Боже, царя храни

(Я — Коля. Вот мне уже семь лет.) Целых семь. Возраст разума. Возраст, когда мальчикам "уже нельзя". Особенно мальчикам, которые спят с мамой. Я всегда спал с ней. Ещё в той жизни мы старались ложиться вместе, за месяц до свадьбы, чтобы чуть привыкнуть друг к другу. Не стесняться. Всё таки, мы разных полов. Я обожал просыпаться рано утром и чувствовать её тепло рядом. Обожал моменты, когда она гладила мои волосы на голове, и я под это мягкое движение засыпал. Это было так... по-домашнему. Мне было настолько уютно с ней, что мы так могли пролежать до обеда, когда не было никаких дел. Здесь же, с самого первого дня, когда она принесла меня в этот дом, холодного и синюшного, в эту большую, пустую спальню. Сначала она клала меня в колыбельку рядом с кроватью, но я просыпался от кошмаров, от боли, от простого ужаса одиночества в этом новом, хрупком теле, и начинал плакать — тихим, безнадёжным плачем. Тогда она брала меня к себе и я заново вспоминал те моменты. Я засыпал, уткнувшись носом ей в ключицу или её одеяло. Она мягко гладила меня по спине и я представлял те времена. Там, в воображении, я был собой. Её кровать была островом спасения. Запах её — лаванды, старого тонкого мыла и чего-то неуловимого, женственного и грустного. Тепло её тела, как и прежде, даже такого исхудавшего от бесконечного стресса. Ритм её дыхания, по которому я сверял своё собственное, будто боялся, что оно остановится. Ночью, когда накатывали воспоминания о подвале, о выстрелах, я прижимался к ней, и она, даже сквозь сон, обнимала меня, бормоча: — Тихо, Николенька, тихо… мама здесь. Для неё это было естественно. Я был её больным ребёнком, её утешением. Ей и в голову не приходило, что рядом спит не малыш, а взрослый мужчина, её муж, для которого эти ночи были и раем, и адом. Чувствовать её близость, её доверчивость, её материнскую нежность — и знать, что это всё, что у нас теперь есть. Что больше никогда не будет по-другому. Но мне семь. Я вытянулся. Мои плечи теперь достают до её живота, совсем чуть-чуть (я ещё всё же мал). Если я вытянусь, ничего особо не поменяется. Я говорю полными, сложными предложениями. Я читаю книги, которые она мне даёт. Я уже не тот беспомощный комочек. И она начинает это замечать. Однажды вечером, когда я, как обычно, умывшись и помолившись, подошёл к её кровати в своей длинной ночной рубашке, она посмотрела на меня и замялась. Взгляд её скользнул по моим худым, но уже не детским плечам, по моему серьёзному лицу. — Николенька… — начала она неуверенно. — Ты уже… большой мальчик. Я остановился, понимая, к чему это ведёт. Мы так делали с Алёшей. Через «не хочу/не буду/мне страшно». Надо. Надо отвыкать. Мы спорили с ним, почему я могу спать с мамой, а он нет? Что я её муж. Он мне в ответ отвечал, что он её сын, и уходил в библиотеку и там запирался на ключ. Злился. Потом, конечно, простил, подрос немного, понял, что такова жизнь. Я ему тогда сказал, по-мужски, но с улыбкой, чтоб развеселить, что вот встретит он девочку, красивую прекрасивую, полюбит, женится, тогда и не будет один лежать скучать. Он посмеялся тогда. Сказал: «Фу. Не надо, пап. Не встречу. Я не хочу с девчонкой делить кровать». Мы тогда долго общались про это. Он ведь мал ещё. Что ему говорить о серьёзном? Лучше в шутку свести. В этот же раз сердце у меня ухнуло вниз и заколотилось. Я не хотел без Аликс. — Можно я… сегодня тут? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал по-детски, но не вышло. Она помолчала, её пальцы теребили край одеяла. — Мальчикам… когда они становятся большими… нужно учиться спать одному. Это… правильно. Так положено. В её голосе не было твёрдости. Была робость, неуверенность, почти извинение. Она сама боялась этой разлуки. Но в её сознании, воспитанном в строгих рамках приличий даже в этом аду, крепло убеждение: так нельзя. Неправильно. — Но мне… страшно одному. — сказал я, и это была чистая правда. Без её дыхания рядом, ночь снова наполнялась призраками и ведениями, о которых я забываю только с ней. Я не хочу, чтоб мне снился подвал и кровь. И революция. И война, которую проиграл. Ничего из этого. — Я буду рядом. В соседней комнате. Дверь откроем. И Григорий… он всегда на слуху, если что. — сказала она. Я понял, что она не шутит. Обычно, когда она так говорила, значит надо слушаться... как же я не хотел. Григорий. Он стоял в дверях, наблюдая эту сцену. Видимо, случайно проходил мимо и услышал разговор. Его лицо было непроницаемым. Он знал всю глубину этой драмы. Он видел, как я сжимаю кулаки в рукавах рубашки. — Может, матушка, — произнёс он нейтрально. — ещё на денёк-другой? Он же поправляется после той простуды… Но она уже решила. Её долг — вырастить из меня «правильного» мальчика, а не тепличное растение, даже в тюрьме (я так скучаю по Царскому Селу). — Нет, Григорий. Пора. У нас есть та маленькая комнатка рядом. Мы её приготовили. Твоя комната, Николенька. Моя комната. Звучало как приговор. Как изгнание из рая, который был и пыткой, и единственным утешением. В тот вечер я лёг на узкую, жёсткую кровать в бывшей комнате... себя же. Да. У меня была отдельная от жены спальня, но я старался в ней не быть. Мне было холодно. Камин пока что ещё не топили. Надо сказать слугам. Пусто. Я лежал и смотрел в потолок, слушая, как за стеной двигается, готовясь ко сну, она. Слышал, как вздыхает. Как тихо плачет. Она тоже не могла заснуть. Ей тоже это приносило боль. Я сжался в комок. В семь лет меня отлучили от матери. В семь лет я окончательно потерял жену. Остался только сын. И эта новая роль была самой тяжёлой из всех, что мне приходилось играть. Потому что играть её приходилось не перед другими, а перед собой, каждую ночь, в тишине чужой комнаты, слушая, как за стеной плачет женщина, которая когда-то была счастьем всей моей жизни, а теперь стала моей матерью, и я не имел права прийти её утешить так, как хотел. Только как сын. Только так. Я лежал, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла пылью и постиранным свежим бельём. Слёз не было. Была глухая, свинцовая тяжесть в груди, сжимавшая так, что дышать было больно. Я слышал каждый шорох за стеной - скрип кровати (она, видимо, уже легла спать. Зная её, она не уснёт). Я тоже не спал. Мы были разделены тонкой перегородкой и непроходимой пропастью нового правила. Дверь скрипнула. Я не обернулся. Шаги были тяжёлые, знакомые. Григорий. Он не зажёг свет. В темноте я услышал, как он осторожно закрывает дверь и подходит к моей кровати, садится на край. Матрас прогнулся под его весом. Он сидит молча минуту, потом его большая, шершавая рука ложится мне на спину, поверх одеяла, и медленно, ритмично гладит. Так гладят взмыленную лошадь или испуганного ребёнка. — Не расстраивайся, Государь. — сказал он тихо, и в его голосе не было ни шутки, ни утешения. Была простая, грубая констатация факта, как о погоде. — Всё, как должно быть. Я не выдержал. Я перевернулся на спину и уставился в темноту, где смутно угадывались его очертания. — Должно быть? — выдохнул я, и мой голос в темноте прозвучал слишком взросло, слишком горько для семилетнего. — Почему? Почему должно быть, чтобы я лежал здесь один, а она там? Почему я должен называть её мамой? Он не ответил сразу. Его рука продолжала своё медленное движение. — Потому что мир сейчас такой, Никола. Он сломался и склеился криво. Ты в теле ребёнка. Она — в роли матери. Прошлого не вернёшь. Это теперь закон. Как закон тяготения. Бороться с ним — себе дороже. — Но я же не ребёнок! — прошептал я с отчаянием. — Я всё помню! Всё чувствую! — Знаю, что не ребёнок. — кивнул он, и в темноте я почуял, как он качает головой. — Но тело-то детское. И ей от этого тела — тепло, запах детский, зависимость. Ей нужно быть матерью, Никола. Чтобы не сойти с ума. Ты ей это даёшь. Это теперь твоя служба. Самая важная. Важнее, чем на троне штаны протирать. — он поправил одеяло, подоткнул края, как нянька. — А что до этой кровати… это тоже служба. Частная, твоя. Учиться быть одному. Царю и так бы пришлось, рано или поздно. Только тебе раньше сроку выпало. — Мне страшно одному. — признался я, уже не стесняясь. — Приходят те сны… — А она за стеной. — перебил он. — Дверь-то не заперта. И я через стенку, в коридоре, на тюфяке иногда сижу, но если хочешь, могу каждую ночь. Мы все тут. Просто не вместе в одной комнате. А так-то — вместе. На расстоянии вытянутой руки и крика. Он помолчал, потом спросил неожиданно: — А помнишь, как ты в ту ночь, после подвала, один в стене сидел? Вот тогда ты был один. По-настоящему. А сейчас — нет. Сейчас вокруг тебя весь твой штаб. Просто рассредоточились по квартирам. От этого абсурдного сравнения мне вдруг стало чуть легче. Да. Тогда было хуже. Бесконечно хуже. — Так что спи. — заключил он, хлопнув меня по плечу уже по-мужски. — Утром чаю с мёдом сделаю, как взрослому. А она… она привыкнет. И ты привыкнешь. Так уж жизнь устроена — всему привыкаешь. И к хорошему, и к плохому. Он тяжело поднялся, кости хрустнули. — Спокойной ночи, Никола. Или Коля. Как сам захочешь. Главное — спи. — Никола. — имя сорвалось с губ само, тихо, почти шёпотом, но в тишине комнаты оно прозвучало чётко. Он уже взялся за ручку двери, собираясь уйти и замер. Не сразу. Сначала, будто преодолевая сопротивление, обернулся. В полумраке его лицо было смутным, но я видел, как напряглись его плечи. — Что? — спросил он, и голос его был настороженным, глухим. — Никола. — повторил я чуть громче, уже сознательно. Не «Государь» в шутку. Просто — Никола. Как тогда, в самом начале, когда он впервые вошёл в нашу жизнь — грубый, пахнущий дымом и землёй сибирский мужик, а я — неуверенный император, лежащий на кровати и умирающий. Как тогда, когда он смотрел на меня своими пронзительными глазами и говорил вещи, от которых становилось и страшно, и понятно. Он стоял неподвижно. Потом, очень медленно, шагнул обратно к моей кровати, опустился на край и снова посмотрел на меня. Теперь в его глазах не было ни няньки, ни врача, ни даже старого друга. Был тот самый всевидящий, безжалостный и бесконечно усталый взгляд пророка и грешника. — Никола. — повторил он, пробуя слово. И вдруг губы его дрогнули в чём-то, что было далеко от улыбки. — Спасибо, что не «грозный». Меня пронзило. Я вспомнил. Чётко, как будто это было вчера. Тот вечер в Александровском дворце. Алексей, тогда ещё совсем маленький, капризничал за столом. Я, уставший после докладов, раздражённо сказал ему: «Алёша, будь грозен!» — имея в виду «будь серьёзен», «соберись». Но ребёнок воспринял буквально. Григория там не было. Он не мог это знать, но он видел. Он знал. Видел то, что я помню. — Ты видишь. — прошептал я, не вопросом, а утверждением. — Всё вижу. — кивнул он. — Как ты за столом сидел, бледный, круги под глазами. Как Алёша суп разлил, а ты ему: «Будь грозен!». — на этих словах я улыбнулся. А он потом шёпотом Ольге: "Папа хочет, чтобы я как Иван Грозный был?" Она ему сказала: «Нет, Алёшенька, он хочет, чтобы ты сильным был. А сильным можно быть и без грозного». — он замолчал, глядя куда-то через моё плечо, в прошлое. — А потом… потом уже было не до «грозного». Было просто - Никола. Умирающий. Потом — призрак. Потом… вот. — он махнул рукой, обрисовывая меня, кровать, комнату. — Коля. Николенька. А теперь вот опять — Никола. В прочем, я тебя так и звал, но всё таки раз привычнее... Мне ли судить? — Я не хотел, чтобы меня боялись. — сказал я, и голос мой в темноте звучал как эхо из того кабинета. — Никогда не хотел. Просто… не знал, как иначе. Я же всегда был... как сказать? Чересчур добрым, мягким. — Знаю. — коротко бросил он. — Потому и пришёл. Не к «грозному Царю», а к Николе, который не знает, как быть. И сейчас… сейчас я пришёл к Коле, который не знает, как спать одному. А он мне — Никола. Значит, помнит. Значит, держит марку. — он вздохнул, поднялся. — Ну всё, Никола. Дай отдохнуть старику. А то завтра снова нянькой придётся быть, значится, травы собирать, с комендантом ругаться. А с именем-то… как удобнее будет. Для неё — Николенька. Для меня… как выйдет. Можешь и Никола. Только не при ней. — Не при ней. — согласился я. — Обещаю. — Вот и ладно. Спи. Завтра… завтра тоже день. И ночей ещё много будет. Одних и не очень. Со всем разберёмся. — Доброй ночи. — сказал я. Он ушёл, прикрыв дверь, оставив щель, через которую лился слабый свет из коридора. Я лежал и слушал. За стеной — её тихое, ровное дыхание. Она, кажется, наконец заснула. В коридоре — давящая тишина. Я перевернулся на бок, лицом к свету из щели, и закрыл глаза. «Спокойной ночи, Аликс. — подумал я. — Спокойной ночи, Гриша.» И, впервые за эту долгую ночь, почувствовал не пустоту, а странное, горькое успокоение. Они были рядом. И пока они рядом, я вынесу и эту разлуку, и эту новую, страшную роль сына. Потому что это моя служба. Последняя и самая важная.