белое вино

Утро пришло, как вчера, и как позавчера — серое, холодное, равнодушное. Савва проснулся в 6:43 — на четыре минуты раньше будильника. Он лежал неподвижно, глядя в потолок. Трещины на нём казались картой какой-то чужой страны — он знал каждую ветвь, каждый поворот, но сегодня они выглядели глубже. Или это ему казалось. Никита спал рядом, свернувшись калачиком, лицо уткнулось в подушку, дыхание тихое, ровное, почти неслышное. Савва смотрел на него долго. На ресницы, на родинку под глазом, на то, как прядь волос упала на лоб и прилипла к влажной от сна коже. Хотелось протянуть руку, убрать эту прядь, поцеловать в висок, шепнуть: “Всё будет хорошо”. Но рука не поднималась. Она лежала на простыне, тяжёлая, чужая, как будто принадлежала не ему, а какой-то оболочке, которую он носит, чтобы мир не видел, что внутри уже пусто. Он встал тихо, чтобы не разбудить. Прошёл на кухню босиком — пол холодный, но он не заметил. Поставил чайник. Насыпал кофе в свою кружку — чёрный, без сахара. Налил воду в чайник для Никиты — ромашковый чай, который тот любит по утрам, чтобы успокоить нервы после пар. Руки делали всё автоматически, но внутри было пусто. Как будто кто-то вынул все провода, оставив только механизм. Оболочка ходит, улыбается, работает. А настоящий Савва — где-то внутри, в темноте, смотрит на всё это со стороны и молчит. На столе лежала новая записка от Никиты — маленькая, на отрывном листке из блокнота, почерк аккуратный, с завитушками, которые Савва когда-то любил целовать. «Доброе утро, мой любимый. Я тебя люблю. Не кури много, ладно? Пожалуйста. Вернусь в 16:00. Обниму крепко-крепко. P.S. Сегодня сделаю твой любимый плов. Жди.» Савва прочитал её три раза. Потом четыре. Потом сложил пополам, сунул в карман джинсов — к вчерашней и позавчерашней. Теперь там было три. Как будто они могли удержать то, что уже начало рушиться внутри. Он не улыбнулся. Не вздохнул. Просто сунул и пошёл дальше. Душ. Горячая вода обжигала кожу. Он стоял под струёй, пока не стало больно, пока кожа не покраснела, как будто хотел выжечь из себя вчерашний день. Потом холодная — до мурашек, до озноба, до того состояния, когда зубы стучат. Вышел, вытерся полотенцем, которое Никита вчера повесил на сушилку — ещё теплое от его тела. Посмотрел в зеркало. Лицо обычное. Глаза чуть красные — но это от недосыпа, никто не заметит. Никита не заметит. Он не должен заметить. Оболочка держится. Настоящий Савва внутри молчит, смотрит, ждёт. Оделся. Чёрная толстовка, джинсы, ботинки. Старая кожанка — холодная, тяжёлая, как доспех. В кармане — записки. Они шуршат при каждом шаге, как напоминание. Вышел из квартиры. Дверь закрылась мягко, без хлопка. На лестнице встретил соседку — бабку с третьего этажа, она несла пакет с продуктами. Улыбнулся ей — уголком рта, нормально. — Доброе утро, Савва. Как Никитушка? — Доброе. Нормально. У него пары. — Хороший мальчик. Береги его. Савва кивнул. “Берегу”, — подумал оболочка. “Но если он придёт — не уберегу”, — подумал настоящий Савва внутри. На улице было грязно. Снег превратился в кашу, лужи отражали серое небо. Он шёл пешком до мастерской — двадцать пять минут. Не торопился. Каждый шаг отдавался в груди — тупо, ритмично, как молоток по гвоздю. Проходил мимо кафе, где когда-то работал Никита — пять лет назад, когда всё началось. Остановился на секунду, посмотрел в окно. Там теперь новые официанты, но воспоминание ударило: Никита в фартуке, улыбка, когда увидел Савву в первый раз. “Привет, что будешь?” И Савва ответил: “Тебя”. Тогда всё было просто. Тогда он ещё не знал, что за Никиту придётся платить кровью. В мастерской Витька уже копался в моторе старого Харлея. — Привет, босс. Ты сегодня ещё тише, чем вчера. Всё ок? Савва кивнул. — Нормально. Просто не выспался. Витька пожал плечами. — Ну ладно. Там карб от японца на верстаке. Клиент в 11:00 заедет. Савва сел за верстак. Взял отвёртку. Руки двигались сами: разобрал, почистил, собрал. Всё чётко, без лишних движений. Витька что-то рассказывал про свою девушку — Савва кивал в нужных местах. Говорил «ага», «понятно». Нормально. Как всегда. Оболочка работала. Настоящий Савва внутри смотрел на свои руки, как на чужие. В обед он опять не пошёл есть. Сказал, что кофе хватит. Сел в подсобке на старый стул, уставился в стену. Телефон в кармане вибрировал — Никита писал. «Привет, мой. Уже на второй паре. Как ты? Поел?» «Не забудь, сегодня плов. Я куплю мясо по пути.» «Я думаю о тебе. Скучаю. Люблю.» Савва смотрел на экран. Большой палец завис над клавиатурой. Оболочка хотела написать: “Норм. Работаю. Жду тебя”. Настоящий Савва внутри хотел написать: “Беги от меня. Я стану монстром”. Вместо этого написал: «Норм. Работаю. Увидимся вечером.» Отправил. Экран погас. Он остался сидеть в темноте подсобки, уставившись в стену. Внутри — пустота. И голос, который повторял: “Ты его убьёшь. И потеряешь Никиту”. В 15:50 он закрыл мастерскую раньше. Сказал Витьке, что у него дела. Витька удивился, но не спросил. Оболочка улыбнулась: “Завтра доделаем”. Настоящий Савва внутри молчал. Доехал до дома. Никита уже был там — свет на кухне, запах мяса, лука, специй. Плов. Его любимый. Савва вошёл, снял ботинки, куртку. Прошёл на кухню. Никита стоял у плиты в его старой футболке. Улыбнулся — мягко, осторожно, но с теплом. — Привет. Я плов сделал, как обещал. Ты голодный? Савва кивнул. — Да. Подошёл сзади, обнял за талию. Прижался носом к шее. Вдохнул. Пахло домом. Пахло Никитой. Оболочка целовала шею. Настоящий Савва внутри хотел сказать: “Беги”. — Всё хорошо? — спросил Никита тихо, не оборачиваясь, но положив руку на руку Саввы. Савва помолчал. Оболочка солгала: — Да. Нормально. Никита повернулся в его руках. Посмотрел в глаза. Долго. Улыбнулся, но в глазах мелькнула тревога. — Ты сегодня… другой. Что-то случилось на работе? Савва заставил оболочку улыбнуться — уголком рта. — Просто устал. День длинный. Никита кивнул. Не поверил. Но не стал давить. Просто поцеловал его в щёку, потом в губы — мягко, нежно. — Тогда давай есть. А потом… полежим. Просто полежим. Я обниму тебя. Ужинали молча. Никита рассказывал про пары, про Ксению, про то, как она опять спорила с преподом. Савва кивал, улыбался, отвечал коротко: “Молодец она”, “А ты что сказал?” Нормально. Как всегда. Оболочка ела плов. Настоящий Савва внутри не чувствовал вкуса. После ужина помыли посуду. Савва вытирал, Никита мыл. Их локти иногда соприкасались. Никита улыбался каждый раз. Оболочка улыбалась в ответ. Настоящий Савва внутри смотрел на это, как на чужую жизнь. Потом сели на диван. Включили сериал — неважно какой. Никита прижался к боку, Савва обнял его за плечи. Никита заснул быстро — доверчиво, тихо. Савва не спал. Он сидел в темноте, гладил волосы Никиты. Смотрел на экран, не видя. Внутри что-то умерло. Не резко. Не с криком. Просто потухло. Как лампочка, которая горела годами, а потом — раз — и всё. Осталась только оболочка. Снаружи — Савва. Нормальный. Улыбается, кивает, обнимает. Внутри — пустота. И голос, который повторяет: «Если он придёт… я его убью. И ты меня после этого возненавидишь». Он знал: это не угроза. Это обещание. И когда оно исполнится — Никита посмотрит на него другими глазами. И всё, что было между ними — тепло, любовь, поцелуи, узлы, шепот — превратится в пепел. Савва закрыл глаза. Слёзы скатились по щекам — тихо, без всхлипов. Он не вытирал их. Просто сидел. Держал Никиту. И знал, что уже не тот, кем был вчера. Завтра будет ещё хуже. Но Никита спал. И не знал.