Боже, царя храни

(От лица Николая II) Я не спал. Не в том смысле, в котором спят живые. Это было погружение в густое, безвидное забытье, где не было ни снов, ни боли, ни мыслей. Просто тёмная, тяжёлая вода небытия, в которой я тонул, потеряв последние силы держаться на поверхности сознания. А потом я «проснулся». Не от звука, не от света. От ощущения. Ощущения непривычной… ровности внутри. Той чудовищной, разрывающей дрожи как не бывало. Осталась лишь глубокая, костная усталость, но уже без паники. Как после долгой и страшной болезни, когда кризис миновал, и остаётся только слабость. Я лежал на боку, всё так же лицом к стене. И осознал: я лежу на кровати для поваров. Медленно, с осторожностью, будто боясь разбить хрупкое равновесие, я перевернулся на другой бок. И увидел. Григорий спал на полу. На холодных досках. Он лежал на спине, подложив под голову свёрнутую, поношенную шубу. Одна рука была заброшена за голову, другая лежала на груди. Он спал богатырским, тяжёлым сном живого, усталого человека. Грудь поднималась и опускалась ровно, из горла вырывался тихий, хрипловатый храп. Лицо его в предрассветном сумраке, пробивавшемся сквозь маленькое оконце, казалось спокойным, почти безмятежным. Все морщины разгладились. Он отдал мне эту кровать. Эта простая мысль ударила в меня с невероятной силой. Он, живой, которому нужен отдых, которому завтра снова придётся бороться, улыбаться гвардейцам, готовить снадобья, поддерживать Аликс… он уступил своё единственное место для сна мне. Мне, призраку, который не чувствует ни холода, ни жёсткости досок. Которому, в сущности, всё равно, где «лежать». Но для него это было не всё равно. Это был жест. Последний, немой аргумент в нашем странном споре. Не словами «я тебя понимаю», а действием: «Вот моё место. Отдыхай. Я потерплю». Я лежал и смотрел на него, на этого могучего, грубого мужика, спящего на полу в позе уставшего воина, и чувствовал, как что-то огромное и тёплое подкатывает к моему горлу. Не слёзы. Благодарность. Такая всеобъемлющая и горькая, что её не выразить словами. Я осторожно приподнялся. Не было больше той свинцовой тяжести. Была лёгкая слабость, но я мог двигаться. Я «слез» с кровати и опустился рядом с ним на пол. Не чтобы разбудить. Чтобы быть рядом. Я сидел, скрестив ноги, и смотрел, как он спит. На его руке я увидел свежую царапину — видимо, вчера, пока я был в отключке, он снова за кого-то заступался. На грубых пальцах — застарелые мозоли и следы ожогов от котлов. Он защищал мою семью не громкими словами, а этой самой жизнью, этой плотью, которая сейчас отдыхала на холодном полу. Он был здесь. И пока он был здесь — живой, дышащий, способный на действие — у меня, у призрака, была хоть какая-то точка опоры в этом рушащемся мире. Рассвет начал сереть сильнее. Скоро он проснётся. Скоро начнётся новый день страха, унижений, боли. Но этот миг — тихий, где он спит, а я сижу рядом на страже, охраняя его сон так же, как он охранял мою семью — этот миг был подарком. Горьким, прощальным, но подарком. Я не стал его будить. Я просто сидел, мысленно говоря ему то, что не мог сказать вслух: «Спи, Гриша. Спи, друг. Спасибо за кровать. Спасибо за пол. Спасибо, что живой». Задумался. Он спит на полу. Это плохо. Его храп был мерным, уверенным, звуком самой жизни. Но с каждым лучом света, пробивавшимся в кухню, во мне росла тревога. Скоро начнётся день. Ему нужно будет вставать, работать, тратить силы. А он лежит на этих голых досках, и даже во сне его могучее тело время от времени вздрагивало от холода или неудобства. Мне стало невыносимо стыдно. Его великодушие, его жертва - они давили на меня тяжелее каменных плит. Я, призрак, занял постель живого человека. Человека, который был здесь моим единственным союзником, моим якорем. Я не мог больше этого допустить. Я наклонился к нему, почти касаясь своим несуществующим лицом его щеки. Собрал все силы воли в один тихий, но настойчивый мысленный зов: — Гриша. Проснись. Он не шелохнулся. Только храп на секунду сбился. — Григорий. — позвал я снова, уже громче внутри. — Вставай. Ты простудишься. На этот раз его веки дрогнули. Он хмыкнул во сне, повернулся на бок, отворачиваясь от моего незримого присутствия. — Отстань, чёрт… рано ещё… — пробормотал он сонным, живым голосом. Это было так по-человечески, так знакомо, что у меня ёкнуло внутри. Но я был непреклонен. — Нет, не рано. Ты лежишь на полу. Вставай и ложись на кровать. Сейчас же. — твёрдо сказал я. Он приоткрыл один глаз, мутный ото сна, и уставился в пустое пространство рядом со своим лицом. Потом медленно, со стоном сел, потирая затёкшую шею. Он огляделся, увидел меня, сидящего рядом, потом обернулся и посмотрел на свою пустую кровать. Понял. — Чего разбудил-то? — прохрипел он, не злобно, а устало. — Спал хорошо... — Ты спал на полу. — возразил я, вставая. — Это неприемлемо. Ложись на кровать. Немедленно. Он посмотрел на меня, и в его уставших глазах мелькнуло что-то вроде раздражённого недоумения. — Да какая разница-то, Никола? Мне хоть на гвоздях спать - усну. А тебе… тебе же, вроде как, полегчало там, на стуле-то? — Полегчало. — подтвердил я. — Благодаря тебе. И теперь я приказываю тебе, как твой Государь, — я сделал паузу, понимая всю абсурдность этих слов сейчас. — лечь на кровать и выспаться как следует. У тебя впереди трудный день. Тебе нужны силы. У меня их нет. Но у тебя — должны быть. Он смотрел на меня, молча, тяжело дыша. Потом медленно покачал головой, но в его взгляде уже не было сопротивления. Была та же усталая покорность судьбе, с которой он делал всё здесь. — Приказываешь, значит. — вздохнул он. — Ну, царский приказ, куда деваться? Он с трудом поднялся с пола, кости хрустнули. Гриша потянулся. Потом, не глядя на меня, тяжко опустился на край кровати. Сидел так секунду, потом, со стоном облегчения, повалился на спину. Он занял своё место. Всё его большое, живое тело расслабилось, погрузившись в знакомые вмятины на подушке и матрасе. Он зажмурился. — Вот. — пробормотал он. — Лёг. Доволен? Теперь императорским указом высплюсь. — Спи. — прошептал я, глядя на него. — Я посторожу. Он не ответил. Его дыхание почти сразу стало глубже, ровнее. Храп возобновился, но теперь он звучал по-другому — не натужно, а спокойно, с чувством возвращённого места. Я стоял у его кровати, как часовой. Смотрел, как поднимается и опускается его грудь, как разглаживаются морщины на лбу. Он снова спал. На своём месте. И в этот момент я понял одну простую и страшную вещь: пока этот человек жив и спит под этой крышей, пока он встаёт утром и делает своё дело - у моей семьи есть шанс. У меня есть шанс не сойти с ума. Он был не просто другом. Он был последним живым щитом. И мой долг — не занять его кровать, а сделать всё, чтобы у него были силы этот щит держать. Я не мог дать ему отдых. Но я мог вернуть ему его постель. И стоять на страже, пока он спит. Это было мало. Это было ничто. Но это было единственное, что я мог сделать для живого в этом мире мёртвых. Я стоял у кровати, и тишина внутри меня, та самая, что наступила после бури, начала казаться слишком громкой. Пустой. Мне нужно было говорить. Не изливаться в панике, не рыдать — просто говорить. Чтобы слышать отзвук своих мыслей, пусть даже в моей собственной голове. Чтобы не чувствовать себя окончательно растворённым в немом отчаянии. Я осторожно присел на пол, у изголовья кровати, спиной к стене. И начал. Тихим шёпотом, обращаясь к спящему, который всё равно не мог меня слышать. — Знаешь, Гриша. — начал я. — Я сегодня видел, как Ольга учила Анастасию французским глаголам. За кухонным столом. Без учебников, по памяти. И Настенька слушала так внимательно, будто от этого зависела её жизнь. Может, и зависит. Я помолчал, глядя, как тень от оконной рамы ползёт по его щеке. — Алексей… он попросил у Марии её краски. Хочет что-то нарисовать. Говорит, видел сон про корабль. Надеется, что ли… Я рассказывал ему о мелочах. О крошечных вспышках нормальности в этом аду. О том, как Татьяна незаметно для других вытерла пыль с иконы в углу. Как Аликс сегодня утром читала книгу, наверное, уже в сотый раз, которую я подарил ей на наш юбилей. Как будто эти ничтожные детали были теперь самой важной государственной тайной, которую я должен был кому-то доверить. — А знаешь, в Ливадии, — продолжил я, и мысленный голос мой стал чуть теплее. — Я пытался Алексея научить удить рыбу. И он чуть не свалился с пирса, а я его за шиворот схватил, как котёнка. Он тогда хохотал… До слёз. Я рассказывал ему о прошлом. О том хорошем, что было. Не о парадах и приёмах. О простых, солнечных днях, где мы были просто семьёй. Я ворошил эти воспоминания, как драгоценные камни в ладони, и мысленно клал их перед его спящим лицом. Как дары. Как плату за его нынешнюю жертву. — Мне иногда кажется, — признался я шёпотом. — что я уже забываю звук своего собственного голоса. Настоящего. Каким он был. А потом я слышу, как ты говоришь с моими тюремщиками - грубо, хрипло, живёшь — и мне кажется, я вспоминаю. Я вспоминаю, как говорил с тобой тогда, когда умирал. Как спорил. Как сердился на тебя. — я усмехнулся про себя, горько. — А теперь… теперь я даже сердиться не могу. Только благодарен. Безмерно. Он перевернулся на бок, кряхтя во сне. Его рука свисала с кровати, ладонью вверх. Я смотрел на эту грубую, мозолистую руку, на которой держалось сейчас так многое. — Я не знаю, что будет завтра, Гриша. — прошептал я, и в моей мысли впервые за долгое время прозвучала не паника, а тихая, принятая обречённость. — Но пока ты здесь… пока ты спишь на этой кровати, а я тут сижу… пока мы можем вот так… мне кажется, мы хоть что-то ещё можем удержать. Хоть этот кусок пола, эту кухню, этот час тишины. Я замолчал. Просто сидел и смотрел на него. На этого спящего богатыря, который в одиночку нёс неподъёмную ношу. Мой монолог, обращённый в никуда, закончился. Но потребность в общении не ушла. Она сменилась другим чувством — тихим, сосредоточенным присутствием. Я больше не говорил. Я просто был с ним. Делил с ним это пространство, этот предрассветный час. Охранял его сон, как он незримо охранял моих. Это не было общением в привычном смысле. Это было что-то большее. Молчаливое соглашение двух душ, запертых в одной клетке, о том, что они не одни. Что пока один спит, другой бодрствует. И в этой простой, немой смене караула была последняя, уцелевшая форма близости, на которую мы были теперь обречены.

***

Я сидел, уткнувшись подбородком в колени, и рассказывал ему о том, как Мария ухитрилась раздобыть где-то горсть сушёных яблок и разделила их поровну между всеми, даже отложила кусочек «для папы». Я продолжал говорить о каждой мелочи, как будто от этого зависело само мироздание. Возможно, так оно и было — в моём мироздании. И тут он заворчал. Не проснулся сразу. Сначала просто крякнул, повернулся на спину, сгрёб ладонью лицо. Потом один глаз, мутный и недовольный, приоткрылся и уставился прямо в ту точку, где я сидел. Взгляд был не осознающим, а спросонья злым. — Ты… — прохрипел он, голос густой от сна. — Ты опять… Я замер, прервав свой внутренний монолог на полуслове. Ох нет. Только не опять. Опять ты всё испортил, помазанник Божий. Идиот. Он приподнялся на локте, морщась, и протёр глаза кулаком. Потом посмотрел на меня уже осознанно, с тем выражением, которое бывает у человека, которого разбудили среди ночи важным разговором, а он это важное ненавидит всем сердцем. — Никола, Царь всея Руси и ночной болтун. — произнёс он с тяжёлым, преувеличенным вздохом. — Я тут, извини, спать пытаюсь. На своей, с позволения сказать, кровати. А ты… ты что делаешь? — Я… я просто… — попытался я начать, но он меня перебил. — Просто сидишь и болтаешь! — он ткнул пальцем в свой рот. — У меня тут, понимаешь, всё гудит от твоих мыслей. Как на базаре в голове! Про Ольгу, про яблоки, про Ливадию… Целый роман прочитал, пока спал! В его голосе не было настоящей злости. Была усталая, почти шутливая раздражённость. Но мне от этого стало неловко. Я снова перешёл грань. Снова стал навязчивым. — П-прости. — прошептал я, съёжившись. — Я не хотел… Мне просто нужно было… — Общаться, знаю. — закончил он за меня, повалившись обратно на подушку и закрыв глаза, но уже не спал. — Ты как тот старый дед у ворот, которому обязательно нужно каждому прохожему про свой ревматизм рассказать. Только ты — Царь, и рассказываешь мне, Гришке-пьянице, моменты из своей жизни. — он хмыкнул. — Смех, да и только. Он лежал с закрытыми глазами, но уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку. — Ну? Чего замолчал? Дошёл до самого интересного, про яблоки, и обрываешь? Продолжай, раз начал. Только потише, а? В мозгу у меня эхо. Я остолбенел. Он… он разрешал? Он сердился, но не прогонял. — Я… Мария разделила яблоко ровно на семь частей. — робко продолжил я. — Одну дольку — на блюдечко в угол поставила. Для меня. — Умная девочка. — пробурчал Григорий, не открывая глаз. — Знает, что папаша-призрак тоже кушать хочет. Хоть и не может. Чуткая. В тебя. Эти простые слова, эта грубая включённость в мой рассказ, сломали во мне последний лёд. Я не стал продолжать потоком. Я просто тихо, уже без напора, поделился главным: — Мне страшно, Гриша. Не за себя. Когда я вот так сижу и рассказываю тебе… мне кажется, я ещё что-то значу. Что я не совсем тень. Он открыл один глаз, посмотрел на меня. Потом медленно сел на кровати, почесал всклокоченную бороду. — Значить… — протянул он. — Ты, Никола, давно уже не «значишь». В этом мире. Ты — память. Боль. Любовь. А «значить» — это я. Пока я здесь. Пока я слушаю твои рассказы про семью и прочие мелочи. Пока я могу сказать, что все под моей защитой. Понимаешь? Ты значишь — через меня. Так уж вышло. Он сказал это без пафоса, как констатацию погоды. И в этой страшной, простой правде было больше утешения, чем во всех моих монологах. — Значит, я могу… продолжать? — тихо и осторожно спросил я. — Можешь, но не сейчас. Я очень хочу спать. — вздохнул он, закрывая глаза. — Поговорил и хватит. Молчи. До утра. Договорились, болтун царственный? — Договорились. — прошептал я, и в моей призрачной груди распустился первый за долгое время крошечный, тёплый огонёк благодарности. Я притих, сжавшись в комочек у его кровати, готовый молчать до утра, храня в себе его слова, как самую большую драгоценность. Он снова засопел, и на этот раз его сон был спокоен.