Боже, царя храни

Прошёл мясяц. Это случилось внезапно. Как всегда бывает — не готовят, не ждут, живут обычной жизнью, и вдруг мир рушится. Мы шли по длинному кремлёвскому коридору. Алексей — впереди, опираясь на трость, я — чуть сзади, сопровождая его после совещания с министрами. Он был усталым, но довольным — сегодня удалось продавить важный закон о помощи крестьянским хозяйствам. Шаги звенели по паркету. Охрана — впереди и сзади. Всё как обычно. Слишком обычно. Я не понял, что произошло, сначала. Только хлопок. Громкий, резкий, чужой в этих стенах. Потом — крик. Чей-то чужой. Потом — Алексей пошатнулся. Его трость выпала из руки и застучала по полу, а он медленно, как в замедленной съёмке, начал оседать. Я бросился к нему. Успел подхватить под мышки, опустить на пол, не дать удариться головой. Кровь. Сразу, мгновенно. Тёмное пятно расползалось по его светлому пиджаку, по боку, выше талии. — Алексей! — закричал я, и мой голос был чужим, не моим. — Лекаря! Врача! Григория! Охрана сгрудилась, кто-то побежал, кто-то оттаскивал стрелявшего — я даже не взглянул на него. Всё, что имело значение, было здесь, на полу, в моих руках. Алексей смотрел на меня. Его глаза, всегда такие серьёзные, вдруг стали детскими, испуганными. — Коля… больно… — прошептал он. Я сжал его руку. Мои пальцы были в его крови. — Держись, слышишь? Держись! Сейчас придут.., помогут... Ты сильный. Ты всегда был... сильным. Только держись, прошу... — голос мой оседал от паники. Мой сын умирал у меня на руках. Врачи прибежали быстро. Двое, потом трое. Принесли носилки, перевязочные. Началась суета. Но я не отходил. Я держал его за руку, пока его несли в лазарет, пока укладывали на стол, пока разрезали одежду, обнажая рану — кровавую, страшную, глубокую. Видны внутренние органы. Это ужас. Кровь не останавливалась. Они накладывали жгуты, тампоны, давили. Кровь всё равно сочилась, пропитывая бинты, стекая на простыни, на пол. — Гемофилия. — услышал я чей-то шёпот. — У него же гемофилия. Кровь не свернётся. Это был приговор. Я знал это. Знал с того самого дня, когда понял, кто я. Кровь его не останавливалась никогда. Только Григорий мог — своими травами, своими молитвами, своей странной силой. Но Григория не было. Он уехал в Сергиев Посад за редкими корнями, обещал вернуться через два дня. Через два дня. А Алексей умирал сейчас. Прибежали девочки. Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия. Все, кто был в Кремле. Их лица были белыми, глаза — огромными от ужаса. Они сгрудились у дверей лазарета, но их не пускали. Только я был внутри. Только я держал его за руку, чувствуя, как его пальцы холодеют. — Коля… — прошептал он снова, его голос был слабым, едва слышным. — Скажи маме… я люблю её… и их… всех… — Скажешь сам. — отрезал я, голос дрожал. Я знал, что это ложь. — Ты сам ей скажешь. Она придёт. Сейчас. Но Аликс была на другом конце Москвы, с визитом в больнице. Её не могли дозваться. Она приедет через час. Через час. У Алексея не было часа. Я смотрел, как врачи мечутся, как бинты пропитываются алым, как лицо Алексея становится всё бледнее, всё прозрачнее, как у того, кого уже нет. — Не уходи. — прошептал я, наклоняясь к нему. — Не смей. Ты нужен. Ты нужен стране. Мне. Маме. Ты нужен живым, слышишь? Прошу тебя, Алёшка. Он попытался улыбнуться. Это была страшная, слабая тень улыбки. — Я устал, Коля. Так устал… Править… бояться… каждый день. Ты бы… ты бы справился лучше. Ты… — его глаза закрывались, но он пытался держаться. Язык еле ворочался. — Молчи-молчи. — приказал я. — Ты справишься. Ты справишься, потому что я не дам тебе умереть. Ты понял? Но он уже не слышал. Его глаза закрылись. Руки, державшие меня, стали в миг ослабевать. Дыхание стало прерывистым, поверхностным, а потом… остановилось. Врач, молодой, с дрожащими руками, посмотрел на меня и покачал головой. Я не поверил. Не мог поверить. Я тряс его за плечо, звал по имени, кричал. Но он не отвечал. Его лицо было спокойным, почти счастливым, как у человека, который наконец избавился от непосильной ноши. Я убрал руку, затыкающую рану на его худом теле. Рука была вся в крови и капли катились на простыни, которые тоже были запачканы. Мне было уже плевать на то, как я выгляжу. Я вышел в коридор. Девочки стояли у стены, прижавшись друг к другу. Увидев моё лицо, они всё поняли. Анастасия вскрикнула. Пронзительно, по-детски, как тогда, в Тобольске, когда я неудачно упал с лошади. Мария рухнула на колени, закрыв лицо руками. Ольга и Татьяна молчали, но их глаза наполнились слезами, которые они не сдерживали. Я стоял посреди них, и во мне что-то оборвалось. Я только что потерял сына, а они брата. Анастасия бросилась ко мне первой. Обхватила за шею, прижалась, рыдая в моё плечо. За ней — Мария, сильная, тёплая, плачущая навзрыд. Потом Татьяна, молчаливая, положившая голову мне на грудь. И Ольга — старшая, которая всегда держалась, которая и сейчас пыталась быть сильной, но её плечи тряслись от беззвучных рыданий. Они обнимали меня. Все четверо. А я обнимал их. Мои девочки. Мои дочери, которые стали мне сёстрами. Мы стояли в этом кремлёвском коридоре, пять человек, потерявших одного - сына, брата, императора. Я гладил их по головам, по спинам, шептал бессмысленные слова утешения, которых сам не слышал. В голове билась одна мысль: Григорий. Где Григорий? Он бы смог. Он всегда мог. Но его не было. И в этой пустоте, в этом безмолвном отчаянии, я чувствовал только их тепло, их руки, их слёзы. Мои девочки. Моя единственная семья. Те, ради кого я вернулся. И ради кого, возможно, мне придётся жить дальше. Без него. Без Алёши. Без моего мальчика, который так и не успел стать счастливым. Я сжал их сильнее и поднял глаза к потолку. — Прости. — прошептал я беззвучно. — Прости, что не сберёг. Слёзы, которых я не позволял себе так долго, наконец покатились по моим щекам. Мир качнулся. Не резко. Не как обморок — я не потерял сознание. Просто ноги вдруг перестали быть моими. Стали ватными, чужими, неспособными держать вес. Это было похоже на тот момент в Тобольске, когда я, призрак, терял форму и рассыпался по краям. Только теперь я был живым. Плотью и кровью. И эта плоть отказывалась подчиняться. Я медленно, почти плавно, начал сползать по стене. Девочки что-то закричали, но звук доходил сквозь вату. Они схватили меня под мышки, за плечи, за талию, пытаясь удержать, замедлить падение. — Коля! Коля, что с тобой?! — голос Анастасии — пронзительный, испуганный, почти истеричный. — Держите! Держите его, он тяжёлый! — это Ольга. Она пыталась командовать, но в её голосе слышалась паника. Я чувствовал, как они пытаются меня удержать. Как их руки скользят по моей одежде, как они напрягаются, пытаясь справиться с весом моего обмякшего тела. Я был не огромным — двадцать лет, худощавый, но всё же мужчина. А они — хрупкие женщины, пережившие голод, болезни, постоянный страх. Им было тяжело. Я слышал их дыхание, сбивчивое, прерывистое. Чувствовал, как их пальцы дрожат. Но они не отпустили. Они тащили меня, поддерживали, подставляли плечи, пока моя спина наконец не коснулась стены. Я сполз по ней, медленно, неуклюже, расставив немного ноги, а они не давали мне упасть окончательно, усаживали, поправляли, подкладывали под голову чью-то кофту. — Коля! Открой глаза! Смотри на меня! — Татьяна. Её лицо было совсем близко. Глаза огромные, влажные, полные ужаса. Она хлопала меня по щекам — легко, почти нежно, но настойчиво. — Дыши! Слышишь? Дыши глубоко! Я пытался. Честно пытался. Но воздуха не хватало. Горло сжалось, грудь давило. Я дышал ртом — часто, поверхностно, почти по-собачьи. Рот открывался сам, непроизвольно, и я чувствовал, как холодный воздух скребёт по зубам, по нёбу, но не приносит облегчения. — Он задыхается! — закричала Мария, и в её голосе была такая боль, что у меня внутри всё оборвалось. — Коля, миленький, дыши! Ну пожалуйста! — она растирала мою грудь, пока остальные растирали мне руки, пытаясь вернуть ощущение тела. Их ладони были горячими, почти обжигающими. Анастасия стояла на коленях с другой стороны и держала меня за голову, боясь, что она завалится. Её пальцы дрожали в моих волосах. — Ты меня пугаешь. — шептала она, прислонившись к моему виску щекой, и слёзы капали на мою щёку. — Ты меня очень пугаешь, Коля. Не смей. Не смей уходить. Мы и так… мы больше не выдержим. Ольга, старшая, пыталась сохранять контроль. Она велела кому-то из охраны принести воды, позвать врача, но не отходила от меня ни на шаг. Её рука лежала на моей груди — она считала удары сердца, следила за дыханием. — Смотри на меня, Коля. Смотри. Я здесь. Мы все здесь. Ты не один. Я попытался сфокусировать взгляд. Её лицо расплывалось, но я видел глаза — тёмные, серьёзные, полные такой силы, что мне стало стыдно за свою слабость. Я кивнул. Еле заметно. Сжал её руку — так сильно, как мог. Голова завалилась назад. Рот сам собой открылся — я ловил воздух, как рыба, выброшенная на берег. Дышал ртом. Глубоко, часто, почти судорожно. Грудная клетка ходила ходуном, но воздуха всё равно не хватало. Казалось, из лёгких выкачали всё, оставив только пустоту и эту леденящую, давящую тяжесть. В глазах темнело по краям. Я видел лица девочек, склонившихся надо мной, но они расплывались, становились пятнами. Ольга что-то кричала, чего я уже не слышал, хлопала меня по щекам. Татьяна пыталась заставить меня дышать иначе, наклоняла мою голову. Мария плакала и гладила мою руку. Анастасия, бледная как полотно, держала меня за плечо, будто боялась, что я растворюсь. Я слышал их, но не понимал слов. В голове билась одна мысль, тупая, как забитый гвоздь: Не сберёг. Опять. Опять не сберёг. Тот подвал. Выстрелы. Кровь, льющаяся на пол. Алексей, маленький, испуганный, спрашивающий: Папа, больно умирать? Дыхание не выравнивалось. Я всё сидел, открыв рот, как выброшенная на берег рыба, и смотрел в стену. Слёзы текли сами, беззвучно, по щекам, по шее, за воротник рубашки. Я не пытался их остановить. Не мог. Девочки не отходили. Они сидели рядом со мной на полу, в этом холодном, казённом коридоре, где пахло кровью и лекарствами и продолжали обнимать меня. Приводить в чувства. Я задышал. Ртом. Совсем немного. Тяжело, с хрипом. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь выпрыгнуть. Казалось, вот-вот — и я последую за ним. За Алексеем. Туда, откуда уже однажды возвращался. Но не последовал. Тело, молодое, сильное, отказывалось сдаваться. Оно вытягивало меня обратно, заставляло дышать, заставляло жить, даже когда душа кричала от боли и усталости. Закрыв глаза, я вжался затылком к стене. Судорожно сглотнул вязкую слюну, и кадык дёрнулся. Я почувствовал, как чья-то рука — Ольгина, кажется — вытирает слёзы с моего лица. Как Анастасия кладёт голову мне на колено. Как Мария, сама ещё плачущая, шепчет: — Дыши, Коля, дыши. Мы с тобой. Мы здесь. И вдруг — топот. Тяжёлый, быстрый, по паркету коридора. Кто-то бежал. Бежал так, как бегут только когда теряют самое дорогое. — Где он?! Где Государь?! — голос Григория. Хриплый, надрывный, полный ужаса, которого я никогда в нём не слышал. Он ворвался в коридор, как ураган. Расталкивая охрану, не глядя ни на кого, большой, взъерошенный. Его глаза метались — сначала на дверь спальни Алексея, потом на нас, на кучку на полу. Он понял. Он знал. Девочки отшатнулись, но не ушли — остались стоять рядом, сжавшись в испуганную кучку. Григорий рухнул на колени передо мной. Его руки легли на мою голову и стали двигаться — от лба к затылку, от макушки к шее. Каждое прикосновение было как искра. Как тепло, проникающее сквозь кожу, сквозь череп, прямо в мозг, в сердце, в самую глубину, где застрял этот ледяной, сковывающий страх. — Никола. — произнёс он, и голос его вдруг стал низким, певучим, не похожим на обычный. — Слышишь меня, Никола? — он называл меня так, как не называл при других. Но сейчас это не имело значения. Григорий закрыл глаза. Его губы зашевелились — беззвучно, но я знал, что он говорит молитву. Не ту, что читают в церкви. Свою. Древнюю. Тёмную и светлую одновременно. Ту, что когда-то, в другой жизни, помогала Алексею, когда его тело истекало кровью. — Господь милостив. — зашептал он, и теперь я слышал слова. — Господь видит. Господь не оставит. Уходи, беда. Уходи, тоска. Рассыпься, камень на сердце. Он говорил и говорил, и его голос лился, как река — тёмная, глубокая, уносящая всё лишнее. Я чувствовал, как ледяные тиски, сжимавшие мою грудь, начинают ослабевать. Как дыхание, ещё секунду назад судорожное и рваное, становится глубже, ровнее. Потом убрал одну руку с моей головы и положил на грудь — прямо на сердце. Другая осталась на лбу. Глаза его были закрыты, лицо напряжено, с него градом катился пот. — Отпусти. — шептал он. — Отпусти его. Он не твой. Он ушёл. А этого — не трогай. Он нужен. Он ещё нужен. Ради них. Ради всех. Не забирай. Я не знал, с кем он говорит. С Богом? Со смертью? С той силой, что тянула меня за собой? Но я чувствовал, как что-то тёмное, что уже начало обволакивать моё сознание, отступает, тает, уходит в щели, из которых пришло. Грудная клетка больше не ходила ходуном. Дыхание выровнялось — глубокое, спокойное, почти нормальное. Сердце перестало колотиться в горле, опустилось на место, забилось ровным, сильным ритмом. Григорий открыл глаза. Они были красными, налитыми кровью, но в них горел тот самый огонь — неугасимый, древний, тот, что я помнил в Царском Селе. Он смотрел на меня долго, пристально, проверяя, вернулся ли я. — Ну вот. — сказал он, и голос его был хриплым, обессиленным, но удовлетворённым. — Живой. Я же говорил. Не отдам. Он убрал руки с моей головы и груди. Они дрожали. Сильно. Я видел, как он устал — как будто эта молитва, это «лечение» забрало у него последние силы. — Спасибо, Гриша. — прошептал я. Голос мой был слабым, но уже своим. — Не за что. — буркнул он, отворачиваясь. — Ты не имел права падать. Ты им нужен. Им всем. — он кивнул на девочек, которые стояли в стороне, сжавшись, но с надеждой глядя на нас. Ольга первой шагнула вперёд, протянула руку, но не прикоснулась, боясь помешать. — Можно? — спросила она тихо. — Можно. — кивнул Григорий. — Он пришёл в себя. Только не душите. Он итак натерпелся. Девочки бросились ко мне. Обнимали, целовали, гладили. Плакали. Я чувствовал их руки, их тепло, их любовь — и это было лучшим лекарством. Лучше любых молитв. Григорий поднялся, тяжело опираясь на стену. Он смотрел на дверь спальни Алексея. На ту, за которой остался мёртвый император. Его лицо было каменным. — Не уберёг. — сказал он тихо, себе, мне, стенам. — Опоздал. Второй раз. Не уберёг. Потом он отлепился от стены, подошёл и тяжело опустился на корточки передо мной. Девочки, увидев это, расступились, давая ему место. Он положил свою большую ладонь мне на колено. Как тогда, в Тобольске, когда я сидел на полу его комнаты и плакал от бессилия. — Никола. — сказал он, и голос его был тихим, хриплым, совсем не таким, как минуту назад. Теперь он говорил не как целитель, не как колдун. Как человек. Как старый, усталый, всё повидавший человек. — Послушай меня. Послушай, Государь. Я поднял на него глаза. Он смотрел прямо, не отводя взгляда. В его глазах не было жалости. Было понимание. Тот самый взгляд, который я помнил - когда он говорил страшные, горькие, но такие нужные слова. — Ты не виноват. — сказал он твёрдо, почти жёстко. — Слышишь? Ни в чём. Не виноват, что не уберёг. Не виноват, что не успел. Не виноват. Он сжал моё колено, и его пальцы — грубые, мозолистые — передали мне тепло. Живое, настоящее тепло. — Ты думаешь, что должен был? Что обязан? Что если бы ты был там, раньше, то смог бы? Не смог бы. Никто не смог бы. Пуля — она кусок железки. Она не смотрит, кто перед ней. Царь, мужик, ребёнок — ей всё равно. Ты не Бог, Никола. Ты человек. Просто человек. Имеешь право уставать. Имеешь право падать. Имеешь право не успевать. Голос его дрогнул. Он замолчал на секунду, сглотнул, потом продолжил, тише, почти шёпотом: — Алексей… он сам выбрал. Не смерть — её никто не выбирает. Он выбрал быть там, на виду. Он знал, что так может кончиться. Знал. И всё равно пошёл. Не ты его толкнул. Не ты подставил. Он сам. Потому что он был императором. Настоящим. И он сделал свой выбор. И ты должен уважать этот выбор. А не убиваться от того, что не смог его отменить. Я смотрел на него, и слова его оставляли в душе осадок. Они не наполняли её — они просто давали понять, что я ещё жив. — Ты нужен. — продолжал он, и его голос стал ещё тише, почти интимным. — Ты им нужен. Им всем. Сёстрам. Мама... — он многозначительно на меня посмотрел. Я понял. Они — нет. — И мне. Ты нужен живым. Не мёртвым героем, который упал и не встал. Живым. Пусть разбитым, пусть больным, пусть плачущим. Но живым. Потому что пока ты жив — есть за что бороться. Есть ради кого. Понимаешь? Я кивнул. Не потому что верил. Потому что хотел верить. Потому что его голос — этот низкий, убаюкивающий, с его странной, волжской интонацией — действовал как лекарство. — А слёзы… — он усмехнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки, такие знакомые, такие родные. — Слёзы — это не стыдно. Это вода. Она вымывает боль. Не держи её в себе. Плачь, если надо. Мы все тут поплачем. Вместе. А потом встанем и пойдём дальше. Потому что жизнь, она такая. Не спрашивает, готов ты или нет? Просто идёт. И мы за ней. Или она за нами. Но вместе. Он поднялся, тяжело опираясь на стену, и протянул мне руку. Свою большую, шершавую, дрожащую руку. — Вставай, Никола. Вставай, царь. Нéчего на полу сидеть. Не по чину. Я посмотрел на его руку. Потом на девочек - они стояли рядом, молчаливые, заплаканные, но с надеждой в глазах. Потом на дверь спальни Алексея — туда, где всё кончилось. И взял его за руку. Он потянул меня вверх — легко, как будто я ничего не весил (может, для него так и было). Я встал. Ноги держали. Дыхание было ровным. Я стоял в коридоре, окружённый своими, и чувствовал, как внутри, под слоем ледяной пустоты, начинается какое-то движение. Тихое, слабое, но живое. — Вот и славно. — сказал Григорий, отпуская мою руку. — Вот и молодец. А теперь… теперь будем жить. Как умеем. Как можем. Мы со всем справимся, поверь мне. Он отвернулся, чтобы скрыть слёзы - я видел, как он быстро провёл рукой по лицу. И пошёл к двери спальни. К Алексею. Прощаться. Я остался с девочками. Они снова обняли меня — нежно, осторожно, как что-то хрупкое, что можно разбить. Я обнял их в ответ.