжигающей. Хината сразу же подплыл к ней, отфыркиваясь, как выдра. – Ячи, а ты плавать умеешь? – спросил он, хватаясь за бортик. – Умею, – ответила она. – Но не люблю. Больше постоять. – А давай я тебя научу кролю? – Хината засверкал глазами. – Ты сам не умеешь, – заметил Кагеяма, стоя по грудь в воде и мрачно поглядывая на обоих. – Умею! – По-собачьи – не считается. – А я больше не умею! – Тогда не учи других. – А ты сам умей, тогда и учи! – Я умею. Но не хочу. – Ах ты… – Хината плеснул в него водой. Кагеяма ответил. Хитока, недолго думая, плеснула в обоих. Через минуту они уже носились по бассейну, поднимая брызги, смеясь и ругаясь. Хината орал, Кагеяма огрызался, Хитока хохотала – звонко, по-детски, от души. А Ямагучи сидел на шезлонге в своей толстовке, поджав колени к груди, и смотрел на них. Ему было холодно. Не на улице – внутри. Там, где он спрятал все свои страхи. Вода в бассейне казалась тёплой, пар поднимался над поверхностью, а он сидел в стороне, закутанный в чужую одежду, и знал, что никогда не сможет вот так – просто взять и прыгнуть. Потому что если он снимет толстовку – увидят шрамы. Не только на запястьях. На плечах. На груди. Там, где он резал себя, когда боль становилась невыносимой, а других способов успокоиться не было. Он боялся. Боялся, что Хитока отвернётся. Что Хината перестанет улыбаться. Что Кагеяма скажет «какой урод». Что все они будут смотреть, но не на его лицо – на рубцы, которые он сам нарисовал на своей коже. Хината смеялся. Хитока плеснула в него водой, и он нырнул с головой, вынырнул и закашлялся. Кагеяма стоял рядом и даже не пытался скрыть улыбку. – Тадаши! – крикнула Хитока, поворачиваясь к нему. – Ты не хочешь залезть? Вода супер! – Я… п-потом, – ответил он, выдавливая улыбку. – Обещаешь? – Обещаю. Она повернулась обратно к бассейну, и Ямагучи остался один. Совсем один – не потому, что его не звали. А потому, что он сам не мог заставить себя пойти. Он смотрел на них. На Хитоку в её закрытом купальнике – она не стеснялась, хотя тоже была не без шрамов. На Хинату – тот, кажется, вообще не думал о том, как выглядит. На Кагеяму – который скрывал руки под длинной футболкой, но прыгнул в воду, не раздумывая. Они были свободны. А он – нет. И вдруг чья-то тень упала на шезлонг. Ямагучи вздрогнул, поднял голову и замер. Мимо, со стороны сауны, шёл Цукишима. Он был в одних плавках – чёрных, коротких, без рисунка. Мокрые волосы зачёсаны назад, очки он снял и держал в руке. Кожа бледная, почти белая в свете ламп, рёбра проступали сквозь кожу – он тоже похудел. Сильно. Но не это заставило Ямагучи сжаться. Цукишима не смотрел на него. Он прошёл мимо – молча, не оборачиваясь, даже не замедлив шаг. Будто Ямагучи был пустым местом. Будто его не существовало. Направлялся к хамаму – маленькой деревянной постройке в углу спа-зоны, откуда тянуло горячим паром и запахом эвкалипта. Ямагучи почувствовал, как что-то оборвалось внутри. Не ревность. Нет. Что-то другое. Более липкое. Более чёрное. Он сидел, сжимая в кулаке край пледа, и смотрел на дверь, за которой скрылся Кей. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, а в груди разрасталась пустота. Холодная. Бездонная. «Он даже не посмотрел на меня», – пронеслось в голове. «Он меня избегает. Я для него – чужой. Может, враг». «Он пришёл не ко мне. Он пришёл греться. В хамам. Один. Без меня». А может, он не хотел, чтобы его видели. Кагеяма прыгнул в бассейн в футболке. Цукишима снял всё. Значит, ему нечего скрывать? Или он просто не боится? Или ему всё равно, кто на него смотрит? Ямагучи прикусил губу. Слёзы подступили к глазам, но он не позволил им пролиться. Не здесь. Не при всех. Он снова посмотрел на бассейн. Хитока, Хината и Кагеяма возились у бортика, не замечая его состояния. Они даже не видели, как прошёл Цукишима. Не знали, что внутри Ямагучи сейчас рушится что-то, что он пытался собрать по кусочкам. – Тадаши, – позвала Хитока, вытирая лицо. – Ты чего такой бледный? – Н-ничего, – ответил он, отворачиваясь. – А Цукишима? Я видела, он прошёл. – Он в х-хамам пошёл. – А ты не хочешь к нему? – Н-нет, – слишком быстро ответил Ямагучи. Хитока не стала спрашивать. Она знала – не время. А Ямагучи сжался на шезлонге, подтянув колени к груди, и спрятал лицо в ладонях. Толстовка скрывала его руки, плед – ноги, но он всё равно чувствовал себя голым. Раздетым на виду у всех. Потому что Цукишима прошёл мимо. И даже не взглянул. А он, Ямагучи, сидел и смотрел ему вслед, как брошенный щенок. Он думал: «Мы не помирились. Мы не разговариваем. Я для него – никто». И это было больнее, чем все шрамы на его теле. В хамаме было темно, жарко и пахло деревом. Цукишима сел на нижнюю полку, закрыл глаза и выдохнул. Он видел Ямагучи. Заметил сразу, как только вошёл в спа-зону. Как он сидел, сжавшись, в своей толстовке, смотрел на воду и не решался залезть. Как его глаза следили за каждым движением Хитоки. Как он улыбался – натянуто, через силу. Кей хотел подойти. Сказать что-то. Хотя бы «привет». Но не смог. Потому что увидел, как Ямагучи смотрит на него – с надеждой? Со страхом? С ожиданием? И испугался. Испугался, что скажет не то. Что сделает больно. Что разрушит то хрупкое, что ещё осталось между ними. Поэтому он прошёл мимо. Сделал вид, что не заметил. Но внутри у него всё сжалось. Он сидел в хамаме, слушал, как потрескивают камни, и ненавидел себя за трусость. А в бассейне продолжали смеяться. Отдельная зона для персонала находилась в конце коридора, за тяжёлой дверью с табличкой «Только для сотрудников». Туда не пускали гостей – не потому, что там было что-то секретное, а потому, что Нишиноя мог выскочить в любой момент и перепугать кого-нибудь до полусмерти. Дайчи настоял. Киёко подписала приказ. Асахи только вздохнул – и согласился. Здесь было меньше света, но больше тепла. Пол – тёмный кафель, стены – деревянные, некрашеные, пахло можжевельником и чем-то сладким – наверное, ароматическое масло капало в углу. Бассейн – маленький, не больше трёх метров в длину, но глубокий. Сауна – рядом, с низкой дверью и деревянными полками. Нишиноя сидел на краю бассейна и болтал ногами в воде. Оранжевая футболка была снята и брошена на пол, чёрная безрукавка – там же. Остался только ошейник – кожаный, с шипами – и шорты, которые когда-то были чёрными, а теперь выцвели до серого. – Вода тёплая, – констатировал он, глядя на Асахи. – Тёплая, – согласился тот. – Пойдёшь? – Не хочу. – Боишься? – Нет. Просто... не хочу. Нишиноя прищурился. – Ты стесняешься. – Не стесняюсь. – Врёшь. – Немного, – признался Асахи. Он сидел на деревянной скамье у стены, закутанный в длинное платье – тёмно-зелёное, из мягкой ткани, с длинными рукавами и высокой горловиной. Сугавара сшил его на прошлой неделе, сказал, что цвет подходит к глазам. Асахи покраснел, но платье взял. И надел. Впервые. Потому что здесь никого не было. Только Нишиноя. А теперь он сидел и думал: правильно ли он сделал? Может, не стоило? – Выглядишь хорошо, – сказал Нишиноя, не оборачиваясь. – Ты не видишь. – Чувствую. – Это не одно и то же. – А для меня – одно, – Нишиноя плюхнулся в воду с головой, вынырнул, отфыркиваясь. – И не стесняйся. Я же не стесняюсь. – Ты вообще ничего не стесняешься. – Это моя суперсила. – У тебя их много. – Знаю. Я крутой. Асахи почти улыбнулся. Он смотрел, как Нишиноя плавает – нет, не плавает, барахтается, ловит ртом воздух, фыркает, как выдра. Вода разлеталась во все стороны, брызги долетали до Асахи, и он не вытирался. Ему было всё равно. – Ноя, не плескайся, – сказал он. – А я не плескаюсь. Это вода сама. – Вода не умеет плескаться. – А я умею. Значит, это я. – Тогда перестань. – Не перестану. Нишиноя нырнул и вынырнул уже у другого бортика, прямо напротив Асахи. Ухватился за край, положил подбородок на сложенные ладони. – А ты иди сюда. Вода тёплая. И темно. Никто не увидит. – Увидят. – Кто? Хината? – Он может зайти. – Не зайдёт. Ему с Кагеямой весело. – А если зайдёт? – Тогда спрячусь, – просто сказал Нишиноя. – У тебя под юбкой. Асахи покраснел. – Ты... ты не влезешь. – Влезу. Я маленький. – Ты не маленький. Ты худой, но длинный. – Всё равно влезу, – упёрся Нишиноя. – Я умею сворачиваться. Асахи хотел возразить, но не успел – дверь в спа-зону для персонала со скрипом открылась. – Асахи-сан! – раздался радостный голос Хинаты. – А вы тут! А я вас везде ищу! Асахи замер. Нишиноя – мгновенно. Он оттолкнулся от бортика, вылетел из воды, как пробка из бутылки, и через секунду уже был под платьем Асахи. Свернулся калачиком, прижался к его ногам, замер. – Ты чего? – прошипел Асахи. – Спрятался, – донеслось из-под подола. – Ты же сказал – если кто зайдёт. – Я не думал, что ты... – Тише. Он идёт. Хината уже был рядом. Шлёпал босыми ногами по мокрому кафелю, подошёл к скамье, улыбаясь во весь рот. – Асахи-сан, а вы почему не в бассейне? Вода классная! Кагеяма уже почти научился плавать! – Почти? – переспросил Асахи, стараясь говорить ровно. – Ну, он не тонет. Это уже успех, – Хината присел на корточки, заглянул Асахи в лицо. – А у вас платье новое? Красивое. Сугавара-сан сшил? – Да, – Асахи кивнул. – Спасибо. – И вам идёт! Вы в нём... как... ну, как... – Хината задумался, подбирая слово. – Как картина. Да. Красивая картина. Асахи покраснел сильнее. – Спасибо, – повторил он. – А где Нишиноя? – вдруг спросил Хината. – Я думал, он с вами. – Он... он ушёл, – соврал Асахи. – Куда? – В... в душ. – А почему я его не встретил? – Потому что... – Асахи замялся. В этот момент из-под его платья донеслось: – Потому что я здесь, дурак. Хината замер. Глаза его расширились. – Что? – переспросил он. – Кто это сказал? – Никто, – быстро ответил Асахи. – Нет, я слышал! – Хината наклонился ниже, заглянул под скамью. – Там кто-то есть? Асахи-сан, у вас там... мыши? – Какие мыши? – возмутилось что-то из-под платья. – Я не мышь. Хината выпрямился. Посмотрел на Асахи. На его платье. На то, как ткань колышется там, где не должно быть ветра. – Нишиноя... под вами? – спросил он шёпотом. – Нет, – сказал Асахи. – Да, – сказал голос из-под платья. – Нет, – повторил Асахи. – Да, бля, – уточнил Нишиноя. Хината сглотнул. Его глаза теперь были размером с блюдце. – А... а как он туда залез? – Быстро, – ответил Нишиноя. – Я умею сворачиваться. – И... и что он там делает? – Прячется, – сказал Асахи. – Потому что этот рыжий припёрся, – добавил Нишиноя. – Я не хочу, чтобы меня видели. Я страшный. – Ты не страшный, – сказал Асахи. – Страшный, – упёрся Нишиноя. – И дикий. Поэтому я тут. Под юбкой. Хината медленно опустился на колени. Заглянул под подол платья – и увидел. Нишиноя сидел, прижавшись спиной к ногам Асахи, и смотрел на него снизу вверх. Ошейник блестел. Пирсинг в брови сверкал. И поводок – длинный, кожаный – тянулся от его шеи и терялся где-то в складках ткани. – Ого, – выдохнул Хината. – Он реально там. – Я же говорил, – сказал Нишиноя. – И поводок... – Не тронь, – предупредил Нишиноя. – Асахи не любит. – Я не собирался, – Хината отодвинулся, сел на пол, обхватив колени руками. – Я просто... не ожидал. – Чего? – спросил Нишиноя. – Что ты... под юбкой. – А куда ещё? В бассейне увидят – испугаются. В сауне – тем более. А тут тепло. И Асахи рядом. – И вы... вы так часто делаете? – В первый раз, – честно ответил Асахи. – Но идея хорошая, – добавил Нишиноя. – Я запомню. Хината хотел сказать что-то ещё, но не нашёлся. Сидел на полу, смотрел на колышущийся подол платья и понимал, что этот отель – самое странное место, где он когда-либо был. – Ты... ты будешь молчать? – спросил Асахи. – О чём? – не понял Хината. – О том, что видел. – А что я видел? – Хината подумал. – Ничего я не видел. Вы купаетесь. Нишиноя... ну, он, наверное, в душе. Да. В душе. Я ничего не видел. – Молодец, – сказал Нишиноя из-под платья. – Умный рыжик. – Я не рыжик, я Хината. – Рыжик – ласково, – пояснил Нишиноя. – Не бойся. – Я не боюсь. – Дрожишь. – Это от холода. – Тут тепло. – Это от восторга, – нашёлся Хината. – Я впервые вижу, чтобы человек прятался под юбкой. – И в последний, – добавил Асахи. – Надеюсь. – Не надейтесь, – сказал Нишиноя. – Я это дело запомнил. Асахи вздохнул. Хината засмеялся – тихо, чтобы не привлекать внимание. Смех был нервным, но искренним. – Асахи-сан, – сказал он. – Можно я... ну, не скажу никому. Но можно я ещё приду? Ну, если Нишиноя будет... прятаться? – Приходи, – разрешил Нишиноя. – Но с едой. – С какой? – С хрустящей. Фантики приноси. – Я не ем фантики. – А я ем. – Ладно, – Хината кивнул. – Принесу. – Тогда договорились. Нишиноя высунул руку из-под подола, показал большой палец и снова спрятался. Хината поднялся, отряхнул колени. – Я пойду, – сказал он. – А то Кагеяма утонет без меня. – Иди, – кивнул Асахи. – И не рассказывай, – напомнил Нишиноя. – Не расскажу. Хината вышел. Дверь закрылась. Тишина. Нишиноя вылез из-под платья – растрёпанный, мокрый, счастливый. Уселся на скамью рядом, положил голову на плечо Асахи. – Он не расскажет, – сказал он. – Знаю. – И фантики принесёт. – Принесёт. – Хороший рыжик. – Хороший, – согласился Асахи. Они сидели молча, слушали, как вода в бассейне плещется, и думали о том, что этот отель – не только место работы. Это место, где можно быть собой. Даже под юбкой.

***

Кабинет Дайчи находился на первом этаже, в конце коридора, за пекарней и прачечной. Маленькая комната без окон, с тяжёлой дубовой дверью и запахом старой бумаги. На столе – ноутбук, стопка отчётов, кружка с остывшим чаем. На стенах – фотографии команды: старые, ещё с тех времён, когда они только начинали. Дайчи сидел в своём кресле, откинувшись на спинку, и смотрел в потолок. Не спал – просто отдыхал, давал глазам привыкнуть к темноте. Свет он не включал – хватало тусклой лампы на столе, которая отбрасывала жёлтые блики на его лицо. В дверь постучали – два коротких, условных. – Войди, – сказал Дайчи. Сугавара вошёл бесшумно. В своём белом фартуке, который забыл снять после пекарни, с растрёпанными волосами и красными от усталости глазами. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной. – Тесто поставил, – сказал он. – На завтра? – На завтра. И булочки с корицей. И хлеб для сэндвичей. – Ты не спишь который час? – Не считал. – Суга. – Знаю, – Коуши отлип от двери, подошёл к столу, сел на край – рядом с Дайчи, почти касаясь плечом. – Но не могу. Голова идёт кругом. – Из-за сегодняшнего? – Из-за всего, – Сугавара провёл рукой по лицу. – Из-за них. Из-за Аобаджосай. Из-за того, что будет завтра. – Завтра будет новый день, – сказал Дайчи. – Как всегда. – Это не ответ. – Это правда. Они замолчали. Тишина была тяжёлой, но не чужой. Дайчи взял его за руку – просто так, не глядя. Сугавара сжал пальцы в ответ. – Что будем делать с новенькими? – спросил он. – С какими? – С Ямагучи. С Цукишимой. С Хитокой. С её матерью. – Оставим, – сказал Дайчи. – Пока не оклемаются. – А потом? – А потом посмотрим. Может, в команду. Может, просто пожить. У нас места много. – И денег не очень, – напомнил Сугавара. – Деньги будут. Всегда были. – Ты самоуверен. – Я прагматик. Сугавара усмехнулся – уголками губ, устало. – А Аобаджосай? Они не простят. Ойкава – самолюбивый. Он захочет отомстить. – Захочет, – согласился Дайчи. – Но пока не сможет. Мы выбили из них дух. Клиенты уходят. Шираторизава уже переманивает их людей. – Шираторизава – это одно, – Сугавара покачал головой. – А Некома? Дайчи замер. – Что – Некома? – Я слышал разговоры, – Сугавара понизил голос, хотя в кабинете никого не было. – Они расширяются. Куроо теперь не только на органах сидит, но и на волосах. Редкие цвета – чёрные с зеленью, светлые с рыжиной. Наша Хитока с её пепельными, Ямагучи с его отливом – это всё их профиль. Им нужны доноры. Или товар. – Ты думаешь, они сунутся? – Уже сунулись, – Сугавара достал из кармана фартука сложенный листок, положил на стол. – Вчера Нарита поймал курьера у чёрного входа. С запиской. «Интересуемся ассортиментом. Некома ждёт ответа». Дайчи взял листок, развернул. Почерк был аккуратным, безликим, будто писал не человек, а принтер. – Куроо, – прочитал он вслух. – Всегда знал, что он – подонок. – Он бизнесмен, – поправил Сугавара. – Хуже, чем Ойкава. Тот хотя бы злой открыто. А этот – улыбается в лицо и продаёт твои волосы на чёрном рынке, пока ты спишь. – И органы, – добавил Дайчи. – И костный мозг. И роговицу. Я слышал, у них теперь и суррогатное материнство. Аренда маток за границей. – Тише, – Сугавара приложил палец к губам. – Стены не стены, а уши есть. – У кого? Нишиноя спит. Танака внизу. – Танака – это уши всего отеля. И язык. – Танака – это душа, – Дайчи почти улыбнулся. – Но ты прав. Некома – проблема. Большая. – Что будем делать? – Пока – ничего. Не отвечать. Наблюдать. – А если они полезут? – Тогда будем защищаться, – Дайчи сжал его руку крепче. – Как всегда. Вместе. – Вместе, – повторил Сугавара. Он подался вперёд. Дайчи – навстречу. Их губы встретились – мягко, почти невесомо, как будто они боялись разрушить что-то хрупкое, что держало их на плаву. Дайчи положил ладонь на затылок Сугавары, притянул ближе. Тот выдохнул – и расслабился. Так они сидели – на краю стола, среди бумаг и отчётов, в полумраке кабинета, и целовались. Без спешки. Без слов. Просто были рядом. Дверь открылась. – Дайчи, тут отчёт по... – Танака вошёл с бумагой в руке, поднял голову и замер. Он увидел их – Дайчи, который держал Сугавару за затылок, и Сугавару, который прижимался к нему, не стесняясь. Увидел и сразу отвернулся. – Ой, – сказал он. – Танака, – начал Дайчи. – Я ничего не видел, – перебил Танака, попятился к двери, споткнулся о порог, чуть не упал. – Я... я пойду. Отчёт потом. Завтра. Или не надо. Всё хорошо. Я ничего не видел. – Танака, – повторил Дайчи. – Я УШЁЛ! Дверь захлопнулась. Шаги загрохотали по коридору и затихли. Сугавара уткнулся лицом в плечо Дайчи и засмеялся – тихо, почти беззвучно. – Он покраснел, – сказал он. – Давно его не видел таким красным, – согласился Дайчи. – Он расскажет всем. – Не расскажет. Ему стыдно. – А может, и расскажет, – Сугавара поднял голову. – Но нам не стыдно. – Нам не стыдно, – подтвердил Дайчи. – Мы не делаем ничего плохого. – Просто живём. – Просто живём. Они поцеловались снова – на этот раз дольше, спокойнее, без оглядки на закрытую дверь. А за дверью Танака прислонился спиной к стене, закрыл лицо ладонями и прошептал: – Бля. Я ничего не видел. Ничего. Вообще. Я глухой и слепой. Я даже не заходил. Никто ему не ответил. Но где-то в кабинете кто-то тихо рассмеялся.