белое вино

Дверь распахнулась с такой силой, что с косяка посыпалась штукатурка. В проёме стоял человек, которого Савва не видел уже пять лет. Тот самый, чьё имя он выжег из памяти каленым железом. Высокий, поджарый, с лицом, которое когда-то было красивым, а теперь выглядело как маска, натянутая на череп. Глаза — пустые, мёртвые, но при этом горели безумным, почти религиозным огнём. — Привет, братишка, — голос у него был хриплый, словно горло разъело кислотой. — Скучал? Савва встал между дверью и кроватью одним движением, полностью закрывая Никиту своим телом. Никита даже не успел ничего понять — только почувствовал, как воздух в комнате вдруг стал тяжёлым, вязким, как перед грозой. — Уёбывай, — тихо, почти спокойно сказал Савва. — У тебя три секунды. Человек улыбнулся. Улыбка вышла кривой, потому что половина лица была в шрамах. — Три секунды? — он хохотнул. — А помнишь, как ты мне давал десять? Десять секунд, чтобы я успел сказать последнее слово, прежде чем ты мне челюсть сломал. Помнишь? Никита замер под одеялом. Он никогда не слышал этого тона у Саввы. Никогда. — Я тебе тогда всё простил, — продолжал гость, делая шаг внутрь. — Всё, кроме одного. Ты забрал у меня единственное, что было моим. А теперь у тебя есть своё. — Взгляд скользнул мимо Саввы, прямо на кровать. — Привет, солнышко. Никита почувствовал, как кровь отливает от лица. Савва не кричал. Не рычал. Он просто шагнул вперёд — и в следующую секунду кулак врезался в челюсть гостя с такой силой, что тот отлетел в стену коридора, оставив вмятину в гипсокартоне. — Ещё раз посмотришь на него — и я тебе глаза вырежу, — голос Саввы был ровный, как лезвие. — А потом скормлю их твоей матери. Гость сплюнул кровь на пол, засмеялся. — Ты всё такой же романтик. — Он вытер рот тыльной стороной ладони. — Но знаешь, что самое смешное? Я пришёл не за тобой. Я пришёл за ним. И тогда он достал из-за пояса пистолет. Мир сузился до чёрного зрачка ствола. Никита не помнил, как вскочил. Не помнил, как одеяло упало на пол. Он просто оказался между Саввой и пистолетом — голый, дрожащий, с безумными глазами. — Не трогай его, — голос у него был чужой, тонкий, ломающийся. — Пожалуйста. Савва зарычал — настоящий, звериный рык, от которого волосы встали дыбом. — Никита, назад. — Нет. Никита не двигался. Стоял, прикрывая Савву собой. Как будто его хрупкое тело могло остановить пулю. Гость смотрел на эту картину несколько секунд. Потом медленно опустил ствол. — Бля… — выдохнул он почти восхищённо. — Ты реально его сломал, да? Сломал так, что он теперь за тебя под пули лезет. Савва сделал полшага вперёд, но Никита выставил руку, останавливая его. — Уходи, — сказал Никита человеку в дверях. Голос дрожал, но в нём была сталь. — Сейчас. Или я сам тебя убью. Гость смотрел на него долго. Потом вдруг рассмеялся — коротко, горько. — Ладно. Пока. — Он отступил в коридор. — Но мы ещё увидимся, солнышко. И в следующий раз я не буду таким вежливым. Дверь захлопнулась. Тишина была оглушительной. Савва схватил Никиту за плечи, развернул к себе так резко, что тот чуть не упал. — Ты что, блядь, творишь?! — голос сорвался на крик. — Ты понимаешь, что он мог?! Никита смотрел ему в глаза. Слёзы текли по щекам, но он не моргал. — Понимаю. Поэтому и встал. Савва дышал тяжело, как после боя. Потом вдруг прижал Никиту к себе — так сильно, что тот почувствовал, как хрустнули рёбра. — Никогда. Больше. Так. Не делай. — Каждое слово падало, как удар. — Никогда. Никита зарылся лицом в его грудь. — Тогда расскажи мне правду, — прошептал он. — Кто он. И почему он назвал меня «солнышко». Савва замер. Долго молчал. А потом, очень тихо, произнёс: — Он мой брат. Младший.   И он считает, что ты должен был достаться ему. Никита поднял голову. Глаза огромные, чёрные от ужаса. — Что? Савва закрыл глаза. — Пять лет назад я забрал тебя у него.   Прямо из-под его рук.   И он до сих пор этого не простил. В комнате повисла тишина такая тяжёлая, что дышать стало больно. А за окном снег всё шёл и шёл, заметая следы.   Как будто ничего не случилось. Но случилось. И теперь уже ничего нельзя было отменить.