Боже, царя храни

(Я — Коля. Восемнадцать лет. Весна 1935 года.) Страна дышала глубже. Не сказать, чтобы рай наступил — нищета, разруха, шрамы гражданской войны ещё зияли повсюду. Но кошмар тотального страха отступил. Люди на улицах Москвы шли не согнувшись, а расправив плечи. В витринах кое-где появились товары, не только пайковая селёдка и махорка. Алексей, под чутким, невидимым для большинства руководством Григория, проводил политику «медленного врачевания» — не громких строев и шумных кампаний, а тихой, кропотливой работы по восстановлению хозяйства, судов, образования. Всего, что имело ценность для народа. И это работало. Мы сидели в нашей небольшой гостиной в кремлёвских апартаментах. Вечернее солнце золотило паркет. Аликс, моя мама, штопала что-то, но её взгляд часто отрывался от работы и останавливался на мне. В её глазах, наряду с привычной нежностью, появилось что-то новое — беспокойство, смешанное с надеждой. Женское, материнское беспокойство. — Коля. — начала она осторожно, будто боясь спугнуть. — Ты уже совсем взрослый. Восемнадцать лет… В твои годы твой… — она запнулась. Видимо, хотела сказать про моего папу (меня же), но остановилась. Ну да. Какой же папа? Незнакомый человек. — ...в твои годы молодые люди уже задумываются о семье. Я почувствовал, как что-то холодное пробежало по спине. Я знал, к чему это ведёт. — Я задумываюсь о многом, мама. — ответил я, стараясь сохранить лёгкий тон. — Об учёбе. О том, чем могу быть полезен. — Нет, я не об этом. — она отложила шитьё и сложила руки на коленях. — Я о… — она подбирала слова. С мальчиками мамам неудобно говорить на эту тему, нежели с девочками. — ...о личном. О девушке. Ты такой умный, красивый… Неужели никого не присмотрел? Ни одной барышни на приёмах, на прогулках? Вопрос повис в воздухе, невыносимо обыденный и в то же время чудовищно сложный для меня. Какой девушке? Как я мог объяснить, что мой взгляд на женщин — это взгляд мужчины, который уже был женат, который любил одну женщину всю жизнь, и та женщина сейчас сидит напротив, беспокоясь о моей «личной жизни»? Что для меня все эти юные барышни казались детьми, а мысль о романе, о браке — кощунственной изменой памяти, которая на самом деле была моим настоящим "я"? — Нет, мама. — сказал я твёрже, чем хотел. — Никого. И не ищу. — Но почему? — в её голосе зазвучала настоящая тревога. — Ты же молод, у тебя вся жизнь впереди! Неужели тебя никто не интересует? Я открыл рот, не зная, что сказать. Как описать внутренний барьер, который был выше и крепче любой кремлёвской стены? В этот момент со своего места в углу, где он, как всегда, втихомолку сидел, поднял голову Григорий. — Александра Фёдоровна, матушка. — произнёс он своим густым, умиротворяющим басом. — Да не мучайте вы его. Подумаешь, восемнадцать. Мужик в этом возрасте — он ещё и сам не поймёт, чего хочет. Всё таки, времена изменились. Не в шестнадцать же ему было, как обычным крестьянам? Пусть учится, лучше, делами занимается. Женитьба — дело не паровоз, с места не уедет. Потом как-нибудь... Когда придёт время... А время это, я вам скажу, у каждого своё. У кого в двадцать, а у кого… и в тридцать не придёт, коли душа не готова. Он говорил это, не глядя ни на неё, ни на меня, будто рассуждал о спасении мира. Но в каждой его фразе была спасительная соломинка. Он переводил разговор из эмоциональной плоскости в практическую, почти биологическую. Он давал мне отсрочку. Аликс посмотрела на него, потом на меня. В её глазах боролись материнский инстинкт и уважение к его, Григория, странной, но всегда оказывавшейся верной мудрости. — Но Григорий… он же должен… род продолжить. Для семьи. — Род? — фыркнул Григорий без злобы. — Да у вас род-то какой? — он метнул быстрый взгляд на меня, полный скрытого смысла. — У вас род — это вы, Алексей, он и девочки. И всё. Продолжать надо не фамилию на бумаге, а дело. А дело у него сейчас — голову учить, чтобы умной была, а не сердце, чтобы по девицам сохнуть. Сердце, оно, матушка, штука капризная. Загорится — тогда и поговорим. А не горит — так и не надо тлеть заставлять. От тления один дым, да и тот глаза ест. Его грубоватая, но проникновенная речь подействовала. Аликс вздохнула, снова взялась за шитьё, но уже без прежней настойчивости. — Ну, как знаешь… Только смотри, Николенька, не упусти своего счастья. — Не упущу, мама. — автоматически ответил я, чувствуя, как камень свалился с души. Когда она позже ушла в свою комнату, я остался наедине с Григорием. Он поднял на меня глаза. — Спасибо. — прошептал я. — Я не знал, что сказать. — А и говорить нечего было. — отмахнулся он. — Правду-то всю всё равно не скажешь. А эта… она у них у всех в голове, эта «продолжаемость рода». Не понимают, что иногда самый главный род — это не по крови, а по духу. И его ты уже продолжил. И Алексея на путь правильный наставляешь, и её от отчаяния уберёг. Вот тебе и продолжение. А жениться… — он хмыкнул. — …жениться ты, Никола, вряд ли сможешь. Пока она жива. Потому что жена у тебя уже есть. Только теперь она тебе мама. Вот такая петля. Он сказал это безжалостно, но справедливо. Да. Моя жена была здесь. И я был её сыном. И в этом трагическом, неразрешимом узле была вся моя новая жизнь. Жениться? Полюбить другую? Это было бы не просто изменой. Это было бы отрицанием всей моей странной, страдальческой сущности. — Потом как-нибудь. — повторил я его слова, горько усмехнувшись. — Вот именно. Потом. Может, через жизнь. Но будем надеяться, что нет. — серьёзно сказал он. — И ничего в этом страшного нет. Главное — чтоб они были живы и хоть немного счастливы. А уж твоё личное… оно как-нибудь само устроится. Или, если захочешь, помогу тебе. Но это будет сложно в первую очередь для тебя. — он посмотрел на меня серьёзно, и я кивнул по инерции. Он встал и ушёл. Я сидел, глядя в опустевшее кресло Аликс. Он был прав. Моё «личное счастье» было принесено в жертву ещё в том тобольском подвале. Теперь моя миссия, моё странное, искупительное существование было в другом — в том, чтобы они, выжившие, могли дышать свободнее. А вопрос о «девушке»… пусть повисит в воздухе. Потом как-нибудь. Возможно, этим «потом» окажется другая жизнь, как сказал Григорий (но я не хочу. Мне и этой хватает). Или вечность. А пока — достаточно того, что я могу сидеть с ними за одним столом, слушать её заботы и его грубую, спасительную мудрость.

***

(Я — Коля. Двадцать лет. 1937 год.) Два года пролетели как один миг, и в то же время каждый день тянулся бесконечно. Страна продолжала своё медленное, болезненное восстановление. Алексей, теперь уже уверенный, хотя всё такой же бледный и опирающийся на трость (у него стало больше проблем из-за болезни), правил твёрдой, но спокойной рукой. Григорий, которого в народе называли «старец» за глаза, а в лицо — «Григорий Ефимович», стал его тенью и голосом. Всё таки, народ его принял обратно. Но никто не знал, что за этим голосом стою я. А я жил. Закончил домашнее обучение с отличием. Учился в университете теперь. На историческом факультете. Для всех я был просто «Коля», братом императора, тихим, умным юношей, который много читает и избегает светских мероприятий. Мои сокурсники уважали меня за знания, но держались на расстоянии — фигура слишком неудобная, слишком близкая к трону. У меня не было друзей. Только Григорий, Аликс и редкие, наполненные государственной тоской разговоры с Алексеем. Он с каждым годом всё сильнее становился похожим на меня из той жизни, правда, без бороды и усов. И вот однажды вечером, когда я вернулся с очередной лекции, Аликс застала меня в прихожей. Её лицо было озабоченным, но в глазах горел тот самый, материнский огонь. — Коля. — сказала она, беря меня за руку и уводя в гостиную. — Нам нужно поговорить. Я послушно прошёл в гостинную и сел на диван, чувствуя неладное. Она села на диван напротив, теребя край счоего чудесного белоснежного платья. — Тебе уже двадцать. — начала она. — Я знаю, что ты учишься, что у тебя важные дела с братом… но жизнь, Коля. Жизнь проходит. Она одна. — одна. Я то знаю, что нет. — Я вижу, как ты смотришь на книги, а не на людей. Как избегаешь балов, приёмов. Я боюсь… — она запнулась, и я понял, что она скажет. — Я боюсь, что ты останешься один. Навсегда. Что я не увижу внуков. Что ты… не познаешь счастья. Я так хочу для тебя счастья, сынок. Ты заслужил его больше всех. В её глазах стояли слёзы. Она не понимала. И не могла понять. Я взял её руки в свои. — Мама. — сказал я мягко, но твёрдо. — Я счастлив. Рядом с тобой. С Алексеем. С Григорием. С сёстрами. Мне не нужно другого счастья. Она покачала головой, не веря. — Но ты молод! Ты должен любить, радоваться, смеяться! Ты ведёшь себя как старик, Коля! Как… Она не договорила. Как он. Как тот, кого она потеряла. Я понял это. Она боялась, что я повторю его судьбу — не в смысле трона и гибели, а в смысле затворничества, погружённости в себя и свои проблемы. Находясь в кругу только конкретных людей, совсем не знаю других. В этот момент в дверях появился Григорий. Он стоял, прислонившись к косяку, и слушал. В его руке была неизменная кружка с отваром. — Александра Фёдоровна. — начал он, и голос его был тих, но веско. — Опять вы о своём? О женитьбе? Она обернулась к нему, ища поддержки. — Григорий, я хочу как лучше! Ему пора! Григорий подошёл, поставил кружку на стол, тяжело опустился в кресло рядом с нашими диванами. Он смотрел на меня, и в его взгляде была какая-то странная, торжественная грусть. Что ты задумал? — Матушка. — произнёс он медленно. — Вы думаете, что счастье — это жена, дети, дом. Это так. Для многих. Но есть люди, у которых счастье совсем другое. У которых оно — в том, чтобы быть рядом. Смотреть. Оберегать. Помнить. Вот у Коли, — он кивнул в мою сторону. — счастье сейчас — это Вы. Живая. Это Алексей, который на троне. Это девочки Ваши. Это страна, которая потихоньку встаёт на ноги. Неужели мало? Аликс смотрела на него, и в её глазах боролись материнское упрямство и уважение к его слову. — Но он же молодой мужчина! У него должны быть… — А у него есть. — перебил Григорий, и голос его стал чуть жёстче, но настойчивее. — У него есть любовь. Только она не такая, как вы думаете. Она больше. Она — на всех. И её хватает. А будет у него жена — он перестанет быть вашим. Он уйдёт. Вы этого хотите? Аликс замерла. На её лицо набежала тень. Она смотрела на меня, и я видел, как в ней борются две силы - желание видеть меня нормальным и страх потерять. — Я не хочу его терять. — прошептала она. — Вот и не теряйте. — заключил Григорий. — Оставьте его таким. Он сам придёт к своему, если суждено. А не суждено — так и не надо. Он уже дал вам больше, чем любой другой сын. Разве мало? Она молчала. Потом медленно кивнула, встала, подошла ко мне, опустила руки мне на голову и поцеловала в лоб. — Ты правда счастлив? — спросила она, глядя мне в глаза. — Да, мама. — сказал я, обхватил её руки саоими руками за запястья, и это была правда. — Я счастлив. Каждый день, когда вижу тебя. — я вложил в эти слова и часть себя настоящего. Я хочу быть с ней также, но это невозможно. Она ушла. Я остался с Григорием. Мы сидели в тишине, и он, не глядя на меня, произнёс: — Ну что, царь-жених несчастный. Выдержал экзамен? Я усмехнулся и фыркнул. Горько, но с облегчением. — Вы-ы-ыдержал. — протянул я, улыбаясь надменно. — Спасибо тебе. Опять прикрыл. — А то. — буркнул он. — Кто ж ещё? Ты сам-то как? Не мучает? Всё по-старому? Я понимал, о чём он спрашивает. Не о женщинах. О том, что во мне. О той, которая была моей женой и стала матерью. О любви, которая никуда не делась, а только переплавилась в нечто более сложное, более глубокое и более невыразимое. — По-старому. — тихо ответил я. — Она для меня всё. Только теперь иначе. Я не могу… не хочу никого другого. Она — моя семья. Вся. — Знаю. — кивнул Григорий. — Потому и не даю тебе в петлю лезть. Женитьба — это для молодых, у которых прошлого нет. А у тебя прошлое - как камень на шее. Только он не тянет вниз, а держит на месте. На том месте, где ты нужен. Пока нужен. Он поднялся, взял свою кружку. — А там — жизнь длинная. Кто знает, как повернётся? Может, когда-нибудь, когда её не станет, ты и освободишься. И сможешь начать сначала. А может, и не сможешь. Это уж твоё. Но сейчас, — он посмотрел на меня серьёзно. — сейчас твой долг — быть здесь. И не мучить себя тем, что не можешь быть «как все». Ты и так не как все. И никогда не будешь. Привыкай. Он вышел, оставив меня одного. Я сидел в гостиной, смотрел на портрет Аликс, висевший на стене, и думал о его словах. Когда-нибудь, когда её не станет… Я даже думать об этом не мог без ледяного ужаса. Я уже пережил однажды... Второй раз я бы не вынес. Нет. Пусть лучше я останусь навсегда её сыном, её тенью, её памятью. Пусть я никогда не познаю другой любви. Это не жертва. Это выбор. Самый естественный выбор для человека, который любит одну женщину две жизни подряд. И будет любить, сколько отпущено. Я встал, подошёл к окну. Внизу, в кремлёвском дворе, зажигались фонари. Где-то там, в своих покоях, Алексей, наверняка, подписывал очередной указ. Где-то на кухне Григорий возился с травами. Где-то в своей комнате Аликс молилась перед сном. Это и была моя жизнь. Моя семья. Моё счастье. Другого мне не надо.