Боже, царя храни

(Я — Коля. Восемь лет. Царское Село, 1925 год.) Я слышал, что Царское Село хотят переименовать. Вроде, Детское село будет зваться. Потому что тут много детских школ и лечебных учреждений. Я даже слышал, что хотят назвать его городом Пушкин. Мир за стенами нашего дома медленно, но менялся. Нас вернули обратно в Царское Село. Революционная буря утихла, сменившись тяжёлой, бедной, но более-менее предсказуемой советской реальностью окончательно. Наше положение оставалось особенным — мы были «бывшими», живыми царями и княгинями, за которыми присматривали с подозрением, но и с некой осторожной жалостью. Не в Александровский дворец нас определили, конечно, а в один из скромных флигелей, но это уже был другой мир. Мир, где были врачи, а не Григорий с его травами. Мир, где полагалось учиться. Мне наняли учителей. Не гувернёров из аристократов — таких уже не осталось. А учёных мужей, профессоров из бывшего университета, которые были рады любой работе. Они приходили ко мне в небольшую, но светлую комнату, превращённую в класс, и смотрели на меня с любопытством. Я был для них загадкой. Мальчик, росший в заключении, перенёсший кучу болезней, с официальным диагнозом «общее физическое и нервное истощение». От меня ждали задержки в развитии, трудностей с обучением. Но они столкнулись с феноменом. Когда профессор истории, сухонький старичок с седой бородкой, начал рассказывать о реформах Петра Первого, я не просто слушал. Я слушал с таким понимающим, почти критическим вниманием, что он споткнулся на полуслове. Я мог задать вопрос не «что это?», а «почему именно так, а не иначе?». Я помнил не только факты из учебников, которые он приносил, но и нюансы — мнения придворных, споры в Госсовете, личные мотивы исторических фигур, о которых не писали в книгах. Иногда я поправлял его в деталях — называл точные даты незначительных указов, имена второстепенных чиновников. Он смотрел на меня, широко раскрыв глаза, и бормотал: — Откуда вы… то есть ты… это можешь знать? Я отмахивался: — Читал где-то в старой книге у нас дома. Дом наш, вернее, то, что от него осталось, был полон старых фолиантов, которые Аликс (теперь для всех просто «Александра Фёдоровна») сберегла как зеницу ока. Это было удобное объяснение. С французским языком было то же самое. Учительница, бывшая гувернантка, была потрясена моим произношением — не просто хорошим, а старорежимным, аристократическим, с теми самыми интонациями, которым уже почти не учили. Я знал идиомы, вышедшие из употребления. Когда она, проверяя, нарочно ошиблась в согласовании времён в сложном предложении, я, не задумываясь, её поправил. Она покраснела и спросила: — Где вы… ты мог этому научиться? — Мама иногда говорит по-французски. — солгал я, глядя в окно. — И в книгах много старого. Математика, география, естествознание… Я не был вундеркиндом во всём. Но там, где знания пересекались с моим прошлым опытом, я поражал их своей «интуицией». Я мог, глядя на карту Европы, не задумываясь, назвать основные торговые пути и политические союзы на 1913 год. Я понимал принципы государственного устройства так, как будто сам его проектировал. Что, в общем-то, было недалеко от истины. Они шептались между собой. Говорили о «феноменальной памяти», о «гениальности, проросшей сквозь невзгоды». Придумывали теории о том, что стресс и лишения обострили умственные способности. Они искали сложные объяснения, потому что простое — «этот мальчик помнит свою прошлую жизнь как императора Николая II» — было за гранью их рационального мира. Только Григорий, который теперь официально числился «семейным помощником» и жил в комнате рядом с кухней, понимал всё. Иногда, провожая профессора, он ловил мой взгляд, и в его глазах вспыхивала та самая старая, хитрая искорка. Он кашлял в кулак, пряча ухмылку. После уроков, когда учителя уходили, ошеломлённые и восхищённые, он мог подойти и сказать, делая вид, что поправляет мне воротничок: — Ну что, Ваше величество, сегодня опять профессоров в краску вогнал? Про Голштинию-то зря вспомнил. Он, поди, и сам про неё только в энциклопедии читал. Аликс же смотрела на всё это со смешанными чувствами. Гордостью — да, её сын такой умный! И глубокой, неизбывной тоской. Потому что во мне, в моей осанке, в моих манерах, в самих вопросах, которые я задавал, она всё яснее видела ЕГО тень. Это ранило её и притягивало одновременно. Она стала больше молчать, наблюдая за мной, а в её глазах поселилось то самое сложное, невысказанное чувство, которое было между знанием и отрицанием. Так я и жил. Учился. Поражал учителей «феноменальной памятью» и «глубоким пониманием». Для них я был чудо-ребёнком. Для Аликс — загадкой и болью. Для Григория — старым товарищем, который умело играл в новую, сложную игру. А для себя… я был Николой, запертым в теле ребёнка, вынужденным делать вид, что заново открываю мир, который когда-то пытался — и не смог — удержать в своих руках.

***

(Я — Коля. Пятнадцать лет. 1932 год. Москва, Кремль.) Я сильно подрос. Рост мой уже 1.62 см. Я уже всем доходил до плеча почти. Мир перевернулся с ног на голову так, что даже мне, видавшему многое, было трудно в это поверить. Алексей… мой Алексей. Мой хрупкий, больной мальчик. Он сидит на троне. Не на том, резном, золотом, под балдахином. На простом, дубовом кресле в бывшем кабинете Ленина, а теперь — Верховного Правителя Всея Руси. Страна, разодранная Гражданской войной, интервенцией, голодом и безумием, в итоге не смогла удержаться под властью ни красных, ни белых, никого. Она рухнула в хаос, из которого её, с невероятным трудом и кровью, начала вытягивать странная коалиция — остатки разумных большевиков, националистов, монархистов, увидевшие в живом сыне последнего царя хоть какой-то символ единства. Не по любви. По отчаянию. И он — правит. Ему двадцать восемь лет. Эта была вынужденная мера. Я взошёл на трон в 26 лет, сразу после смерти отца. Стране нужен был сильныйправитель, а он не сумел меня научить всему, что знал. Я его не виню. Я никогда не хотел быть императором. Царей все только ненавидят. С Алёшей же всё сложно. До него было временное правительство, но его убрали. Поняли, что Романовы должны ещё править, раз есть наследник. Аликс не хотела из-за его болезни, но пришлось. Алексей всё ещё бледен, ходит с тростью, но в его глазах — не детский страх, а тяжесть невероятной ответственности и та же самая, знакомая мне до боли, упрямая воля Романовых. Он не хотел трона. Его заставили. Как заставляли когда-то меня. А я… я — его младший «брат». Николай Николаевич Романов-младший (мне дали имя моего погибшего «папы». Моё же имя). Воспитанник. Почти что приживал при дворе. Нас с Аликс и Григорием перевезли в Москву, в Кремль, выделили скромные апартаменты. Для виду — как семья правителя. На деле — как заложники и символы преемственности. Страна знает, что у Алексея есть младший брат, счудесно спасшийся» в Сибири. Красивая легенда для народа. Никто, кроме узкого круга посвящённых (и то не всех), не знает правды. Для всех я — Коля. Тихий, умный, болезненный юноша, интересующийся историей. Мы видимся с Алексеем редко. У него нет времени. Когда видимся — это всегда при людях, с охраной, с секретарями. Он называет меня «брат». Я называю его «Ваше Величество» или «Алексей Николаевич». В его глазах, когда они на мгновение встречаются с моими, — буря. Он знает. Не всё, но достаточно. Григорий, ставший неофициальным советником и «знахарем» при особе Государя (ирония судьбы!), сумел как-то донести до него часть правды. Не про душу, но про то, что я — не просто брат. Что я — часть его самого, самая больная и самая важная. Может, загипнотизировал слегка. Я не знаю. Но Распутин может всё что угодно, в этом нет сомнений. Однажды ночью, уже за полночь, ко мне в комнату постучали. Это был он. Без свиты. Бледный как полотно, тень от копоти лампы дрожала на его щеке. — Можно? — спросил он, и голос его был хриплым от усталости. Я молча отступил, пропуская его. Он сел на стул у окна, сгорбившись, поставил трость между колен. — Я не справляюсь. — сказал он просто, без предисловий, глядя в тёмное окно. — Я почти ничего не понимаю. Они грызутся между собой из-за ничего. Страна в руинах. Запад не признаёт. Голод в Поволжье… Я подписываю бумаги и не знаю, ведут ли они к спасению или к новой пропасти. Я стоял, прислонившись к стене, и смотрел на своего сына, несущего бремя, которое также меня тяготило и меня. — Ты делаешь, что можешь. — тихо сказал я. — Всё, что в твоих силах. Большего никто не может требовать. Ты не Бог. Они должны знать, что ты такой же человек, как и они сами. Никто из нас не всесилен. Он резко обернулся. — А ты? — спросил он, и в его глазах горел немой, яростный вопрос. — Ты мог бы больше? Ты знаешь, как надо? Я закрыл глаза. Воспоминания хлынули лавиной — доклады министров, тревожные телеграммы, ощущение, что почва уходит из-под ног. — Я не знал. — честно ответил я. — Я делал ошибки. Огромные. — я чуть тише добавил. — Стоящие тысяч жизней. — И ты их делаешь. И будешь делать. Это часть пути. Не ошибается только тот, кто ничего не делает. — Они хотят репрессий. — прошептал он. — Говорят, нужно... — он резко замолчал и стал подбирать слова. Я видел, что ему тяжело понять, что от него требуется. Я не виню. Сам проходил через это годами. — ... ужесточить что-то, чтобы навести порядок. Как… как тогда. При красных. Ледяная рука сжала моё сердце. — Не делай этого, Алексей. Это тупик. Это убивает не врагов, а страну. Душу страны. Ты это и сам чувствуешь. Он смотрел на меня, и в его взгляде была мука растерянного юноши и мудрость человека, познавшего боль с пелёнок. — А что делать? — спросил он меня так наивно, ожидая, что прямо сейчас я скажу фразу, которая всё исправит. — Искать тех, кто строит, а не разрушает. Доверять умным, а не злым. И… помнить, что ты не один. У тебя есть… семья. — я чуть не сказал «отец», но удержался. Тяжело. Он медленно кивнул, встал, опираясь на трость. — Спасибо, что выслушал. — сказал он уже официальным тоном, отгораживаясь. — Прости за беспокойство. — Всё нормально! — поспешил ответить я. — Ты не в коем случае не побеспокоил меня. Я рад твоему обществу. Он грустно улыбнулся мне, кивнул, и открыв дверь ушёл из моей комнаты. Я остался стоять у окна, глядя на тёмные башни Кремля. Мой сын сидел на троне. Страна, которую я потерял, лежала в руинах, и он пытался её собрать. А я, её бывший повелитель, мог лишь давать советы из тени, как призрак, как советник-невидимка, чья главная мудрость заключалась в знании собственных провалов. Григорий зашёл позже, без стука. — Был? — коротко спросил он. — Был. — ответил я, и улёгся на кровать как подкошенный, закинув нога на ногу. Взял газету с тумбочки и стал листать, чтоб занять взгляд. — Держится? — спросил он про Алёшу. — Еле. — ответил я. — Ему трудно. — сказал я и посмотрел Григорию в глаза. Я положил ноги прямо на кровати и опустил на них открытую газету, на странице какого-то нового лекарства. Жаль, что не от гемофилии. — Я понимаю его. Он повторяет мою историю. Тоже взошёл на трон после смерти отца. Только при намного ужасающих обстоятельствах. Григорий вздохнул, подошёл, положил руку мне на плечо. — Ну, вот и вышло, Никола. Не так, как думали. Но вышло. Он — на троне. Ты — тут, подле. И страна… может, выкарабкается. С его упрямством и твоими ошибками в памяти. Странная судьба. Но такую нам послал Господь, а он не ошибается. — Лучше бы ошибся и не давал ничего из этого. Не позволял ему болеть, а мне допустить умереть. — зло сказал я. Григорий сжал моё плечо и сказал: — Не надо, царь. Он всё слышит. Не груби. Иначе словами можешь сделать хуже. Я на него посмотрел исподлобья и сказал: — Как будто сейчас всё идеально... — я отвернулся от него на другой бок, спиной. — Я просто хочу, чтобы всё было как раньше... — голос мой дрожал. Я чувствовал, как эмоции накатывают. Первая слеза потекла и впиталась в подушку. Я поджал ноги. — ...Когда я был жив... Когда мы не знали, что с нами будет... Я бы всё исправил... Если бы... можно... было... я бы правда всё... исправил... — Никол, будет-будет. — он гладил меня по спине. — Не волнуйся. Не расстраивайся. Не надо. Прошлого не вернёшь, но можно изменить будущее. Я буду помогать. Обещаю. Я кашлянул. Вытер лицо руками и сказал: — Прости. Я не прав. — Все мы не правы. — просто ответил он. — А кто прав? Тот, кто университеты закончил? Вон, я, без образования, и говорю тебе, что «всё нормально будет». — Ты видишь. — ответил я. — А я нет. Он улыбнулся. — Вижу. А как не видеть, когда Господом дано? Я не могу это вернуть и сказать «не моё», «не нравится», «забери, и отдай другому». Это тяжёлая ноша, но я точно знаю, что всё будет хорошо. Я спросил: — А ты можешь ошибаться? — Иногда могу. — честно ответил он. — Но я сразу скажу, если не уверен в чём-то. Зачем мне врать? Мне главное, чтоб ты был спокоен и те, кто ко мне ходил и будет ходить. Если я обману, ты узнаешь. Так что, зачем пытаться? Я пожал плечами. — Вот и я не знаю. Знаю вот что. Что судьба такая у вас всех. У тебя. От неё не убежишь, как от девки беременной. — он усмехнулся. — Плохая шутка. — сказал я. — Не «девка», а «девушка». — Знаю. А я невоспитанный, Никол. Не аристократ, как ты. Меня так с детства учили. Тебя ведь учили с ложками, вилками? Какая для чего? А мне и одной вилки достаточно для салата и макарон. Я вспомнил, что когда ели все вместе, мы ему говорили, что эта ложка не для размешивания чая, а для варенья. Он мне сказал тогда: «Да какая разница? Ложка и ложка. Ну размешаю я ей чай, что, конец света будет?» Так и поняли, что нет смысла. Он не приучен ко всему этому. Да и не нужно. — Ладно. Я пойду. — он встал, кости хрустнули. Стал идти к выходу из комнаты. — Судьба у тебя такая. — напомнил он мне ещё раз и вышел. Да. Странная судьба. Я, умерший император, в теле юноши наблюдаю, как мой больной сын пытается править разваливающейся империей, которую я не сумел сохранить. И в этом была какая-то чудовищная, искупительная логика. Мы оба были пленниками истории. Он — на виду. Я — в тени. И оба мы боролись за одно и то же — за право нашей семьи и нашей страны просто жить. Пусть по-разному. Пусть ценой невероятной боли. Но жить.