Боже, царя храни

(От лица Григория Ефимовича Распутина) Сижу я в своей комнате, книжку читаю мудрёную, а сам ушами в стену. Слышу — вошла Александра Фёдоровна. По голосу слышно — на взводе. Ну, думаю, сейчас что-то будет. И понесла она ему, Коле, про трон, про вину, про «кровного сына». А он-то, наш-то Николай в теле-то подростка, он ведь не дурак. Понимает, что она в своей сказке живёт, что он для неё кровный, настоящий. И вижу я — колеблется он. Сейчас, думаю, или соврёт, в её сказку кинется, и ещё крепче в ней запутается. Или правду ляпнет — такую, что она с ума сойдёт. А он — взял и пошёл посередине. Тихо так, но мягко: — Я всё понимаю. И я не в обиде. Правят только кровные родственники. А я… я не родной. Не по крови. Я аж книжку-то из рук выронил. Ну, думаю, всё. Сейчас истерика, скандал, конец света её внутренний. Так оно и началось. Она свою основу мира рухнувшей видит. И тут я понял. Мой ход. Надо его прикрыть. Надо эту правду, которую он сказал, вложить в уста другого. В мои. Чтобы он не стал для неё тем, кто разрушил её мир. Чтобы она на него не обиделась. Поднялся я, прошёл тихо-тихо на кухню, как из-под земли вырос. Голос сделал тяжёлый, виноватый: — Это я, матушка. Я ему сказал. Она на меня так посмотрела — с шоком, с ужасом. «Зачем?» — спрашивает. А у меня в голове уже история вертится. Надо чтоб правдоподобно было. Про сны, про воспоминания. Чтоб она поверила, что он сам докопался, а я лишь горькую правду подтвердил. Чтоб объяснить, почему он такой необычный, умный не по годкам — мол, комплексует, в книгах от правды прячется. Говорю я ей эту ложь, а сам смотрю на него, на Николку. Он стоит, бледный, спинку стула ковыряет пальцем, понимает, куда я гну. Понимает, что я сейчас роль чёрта беру на себя, чтоб его выгородить. Чтоб она его жалела, а не боялась. И пошло-поехало. Она плачет, ему в плечо уткнулась, а он её обнимает — уже не как муж жену, а как сын мать (видно это), которая только что узнала, что её дитя — сирота. Идеально. Он теперь в её глазах — жертва моей жестокой откровенности. А не какой-то там призрак или двойник. Просто несчастный приёмный мальчик. Когда она ушла, опустошённая, но уже не с виной, а с жалостью, я к плите отвернулся. Слышу, он подходит. — Жёстко. — говорит. — Нужно было. — задумчиво отвечаю ему. — Теперь она будет жалеть тебя, а не казнить себя. И будет любить ещё сильнее, чтобы компенсировать «украденное» происхождение. А ты… ты свободен от её ожиданий «кровного» наследника. Можешь просто быть сыном. — Не благодари. — добавляю. — Просто запомни: иногда, чтобы спасти человека от одной правды, нужно заменить её другой. Попроще. И покрепче придумать. Благодарит меня. А я... просто роль свою играю. Того, кто всегда говорит горькую правду. Только теперь правда эта — ложь, спасающая всех нас от правды куда более страшной. Ирония, да и только. Но что поделать, коли так судьба свела — царя-призрака, императрицу-мать, да мужика из Тобольской губернии на одной кухне, в одной лжи, чтоб всем было хоть чуть полегче дышать. Пью чай, морщусь. Остыл. Смотрю на него. Доверяет мне. Знает, что я всё вижу. Только вот не знает, что мы кое-что изменили с ним. То, чего я ему не говорил. Ещё в 1917 году. Я пришёл к ним поздно. Ход событий изменился. Я знаю, что дальше будет труднее и всё пойдёт совсем не так, как должно было пойти. Россия будет совсем иной, а не той, которой должна стать, но сейчас не время. Пусть живут.