Боже, царя храни

Прошло две недели после похорон. Две недели, которые выжгли из нас всё, что ещё можно было выжечь. Девочки почти не выходили из комнат. Аликс замкнулась в своей скорби, но держалась — она всегда держалась, даже когда мир рушился. По ночам я слышал, как она молится. Шёпотом, чтобы никто не слышал, но я слышал. Я всегда её слышал. Григорий не отходил от меня. Он делал вид, что возится с чем-то сломанным или просто сидит рядом и читает. Но я знал — он следит. Боится, что я сделаю что-то глупое. Или просто не выдержу. А я выдерживаю. Пытаюсь. Потому что нужно. Коронацию назначили на второе воскресенье после смерти Алексея. Слишком рано, шептались придворные. Слишком поздно, шептались министры. Но решение приняли не они. Решение принял я. Вернее, мы — я и Григорий, сидя на кухне, за чашкой остывшего чая, когда весь дворец спал. — Через две недели. — сказал я. — Не раньше. Не позже. Так будет правильно. Он посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но только кивнул. Он вообще стал меньше говорить после смерти Алексея. Слова застревали в нём, как кость в горле.

***

Утро коронации началось с дождя. Холодного, мелкого, противного - такого, какой бывает в Петербурге осенью, хотя сейчас была весна. Я стоял у окна в своих покоях, смотрел на серое небо и думал: В тот раз дождя не было. Значит, даже Бог оплакивает моего сына. Григорий зашёл без стука. Он всегда заходил без стука. — Одевайся. — сказал он. — Пора. Мундир висел на манекене — белый, парадный, с золотым шитьём, с эполетами, которые давили на плечи, ещё не надетые. Я смотрел на него и не мог заставить себя пошевелиться. — Страшно? — спросил Григорий, подходя ближе. — Нет. — ответил я. И это была правда. Страх кончился там, в коридоре, когда я упал. Осталась только тяжесть. Глубокая, как колодец, и пустая, как он же. — Просто… — я помедлил. — ...не хочется. Он не стал меня утешать. Он молча снял мундир с манекена и протянул мне. — Надевай. Как только это закончится - снимешь. Я надел. Григорий помогал — застёгивал пуговицы, поправлял воротник, одёргивал фалды. Его руки — грубые, дрожащие — двигались медленно, но уверенно. Как будто он делал это всю жизнь. — Готов. — сказал он, отступив на шаг. — Император. Я посмотрел в зеркало. На меня смотрел молодой человек в мундире. Бледный, худой, с тёмными кругами под глазами. Но такой знакомый. Я был таким же, каким в молодости. Точь в точь. Разве что, глаза стали более печальными. — Спасибо. — сказал я, смотря на него через зеркало. Потом поправил манжеты. Немного пригладил волосы на затылке. Повернулся к нему и сказал: — Пойдём. Ты прав. Чем быстрее, тем лучше. Он кивнул и мы направились к выходу из комнаты.

***

Успенский собор встретил меня полумраком и запахом ладана. Тысячи свечей горели перед иконами, их свет отражался в золоте окладов, в глазах людей, которые стояли вдоль стен, теснясь, затаив дыхание. Я шёл по ковровой дорожке — медленно, как учили, не глядя по сторонам, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди глухим, ровным стуком. Аликс сидела слева от алтаря, на специально установленном троне для вдовствующих императриц. В чёрном платье, с лицом, скрытым вуалью. Я не видел её глаз, но знал — она смотрит. Она всегда смотрела. Девочек я заметил краем глаза — они стояли в первом ряду, в белых платьях, таких же, как когда-то, в другой жизни. Ольга — прямая, бледная, сжавшая губы. Татьяна — с опущенными глазами. Мария — с комком в горле, который она пыталась скрыть. Анастасия — с дрожащими руками, спрятанными в складках юбки. Я подошёл к амвону. Митрополит — старый, с седой бородой, в золотых ризах — ждал меня с шапкой Мономаха в руках. Тяжёлой. Древней. Той самой, что надевали на всех царей, начиная с Ивана Грозного. — Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа… — начал он. Я слушал и не слышал. Слова лились, как вода, как в тот раз, когда я стоял здесь же, в этом же соборе, но другим человеком. Или тем же? Я не знал. Я ничего не знал. Только то, что сейчас на мою голову опустится золото, и я станет императором. Второй раз. Последний. Шапка легла на лоб — тяжело, непривычно. Я опустил голову, чувствуя, как давит золото, как в висках стучит кровь, как где-то в глубине зала кто-то всхлипывает. — Венчается раб Божий Николай… Николай. Без отчества. Без династии. Просто Николай. Тот, кто был. Тот, кто стал. Они решили не давать мне отчества, что было сейчас большой редкостью в России. Я никогда не спрашивал Аликс, почему у меня нет отчества её погибшего мужа? Никогда. Я не имею к тому человеку в этой жизни ничего. Для них. Я обернулся на зал, хотя нельзя было. Когда тебя благославляют, а тем более императором, нельзя вертеться. Это показывает неуважение к ним и Богу, чьим Помазанником я становлюсь (второй раз), но мне нужно было. Тысячи глаз смотрели на меня - испуганные, надеющиеся, недоверчивые. Я искал среди них знакомые лица. И нашёл. Девочки. Григорий — в последнем ряду, у самой стены, его фигура выделялась даже в толпе. Он не смотрел на меня. Он молился. Я видел, как шевелятся его губы. Девочки смотрят на меня с надеждой и сжимают кулаки. Тоже моляться за меня, только мысленно. Эту молитву я чувствую душой. Потом был выход к народу. Балкон. Толпа внизу — плотная, живая. Крики «Ура!» — сначала робкие, потом всё громче, всё отчаяннее. Я поднял руку — как в той жизни. Знак приветствия. И толпа замерла. А потом закричала снова — громче, чем прежде, как будто хотела заглушить свой собственный страх. Я стоял и смотрел на море лиц. Искал в них надежду. Находил страх. Искал любовь. Находил недоверие. — Молодой. — пронеслось над площадью, как ветер. — Не потянет. — отозвалось с другой стороны. — Алексей Николаевич, помоги братцу. — перекрестившись и поцеловав крестик, висящий на шее, на верёвочке, сказала старушка и ей вторили тысячи. Я слышал. Все слышали. Аликс, стоявшая у окна в своей комнате, наверняка слышала. Девочки, сидящие на диванах в гостевой ложе, — слышали. Григорий — он всё слышал, даже то, что не произносили вслух. Но я не обернулся. Не показал, что слышу. Я стоял, глядя прямо перед собой, и думал: Они правы. Я молодой здесь. Я не потянул тогда. Но сейчас — сейчас я буду бороться. И это, возможно, изменит всё. Я должен попробовать. Ради Алёшеньки. Ради них. Ради той страны, которая смотрит на меня сейчас с надеждой и страхом. Вечером, когда банкет закончился и гости разъехались, я сидел на кухне с Григорием. Он пил чай из блюдечка — громко, прихлёбывая, как мужик, которому всё равно на этикет (а так оно и есть). Я смотрел на него и чувствовал, как усталость разливается по телу. — Ну что. — сказал он, ставя блюдце на стол. — Поздравляю, Государь. — он дóбро улыбнулся. — Второй раз на трон сел. Рекорд, поди, никто не побьёт, а? Я усмехнулся — горько, безрадостно. — Рекорд. Скажешь тоже. — тихо сказал я и стал вертеть ложку в руках. Маленькую, серебрянную. — А чё? — он пожал плечами. — Мало кто из царей дважды короновался. Ты — первый. Это уже что-то. — Первый, кто дважды провалил правление. — поправил я. — Это ты ещё не знаешь. — ответил он, и в его голосе появилась та самая, старая, твёрдая уверенность. — Поживём — увидим. А пока — пей чай. Завтра новый день. И в этом дне — ты император. Нравится тебе это или нет. Но ты — император. И страна — твоя. И народ — твой. — чуть помолчав, он добавил: — Они смотрят на тебя. Не как на того, кто уже был. А как на того, кто есть сейчас. Не перепутай. Я хмыкнул, но понял. Он прав. Потом спросил: — А ты, знаешь, да? — проверяюще спросил я, зная ответ. — А то. Как тебя сейчас вижу. — без пафоса ответил он. Я перестал вертеть ложку, нахмурился, и опустил взгляд. Григорий это заметил и сказал: — Никол, не надо. Не надо сейчас думать о том, чего нет. Всё можно исправить. Слышишь? — он тронул меня за руку. Я посмотрел на него. Он улыбнулся. Продолжил. — Я же говорил. Будущее можно изменить. Мы сами его меняем. Мало ли, что я вижу? Я, может, вижу, как умру... — я хотел перебить. Сказать: «Не смей», но он перебил. — Не перебивай. Дай умную мысль сказать... Забыл из-за тебя, что хотел... А, вспомнил. — он хитрó посмотрел на меня. — Но это не значит, что так будет. Понял? — я кивнул. Он продолжил. — Так что, всё в твоих руках, царь. Я помогу, если надо. Только скажи. Не молчи. Договорились? — Договорились. — ответил я и взял кружку в руки. Чай был горьким, как все эти две недели. Но я пил. Мне предстоит ещё многое сделать.