Боже, царя храни

Три дня после коронации. Три дня бесконечных встреч, докладов, приёмов. Лица мелькали перед глазами, как в калейдоскопе — министры, чиновники, иностранные послы, какие-то делегации, которых я уже не различал. И всё это время — бумаги. Бесконечные стопки бумаг, которые ждали моей подписи. Я сидел в кабинете. Уже поздний вечер, за окном темно, только настольная лампа освещает стол. Передо мной очередная стопка — указы, прошения, доклады. Перо скрипело по бумаге, чернила высыхали, пальцы сводило от напряжения. Я подписывал, не глядя, уже не читая, просто ставил свою новую подпись — «Николай». В той жизни была такая же. Голова гудела. В висках стучало. Я откинулся на спинку кресла, потёр переносицу. Усталость была такой, что кости ныли. Но останавливаться нельзя. Завтра снова придут люди, снова будут ждать, снова будут смотреть с надеждой и страхом. Дверь скрипнула. Я не поднял головы — знал, кто вошёл. Только этот человек никогда не стучал. — Не спишь? — спросил Григорий, ставя на край стола кружку с чаем. — Нет. Дел много. — ответил я, не поднимая головы от занятия. Он помолчал, потом тяжело опустился на стул напротив. Я поднял глаза. Он выглядел уставшим — больше обычного. Морщины стали глубже, плечи ссутулились. Но глаза горели тем же огнём, что и всегда. — Выпей. — кивнул он на кружку. — Травяной. Успокаивает. Я послушно взял кружку, отхлебнул. Горько. Но тепло разлилось по телу, и напряжение в плечах чуть отпустило. — Спасибо. — поблагодарил я. Он кивнул и замолчал. Сидел, смотрел куда-то в сторону. Я знал это его молчание - он собирался с мыслями. Готовился сказать что-то важное. — Гриша. — позвал я. — Ты чего? Он посмотрел на меня. Долго. Потом вздохнул. — Никола. — сказал он тихо. — Мне надо тебе кое-что сказать. То, что давно должен был. Ещё в той жизни. Ещё до того, как ты… — он оборвал себя. — ...как всё случилось. Я отложил перо. Повернулся к нему всем телом. — Говори. — чуть с напряжением сказал я. Я чувствовал сильную усталость, и мог сорваться. Знаю, что нельзя так реагировать, но просто уже не мог. Спать охота. Глаза слипаются. Он помолчал ещё секунду, потом начал. Голос его был ровным, без обычной хрипотцы. — Ты помнишь, как мы встретились? В Царском Селе. Ты был болен. Не спал. Тебя избили свои же. Александра Фёдоровна позвала меня. Я пришёл. И ты попросил меня помочь. Помнишь? — Помню. — чуть оживившись, сказал я. Неприятно такое вспоминать. Я поёрзал на стуле. — Ты убрал боль. Сказал, что боль - учитель. — Да. — кивнул он. — Но я сделал больше. Я изменил кое-что. Не сразу. Потихоньку. И теперь пришло время сказать тебе правду. Всю. Ты готов? Я посмотрел на него. В его глазах не было шутки. Только усталость и что-то ещё — то, что я не мог прочитать. — Говори. — твёрдо сказал я. — Я слушаю. Он подвинулся ближе, положил свои большие, грубые руки на стол. Его лицо в полумраке кухни казалось старым, очень старым. И глаза — те самые, пронзительные — смотрели на меня с чем-то, что я не мог назвать. Жалость? Страх? Или просто усталость от того, что держал в себе столько лет. — Я изменил твою смерть. Отодвинул её. Вместо того чтобы умереть окончательно — ты вернулся. Вместо того чтобы потерять всех — ты их спас. — он замолчал. Вспомнил. Тихо сказал, виновато. — Не всех... Алёшку не спас... Но остальных — спас. Они живы. Они здесь. С тобою. Я слушал и не перебивал. Только кружку сжимал так, что пальцы побелели. Чай давно остыл, но я всё держал её, будто боялся, что если отпущу — упаду. Григорий говорил негромко, почти без эмоций. Как доктор, который описывает симптомы чужой болезни. И от этого становилось ещё страшнее. Но потом надолго замолчал. Я решил спросить. — Гриш, а что должно было произойти тогда? — спросил я наконец. Голос был чужим, сухим. — М-м-м-м-м... — я пытался правильно сформулировать мысль. — До того, когда ты только пришёл? И до того, как меня избили. Что должно было случиться, не пойди всё так, где мы сейчас? Только правду, Григорий. Он помолчал. Долго. Потом поставил блюдце на стол и посмотрел на меня в упор. — Ты хочешь знать, как я умер? По-настоящему? Я сглотнул. Умер? Потом кивнул и сжал зубы. Он вздохнул, откинулся на спинку стула. — Всё должно было случиться в ночь с 29 на 30 декабря 1916 года. На набережной Мойки, в доме Юсупова. Нужна была помощь жене Юсупова. Болела, что ли? Так они бы сказали. — он горько усмехнулся. — А её самой и не было бы в тот день дома, как, собственно, и во всём Санкт-Петербурге. Она была бы в Крыму. Обманули, значиться, меня бы. Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. — В доме были бы гости. Шампанское, пирожные. Всё по красоте. На втором этаже... Народу человек двадцать — тридцать. Точно цифру тебе не назову. Но не все знали, зачем я там. Только четверо. Юсупов. Геюга чёртов. Дьявол во плоти. Дмитрий Павлович, твой двоюродный брат. Тоже самое, если ты вдруг не знал. — я знал. — Пурешкевич. И грёбаный англичан — Освальд Рейнер. Они заманили бы меня вниз, в гостевую комнату на первом этаже. Напоили бы вином. Предложили пирожные. Юсупов насыпал бы яд. Цианистый калий. В кольце у него был тайник. — Ты бы ел? — спросил я. — Пил? Или не стал? — Ел бы. Пил бы. — опять горько усмехнулся он. — Я не пью, мяса не ем. Сам знаешь. — я кивнул. — Но сделал бы это в тот момент. Яд бы меня не взял сразу. Меня бы тошнило, кружилась бы голова, но я бы не умер. Они бы ждали. Потом Юсупов не выдержал бы и выстрелил мне в спину. В почку. Я бы упал. Они бы подумали - всё. А я бы встал. Живучий, представь себе? — он усмехнулся и я вместе с ним. Он продолжил. Я перестал улыбаться. — Выбежал бы во двор. Там Пурешкевич выстрелил бы мне в грудь. Я бы упал. И снова встал. Потом этот… Освальд. Англичанин. Он бы выстрелил мне в лоб. Но промазал бы. Или нет. — Григорий нахмурился. — Не помню уже... А потом меня бы добили. Не сра-а-азу. До-о-олго. — протянул он. Перевёл дыхание. Я видел, как ему тяжело. Хотел было сказать, чтоб он не продолжал, но не успел. — Тело бы связали, вывезли на Неву и бросили в прорубь. Я бы умер уже в воде... Точнее, они кинули бы меня уже мёртвого. В лёгких не обнаружили бы воды, а в желудке яда. Сахар помогает, оказывается, от яда-то этого. Ты знал? — я отрицательно мотнул головой. — А я вот знаю... А утром... нашли бы меня. Примёрзшего к краю. С лицом, искажённым ужасом. Так меня и запомнили бы. Так и вошёл бы в историю... Юсупов бы потом какому-то журналюге, или кто он там, дал бы интервью. Хвалился бы, что убил Гришку Распутина. — Григорий сжал зубы от злости. — Тварь грёбаная. — выплюнул он. — Ну ничего. Его накажут Там. — он посмотрел на потолок, а потом на меня. Я согласно кивнул. — А мы? — спросил я. — Что было бы с нами? С моей семьёй? Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел то, чего никогда не видел раньше. Не жалость. Не страх. Бесконечную, глухую боль. — Вы бы поехали в Тобольск. Временное правительство так решило бы. Ты ж отрёкся. — я сглотнул и кивнул. — Вас бы туда, потом, в Екатеринбург. В дом Ипатьева. Обращались бы с вами... — он скривился. — Никол, прости, вижу так: как со скотом. Жестокость бы была у них по отношению к тебе и твоей семье. Девочек бы ваших тоже за людей не считали. Даже в туалет мешали бы им ходить. А по ночам уж... Пьяные... — он закрыл глаза. — Страшно, Коль. Страшно было бы. А там - подвал. Вам бы сказали, что фото надо сделать. Вас, детишек, слуг... Чтоб все на одной. Для вида. Что живы, здоровы... — ему было про это говорить тяжелее, чем про свою смерть. — Обманули вас. Расстреляли бы они. Всех. Тебя. Жену твою, красавицу. Девочек, красавиц. Алёшку бедного. И тех, кто был с вами. В одну ночь. Пулями. Тебя бы убили с женой сразу. Не так мучались бы. А вот... Не могу понять... Девочкам вы под одежду пришили побрякушки какие-то... — он закрыл глаза. Обхватил голову руками. Видимо, мысленно пытался понять, что там в одежде. Я сжал подлокотники. Хотелось плакать. — М-м... Драгоценности. Бриллианты и прочая мелочь. Чтоб если получится сбежать, то продать можно. Чтоб еду купить или перекантоваться где... А не получится... они ж... — он со свистом тяжело выдохнул. — Твари эти убить их хотят. Не получается. Кричат бедные. Драгоценности не берут их. Спасают... Эти ироды хватают... что-то... вилы... убивают их, в общем. Никол, я человек.... Я не могу говор... Я перебил его не своим голосом: — Не надо, Гришенька. Я понял. Не надо. — у самого из глаз катятся слёзы. — Алёшку твоего тоже убили бы... У него не было ничего. Сразу б из револьвера... У-х-х-х. — он спрятал лицо в руках и замолчал. — Всех бедных вас убили бы... — он выдохнул и кашлянул. Замолчал. Я молчал тоже. — А меня бы и не было. — добавил он тихо. — Я бы уже умер. В декабре. И не смог бы помочь. Никому. Я смотрел на него, на этого старого, усталого человека, который сидел напротив и так с душой беспокоился за чужую семью. Который знал свою смерть - страшную, мучительную - и всё равно пошёл на неё. Который смолчал тогда, чтобы мы могли выжить сейчас. — Ты изменил это? — спросил я. — Всё это? — Не я. Мы. Ты — когда согласился умереть в той постели, в Царском, от ран. Я — когда не пришёл раньше. Когда не сказал тебе: «Не подписывай отречение, ещё не поздно что-то изменить». Мы оба выбрали этот путь. И теперь мы здесь. — уже более своим, но сиплым голосом сказал он. Гриша встал, подошёл к окну, отвернулся от меня спиной. Его плечи — такие широкие, такие могучие когда-то — сейчас казались ссутуленными. Он стоял молча, и в этом молчании было столько всего, что я не мог вынести. — Ну вот. Хотел сказать, сказал. Теперь ты знаешь. Можешь ненавидеть. Можешь простить... Можешь прогнать. Твоё право. Я не обижусь. Привык. Я сидел, сжимая кружку. Потом поставил её на стол. — Не прогоню. — сказал я, повернувшись в кресле к нему. — И не возненавижу. Но больше никогда не решай за нас. Ничего. Даже если будешь видеть. Даже если будешь знать. Спроси. Мы сами выберем. Договорились? Я смотрел на него. На его спину, на его руки, опущенные вдоль тела. На этого человека, который видел столько ужаса — мою смерть, смерть моей семьи, свою собственную мучительную гибель — и всё равно нёс это в себе. Всё равно молчал. Всё равно спасал. Мне стало жаль его. Это не та жалость, которая унижает. Нет. Другая. Та, от которой щемит в груди и хочется сделать что-то, чтобы ему стало хоть немного легче. Я встал. Подошёл к нему. Он не обернулся, но я видел, как напряглись его плечи — он ждал слов. Ждал, что я скажу что-то. Или уйду. Я не сказал ничего. Я просто обнял его. Со спины, положив руки ему на плечи, прижавшись лбом к его широкой, тёплой спине. Он замер. На секунду — на одну долгую секунду — он стоял как каменный. А потом его правая рука поднялась, и накрыла мою левую. Он сжал мои пальцы сверху, не отпуская, и я почувствовал, как его плечи вздрагивают. Мы стояли так молча. В этом объятии не было ничего, кроме благодарности. И жалости. И того, что мы оба прошли через ад и остались людьми. — Тяжело тебе, Гриша. — прошептал я в его спину. — Всё это видеть. Всё это знать. И молчать. Он не ответил сразу. Потом его голос — глухой, сдавленный — прозвучал тихо: — А кому сейчас легко, Никола? Тебе? Ей? Девочкам? Всем тяжело. Просто у каждого своя ноша. Моя — такая. Не жалуюсь. — Знаю, что не жалуешься. — улыбнулся я. — Спасибо тебе. За всё. За то, что не сломался. За то, что смолчал тогда. За то, что мы живы. Он повернулся ко мне. Я увидел его глаза — красные, влажные, но сухие. Он не плакал. Он никогда не плакал. Но в его взгляде было столько боли, что у меня сжалось сердце. — Не за что. — сказал он, и его голос дрогнул. — Вы — моя семья. И я не мог вас бросить. Ни тогда. Ни сейчас. Он сам обнял меня. Крепко, по-отцовски, прижав к себе. Я чувствовал его тепло, его силу, его усталость. И в этом объятии было всё — и прошлое, которое мы пережили, и настоящее, в котором мы жили, и будущее, которое ещё предстояло построить. — Иди спать. — сказал он, отпуская меня. — Завтра рано вставать. — Ты тоже иди. — ответил я. Он кивнул и направился к выходу. Я остался стоять. В комнате после его ухода было тепло. Даже теплее, или мне кажется? Чай давно был холодным. Я посмотрел на бумаги на столе и подумал, что он самый храбрый человек, которого я встречал. Столько дряни о нём говорили и будут говорить. Ужас. А он душевный человек. Будь ему плевать, он бы тут спокойно говорил о смерти моей семьи, как о чём-то обыденном. А он был на грани... Я не допущу этого. Надо его имя привести в порядок, а то так и продолжат очернять. Я сел обратно за стол. Надо быстро дописывать. Спать опять хотелось. Взял перо в руку и продолжил подписывать. Потому что это было моё дело. Моя жизнь. Мой второй шанс. И я не имел права его упустить. Ради них. Ради страны. Ради того, чтобы всё было не зря.