белое вино

Течка достигла пика к середине ночи. Никита проснулся в 4:03 утра, весь мокрый, дрожащий, с жаром, который разливался по венам, как расплавленный металл. Тело горело, смазка текла по бёдрам, простыня под ним была липкой, а внутри всё пульсировало, требовало, умоляло. Он заскулил тихо, толкнул Савву в плечо дрожащей рукой. — Савва… — голос сорвался, стал тонким, жалобным. — Пожалуйста… мне больно… возьми меня… я не могу больше… Савва проснулся мгновенно. Глаза открылись, ноздри раздулись — он чуял течку за секунду. Он перевернул Никиту на живот одним плавным движением, навис сверху, прижал к матрасу всем телом. Голос был низким, хриплым, полным голода: — Уже не можешь терпеть, омежечка? — он провёл ладонью по мокрым бёдрам, собрал смазку, поднёс пальцы к губам Никиты. — Соси. Покажи, как ты хочешь мой хуй. Никита открыл рот, обхватил пальцы языком, сосал жадно, стонал, выгибаясь. Слёзы текли по щекам — не от боли, от переполнения. Савва рычал тихо, вытащил пальцы, вошёл без предупреждения — одним мощным толчком, до упора. Узел начал набухать мгновенно. Никита закричал, тело выгнулось дугой, ногти впились в простыню. — Ааааах! Да! Глубже! Жестче! — орал он, толкаясь назад, встречая каждый удар. — Еби меня… разъеби мою течную дырку… узлом… заполни меня… я хочу чувствовать тебя весь день… Савва вбивался с бешеной скоростью, шлепки кожи о кожу, хлюпанье смазки, стоны Никиты заполнили комнату. Он кусал шею, лопатки, оставлял новые багровые метки, шептал грязно: — Течёшь как шлюха… вся мокрая, горячая… кончай на моём хуе… пока я тебя завязываю… ты моя… моя течная сука… моя любовь… Никита кончал раз за разом, тело содрогалось, сперма брызгала на простыни, а Савва не останавливался — узел зафиксировал их вместе, излился внутрь, заполняя до краёв. Никита скулил, плакал от переполнения: — Ещё… Савва… ещё… не могу остановиться… трахни меня снова… пожалуйста… Они трахались до обеда — без остановки. Сначала на кровати — грубо, быстро, потом на полу — Савва поставил Никиту на четвереньки, держал за волосы, вбивался сзади. Потом у стены — Никита обвил ноги вокруг талии Саввы, царапал спину, кричал: "Глубже! Узлом! Ещё!" Потом в душе — под горячей водой, Савва прижал его к кафелю, вошёл медленно, глубоко, целовал слёзы, шептал: "Мой хороший… мой омежечка… я люблю тебя…" После каждого раза Савва заботился о Никите: приносил воду, поил с ладони, вытирал пот полотенцем, кормил кусочками яблока и хлеба с маслом, целовал пальцы, шептал нежно: — Ты самый красивый, когда течешь… когда кончаешь… когда плачешь от меня… я никогда тебя не отпущу… Никита ел с его рук, скулил, просил ещё, прижимался, целовал Савву в шею, в грудь, в губы — мокро, жадно, но уже с усталой нежностью. К вечеру течка начала спадать. Они лежали в постели, переплетённые, мокрые, уставшие, но счастливые. Савва обнимал Никиту сзади, целовал каждую метку на шее, лопатках, бёдрах — медленно, благоговейно. — Ты мой дом, Никита, — прошептал он, уткнувшись носом в волосы. — Без тебя я пустой. Никита повернулся в его руках, прижался лбом к лбу Саввы, улыбнулся сквозь усталость. — А ты мой огонь. Я люблю тебя… даже когда ты меня разрываешь. Савва поцеловал его — нежно, долго, без спешки. Язык скользил медленно, пальцы гладили спину, бёдра, сжимали мягко. — Я тоже люблю тебя. Больше жизни. Они лежали так до глубокой ночи. Савва гладил Никиту по волосам, по спине, по бедру — лениво, успокаивающе. Никита засыпал в его объятиях, чувствуя тепло, безопасность, счастье. Обыденные мелочи заполняли день: Савва встал первым, сварил кофе, принёс Никите чашку в постель, поцеловал в висок. Никита пил, улыбаясь, потом они вместе завтракали на кухне — тосты, сыр, яблоки. Савва кормил Никиту с рук, Никита целовал его пальцы. Потом они гуляли по району — держась за руки, Савва обнимал за талию, Никита прижимался к боку. Они заходили в магазин, покупали продукты, Савва нёс сумки, Никита выбирал шоколад и мороженое. Дома они готовили ужин вместе — Савва резал овощи, Никита мешал соус, их локти соприкасались, они целовались между делом. Вечером смотрели старый фильм на диване — Никита прижимался к Савве, Савва гладил его волосы, целовал макушку. Никита засыпал первым, Савва укрывал его одеялом, смотрел на спящее лицо и думал: "Это и есть счастье". Всё было идеально. Пока не пришёл следующий день.