Боже, царя храни

Я закончил с делами далеко за полночь. Последняя бумага была подписана, перо отложено в сторону. Я сидел, глядя на стопку готовых указов, и чувствовал, как усталость разливается по телу тяжёлой, свинцовой волной. Голова гудела, глаза слипались. Пора было идти спать. Я встал из-за стола, погасил лампу. Кабинет погрузился в темноту, только из коридора пробивался слабый свет. Я вышел, притворил дверь, и пошёл по длинному, пустому коридору. Тишина стояла такая, что слышен был каждый мой шаг. Где-то вдалеке часы пробили час ночи. Или два? Я уже не различал. Проходя мимо комнаты Григория, я замедлил шаг. Дверь была приоткрыта. Я заглянул внутрь — он сидел на кровати, не раздеваясь, и смотрел в одну точку. В руке его была зажата небольшая икона — старая, потёртая, с облупившимся окладом. Он не молился. Просто держал. — Не спишь? — спросил я тихо. Он поднял голову, посмотрел на меня. В его глазах всё ещё стояла та тяжесть, которую он выплеснул сегодня вечером. — Не могу. — ответил он просто. — Всё думаю. — О чём? Он помолчал, потом покачал головой. — О разном. О том, что было. О том, что будет. О том, что ты теперь император. Второй раз. Справляйся, царь. Не подведи. — медленно проговаривал он. — Постараюсь. — сказал я. — Ты же мне поможешь? Он усмехнулся — той самой, старой, кривой усмешкой. — А куда я денусь? Помогу. Как не помочь. Обещал же. — Тогда давай. Завтра новый день. И в этом дне ты мне понадобишься. Он кивнул, перекрестился на икону и положил её на тумбочку. — Ладно. Иди. Я сейчас лягу. Я закрыл дверь и пошёл дальше. Комната Аликс была в конце коридора. Под дверью пробивался свет — она тоже не спала. Я постоял секунду, прислушиваясь. Тишина. Ни молитв, ни всхлипов. Только тишина. Самая страшная. Я не стал стучать. Не стал тревожить. Просто постоял и пошёл дальше. Своя комната встретила меня полумраком и запахом лаванды. Я вошёл и закрыл дверь. Снял китель, рубашку, брюки, майку. Остался в трусах и лёг в постель, под прохладное одеяло, и уставился в потолок. Мысли не шли. В голове вертелись обрывки сегодняшнего разговора — подвал, прорубь, пули, искажённое ужасом лицо Григория, примёрзшее ко льду. И его слова: «Я изменил твою смерть. Отодвинул её». Я сглотнул и закрыл глаза. Долго ворочался, но сон не шёл. Натянул одеяло на плечи, чтоб было теплее (зря снял майку). Может, усну, но нет. Сна нет. Тогда я сел, зажёг свечу на тумбочке и взял с полки над головой книгу. Какую-то старую, ещё из той жизни, с дарственной надписью на французском. Открыл наугад. Читал и не понимал. Буквы расплывались. Свеча догорела почти до конца, когда я почувствовал, что веки тяжелеют. Я закрыл книгу, поставил её ма место, потушил огонь, и лёг на спину, укрывшись. Сон всё равно пришёл не сразу. Сначала были обрывки видений - лица, голоса, чьи-то руки, тянущиеся ко мне. Потом всё потемнело, и я провалился в глубокую, без снов, тьму.

***

Меня разбудил стук в дверь. Я открыл глаза - за окном серело. Уже утро. Кто-то осторожно, но настойчиво продолжил стучать. — Вставай, Государь. — раздался голос Григория. — Завтрак стынет. И министры твои уже собрались. Ждут. Я сел на кровати, потёр лицо. Сон не принёс отдыха — тело ныло, в голове гудело. Но вставать надо было. Дела не ждут. Страна не ждёт. — Сейчас выйду. Дай две минуты. — громко сказал я. Он не ушёл. Я слышал его переминания с ноги на ногу за дверью - он стоял, ждал. Я встал, умылся, оделся, причесался. Вышел в коридор. Григорий стоял, прислонившись к стене, и смотрел на меня. — Ну что, царь? — спросил он. — Готов к новому дню? — Готов. — ответил я, хотя готов не был. Он кивнул, и мы пошли к завтраку. День обещал быть долгим. Но это был мой день. Мой второй шанс. И я не имел права его упустить. Ради них. Ради страны. Ради того, чтобы всё было не зря.

***

Я сидел во главе длинного стола в большом зале для совещаний. Завтрак давно кончился — тарелки унесли, остались только чашки с остывшим чаем да стопки бумаг, разложенные перед каждым из присутствующих. Министры сидели по обе стороны от меня — кто ближе, кто дальше, в зависимости от важности. Лица знакомые и не очень. Некоторые смотрели с надеждой, другие - с настороженностью. Третьи — с откровенным недоверием. Я не обращал на это внимания. Я читал. Документ, который мне подсунули с утра, был о поставках продовольствия в северные губернии. Цифры не сходились. Я перечитывал третий раз, водя пальцем по строчкам, и чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. — Николай Александрович. — подал голос министр земледелия, полный, краснолицый мужчина с бакенбардами, которые он то и дело поправлял. — Если вы позволите, я прокомментирую… Я поднял на него глаза. Не ответил. Просто смотрел. Он смутился, замолчал, отвёл взгляд. — Вот здесь. — сказал я, тыча пальцем в строку. — Указано, что в Архангельскую губернию отправлено тридцать тысяч пудов зерна. А в соседней графе, — я перевернул страницу, — написано, что отправлено двадцать пять. Где остальные десять? Министр заёрзал. — Э-э-э… возможно, ошибка при переписке, Ваше величество. Канцелярия… — Ошибка? — переспросил я. — В документах, которые ложатся на мой стол? В бумагах, которые подписываю я? Ошибка в десять тысяч пудов? Тишина повисла над столом. Кто-то кашлянул, кто-то опустил глаза. Министр финансов, старый, лысый, с умными, колючими глазами, подал голос: — Ваше величество, позвольте заметить, что подобные расхождения не редкость. Война, разруха, транспорт разваливается… — Я знаю, что война. — перебил я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидал. — Я знаю, что разруха. Я знаю, что транспорт разваливается. Но я не знаю, где пять тысяч пудов зерна, которые должны были накормить людей. А вы, господа, знаете? Молчание. Густое, тяжёлое, как тот самый чай, что остывал в моей кружке. Министр внутренних дел, худой, бледный, с мешками под глазами, осторожно произнёс: — Мы проведём проверку, Ваше величество. Доложить через три дня. — Через два. — поправил я. — И я хочу видеть не отписку, а имена. Кто подписывал. Кто принимал. Кто закрывал глаза. — Но, Ваше величество… — начал было министр земледелия. Я посмотрел на него. Он снова замолчал. — Вы хотите что-то сказать? — спросил я. Он покраснел ещё больше, закашлялся, но промолчал. — Тогда продолжим. — сказал я, переворачивая страницу. Следующий документ был о положении на фронте. Краткая сводка, составленная военным министром. Я читал, и с каждой строчкой настроение становилось всё мрачнее. Отступления. Нехватка снарядов. Бунты в некоторых частях. Дезертирство. — Это всё? — спросил я, поднимая глаза на военного министра. Генерал, седой, с нашивками за ранения, сидел прямой как палка. Смотрел перед собой, не мигая. — Всё, Ваше величество. Обстановка тяжёлая, но контролируемая. — Контролируемая? — переспросил я. — У нас три полка отказались идти в атаку. Это вы называете «контролируемая»? Генерал сглотнул. — Временно, Ваше величество. Мы принимаем меры. — Какие? Он замялся. Я ждал. Министры затаили дыхание. — Мы… мы направили туда комиссию. Из особого отдела. — Арестовывать? — спросил я прямо. Он молчал. Я понял. — Арестовывать. — утвердительно кивнул я. — Солдаты, которые не хотят умирать за то, во что не верят. Им обещали землю. Им обещали мир. Они не получили ни того, ни другого. И теперь их будут арестовывать? — Ваше величество. — подал голос министр юстиции, молодой, с острым, цепким взглядом. — Дезертирство - это преступление. Армия держится на дисциплине. Если мы позволим… — Я не позволю расстреливать своих же солдат за то, что они устали. — твёрдо перебил я, смотря ему в глаза. — Отправьте туда не комиссию, а инспектора. Пусть разберётся в причинах. Пусть выслушает. Пусть доложит мне лично. Не через три дня. Через один. Это приказ. Выполнять! — Слушаюсь. — склонив голову вниз, сказал он. Министр юстиции хотел возразить, но я поднял руку. Он замолчал. — Дальше. — сказал я, переворачивая страницу. Так мы шли час. Два. Я задавал вопросы, слушал ответы, вникал в цифры, сверял даты. Иногда спорил. Иногда соглашался. Иногда просто молчал и смотрел, и этого было достаточно, чтобы министры начинали нервничать. К концу совещания у меня гудело в голове, но я чувствовал — они поняли. Не всё, но главное: я не тот, кто будет подписывать, не глядя. Я не тот, кто будет кивать на каждое слово. Я буду спрашивать. Я буду требовать. Я буду знать. — Всё. — сказал я, закрывая последнюю папку. — Спасибо, господа. Все свободны. Они зашевелились, заскрипели стульями, зашептались. Я не слушал. Смотрел на стопку бумаг, которые остались на столе — те, что не успели разобрать. Завтра новый день. И новые документы. Григорий стоял в углу, прислонившись к стене. Я не заметил, когда он вошёл. Он смотрел на меня, и в его глазах была та самая, старая, хитрая искра. — Ну что? — спросил я, когда все вышли. — Как я? Он пожал плечами. — Ничего. Держишься. Не хуже, чем в первый раз. А может, и лучше. — спокойно ответил он. — Спасибо. — усмехнулся я. — Обнадёжил. Он подошёл, положил мне на стол кружку свежего чая. — Пей. Остыл опять. Я взял кружку. Отхлебнул. Горячо. Хорошо. — Тяжело? — спросил он. — Тяжело. — признался я. — Но ничего. Справлюсь. — Знаю. — кивнул он. — Ты справишься. Мы помолчали. Я смотрел в окно, на серое небо, на мокрые крыши. Думал о том, что впереди ещё много таких дней. И ночей. И разговоров. И бумаг. Но я был не один. И это, наверное, было самым главным. Мы вышли из зала для совещаний и пошли по длинному кремлёвскому коридору. Шаги гулко отдавались от высоких сводчатых потолков. Где-то вдалеке послышались голоса — охрана, прислуга, кто-то из министров, задержавшийся после заседания. Но здесь, в этой части коридора, было тихо. Только мы двое. Григорий шёл чуть позади, как всегда. Я слышал его тяжёлую, размеренную поступь, видел его тень, падающую на стену. Он молчал. Я тоже. Но мысли не давали покоя. Я остановился у высокого окна, за которым серело осеннее московское небо. Григорий встал рядом, чуть сзади, как тень. Я смотрел на кремлёвские стены, на купола соборов, на людей внизу — маленьких, суетливых, занятых своими делами. И думал о том, что все они — мои. И я в ответе за каждого. — Григорий. — сказал я, смотря себе под ноги. — Что ты видишь? Там, в будущем? Я могу что-то ещё сделать для нашей страны, чтобы улучшить качество жизни народа? Он молчал долго. Так долго, что я уже подумал — не ответит. Потом шагнул ближе, встал рядом со мной у окна, положил свои большие, грубые руки на подоконник. — Вижу. — сказал он тихо. — Вижу многое. Не всё. Но многое. — Расскажи. — попросил я. Он вздохнул, посмотрел в окно. — Будущее, Никола, оно как река. Быстрое. Полноводное. То повернёт в одну сторону, то в другую. Что я видел раньше — уже неважно. Всё изменилось. Теперь я вижу другое. — Что именно? — спросил я. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Вижу, как ты подписываешь указ о земле. Настоящий. Не тот, что в прошлый раз, когда всё осталось на бумаге... Этот дойдёт до людей. Крестьяне получат землю... Не сразу. Не всю. Но получат. — А что ещё? — Вижу школы. Много школ... По всей России. В деревнях, в сёлах, в городах. Дети учатся грамоте... Не только мальчики. Девочки тоже... Твоя жена — мать, она этого хочет. Давно. Я кивнул. Аликс всегда говорила о школах, о больницах, о сиротах. Теперь, может, получится. — А больницы? — спросил я. — Лекарства? Врачи? — Будет. — сказал Григорий. — Не сразу. Деньги нужны. Война всё съела. Но ты уже начал. Те указы, что подписал вчера — о помощи раненым, о лекарствах для фронта - это начало. Я повернулся к нему и спросил с надеждой. — А народ? Они будут меня слушать? Верить? Григорий посмотрел на меня. В его глазах не было ни жалости, ни ободрения. Только правда. — Не все... Многие не поверят... Слишком много лжи было. Слишком много боли. Но будут и те, кто поверит... С каждым годом — всё больше. Если не свернёшь... Если не испугаешься. — Я уже боялся. — сказал я. — В той жизни. Боялся и проиграл. Теперь не хочу. Не могу. — Вот и не бойся. — кивнул он. — Делай. Ошибайся. Исправляй. Но не бойся. Народ чувствует страх. Как собака. И не прощает. Мы снова замолчали. Я смотрел на кремлёвскую стену, на зубцы, на серое небо. И думал о том, что впереди долгий путь. Очень долгий. — Гриша. — спросил я. — А ты? Что ты видишь про себя? Он усмехнулся - той самой, кривой усмешкой. — Себя? Ничего. И не хочу. Моё дело — вам помогать. А там… будь что будет. — Ты не боишься? — спросил я. — Своей смерти? Он пожал плечами. — Бояться - не значит не делать. Я делал, что должен. И буду делать. Пока жив. Я положил руку ему на плечо. — Ты не умрёшь. Я не позволю. Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление? Благодарность? — Не обещай, царь. Не надо. Всё в руках Божьих. А мы — люди. Что можем, то и сделаем. Я убрал руку. Кивнул. — Ладно. Пошли. Дел много. Мы пошли дальше по коридору. Он — чуть сзади. Я — впереди. Шаги гулко отдавались от стен. Где-то вдалеке часы пробили полдень. Я думал о будущем. О стране. О народе. О том, что всё только начинается. И впервые за долгое время я чувствовал не страх, а спокойную, твёрдую решимость. Я сделаю всё, что смогу. А остальное — будь что будет.

***

На выходные мы поехали в Крым. Я настоял на этом сам - после двух недель бесконечных совещаний, бумаг, докладов и министерских склок мне нужно было выдохнуть. Им тоже. Аликс молчала, когда я предложил поездку, но в её глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то тёплое. Девочки обрадовались — Ольга сказала, что соскучилась по морю, хотя море в ноябре уже не то. Анастасия просто захлопала в ладоши, как в детстве. Григорий остался в Кремле. Я предлагал ему ехать с нами, но он покачал головой. — Не надо мне в Крым. — сказал он, помешивая травяной чай в своей неизменной кружке. — Там дворец, парки, вся эта красота... — он выдохнул. Чуть нахмурился. — Не по мне. Я человек простой. Мне бы в огороде покопаться, с травами повозиться. — Ты нужен нам. — сказал я. — А я тут буду. Нужен буду по-настоящему — позовёте. А пока... — он усмехнулся. — Отдохни, Коля. Развейтесь. Дела никуда не денутся. Я не стал спорить. К нему в Кремле уже относились более-менее. Не как к официальному лицу, конечно — должности у него не было, кабинета тоже. Но все знали: этот мужик в простом кафтане — друг императора. Его слушают. Его боятся. Его уважают. По-своему, по-мужицки, без лишних реверансов, но уважают. Охрана пропускала его без вопросов. Министры, встречая в коридоре, здоровались — кто кивком, кто коротким «здравия желаю». Повара на кухне оставляли для него отдельную тарелку супа, потому что знали — он постоит, поговорит. Даже комендант Кремля, старый служака, привык к нему и не дёргался, когда Григорий появлялся в неположенное время в неположенном месте. — Чудной он. — говорили про него. — Но свой. Я знал, что он не «чудной». Просто он был другим. И они это чувствовали.

***

Поездка в Крым заняла почти сутки. Поезд шёл медленно — не тот, императорский, что раньше, а обычный, служебный, но нам хватило. Аликс всю дорогу смотрела в окно, молчала. Девочки читали, играли в карты, спорили о пустяках. Я сидел в своём купе, смотрел на проплывающие поля и леса и думал о том, что впервые за много лет еду в Крым не по делам. Просто так. С семьёй. Ливадия встретила нас холодом и ветром. Море штормило, низкие тучи висели над горами, во дворце было сыро и неуютно. Но мы были рады. Девочки сразу разбежались по комнатам, которые были их спальнями. Аликс постояла на балконе, глядя на серое, бушующее море, и тихо сказала: — Здесь хорошо. Даже когда плохо. Я подошёл, встал рядом. Хотел обнять, но не решился. Для неё я был сын. Только сын. — Мы ещё приедем летом. — сказал я. — Когда тепло. Когда всё успокоится. — Когда всё успокоится. — повторила она, и в её голосе не было уверенности. Но она не спорила.

***

Всё свободное время мы проводили вместе. Гуляли по парку — мокрому, голому, но всё ещё красивому. Смотрели на море. Пили чай в малой гостиной, где когда-то собиралась вся семья, ещё в той жизни. Девочки смеялись — впервые за долгое время по-настоящему, без надрыва. Анастасия уговорила всех играть в фанты. Ольга проиграла и должна была спеть романс. Пела тихо, смущаясь, но голос её был чистым и грустным. Аликс сидела в кресле с вязанием — она так и не научилась просто отдыхать. Но я видел, как её плечи расправились, как исчезла напряжённая складка между бровями. Она была спокойна. Почти. Я думал о Григории. О том, что он сейчас делает. Наверное, сидит на кухне, пьёт чай. Или разговаривает с кем-то из прислуги — они его любили. Или просто молчит в своей комнате, глядя в потолок. Я хотел позвонить, спросить, как дела, но не стал. Он сказал — отдыхай. Я отдыхал. Но мысль о нём не отпускала. — Коля. — сказала Анастасия, устраиваясь у меня на коленях, как я в этом детстве у неё. — А Григорий Ефимыч скучает без нас? Я усмехнулся и положил руки ей на плечи. — Думаю... — я многозначительно посмотрел на неё. Прищурился. Улыбнулся. Я всегда так раньше с ними делал, чтоб вызвать улыбку. И этот раз не исключение. — М-м-м ...да! Определённо, да! Но он не скажет. — заговорщецски сказал я. — А почему? — обернувшись на меня, она спросила. — Пото... — я не успел ответить. — Потому что он мужчина. — ответила за меня Ольга, встав со своего места. Прошла к столику и налила себе чай. — Мужчины не говорят о том, что скучают. Я усмехнулся. Девочки. — Глупости. — фыркнула Анастасия. — Я буду говорить. Я всегда буду говорить, что скучаю. Я погладил её по голове. Для неё это всё с моей стороны по-братски, по-дружески, но для меня по-отцовски. — Так это ты будешь говорить. — сказала ей Машка. — Ты девчонка. А он вон какой. — она развела руки в стороны. — Прям таки толстый? — спросил я, улыбаясь, и поднял бровь. — Не толстый, а чуть крупный. Мужчина в расцвете сил. — сказала она, и указала пальцем вверх, как факт. — Ему лет 50, если не больше. — знатно ответил я. — А я за него замуж и не собираюсь. — ответила мне Маша. — Очень плохо. Он даже ничего. — сказал я смеясь. — Он бородатый и у него семья, Николай! Тем более, ты мужчина, и не тебе судить о том, кто мне должен нравится, а кто нет! У тебя не то видение женской картины мира! — строго сказала она мне. — Хмммм. Я хотел как лучше. — сказал я ей виновата, специально сделав расстроенное лицо. — Ой, а мне Григорий Ефимыч подарил икону. — сказала Ольга. — Да у него их штук сто. Он же путешественник. — сказала, Анастасия. — Не путешественник, а странствующий человек. — сказала ей Татьяна. — Это одно и тоже! — воскликнула Анастасия. — Нет, глупая, не одно и тоже. Путешественник везде ходит и всё изучает, а наш Григорий Ефимыч Бога ищет. Хочет понять, почему он такой, а другие — нет. — сказала деловито Ольга. Я смотрю на спорящих дочек и улыбаюсь. Мне так хорошо с ними. Они не в обиду болтали о нём. Просто девочки. Эх. Люблю их. Сильно.

***

На следующий день я решил, что буду с ней. Не как император с матерью. Как муж. Как тот, кто любил её две жизни подряд. Она не знала. Она думала, что мне, молодому, неинтересно сидеть с ней, смотреть на море, молчать, пить чай. Что я предпочту компанию девочек, их смех, их игры. Что я стесняюсь её. Или просто выполняю сыновний долг. Она ошибалась. — Коля, ты бы пошёл к сёстрам. — сказала она на второй день, когда я сидел рядом с ней на скамейке в парке. — Им скучно без тебя. А я… я посижу одна. Я посмотрел на неё. В её глазах была привычная, тихая грусть. И какое-то смущение — будто она отнимала у меня время, которого у молодого человека должно быть много на другие, более весёлые дела. — Мне не скучно с тобой, мама. — сказал я. — Я хочу быть здесь. С тобой. Она улыбнулась — той улыбкой, которая была у неё только для меня. Для сына. — Ты добрый. — сказала она. — Но я знаю, вам, молодым, нужна компания. Не сиди со старухой. — Ты не старуха. — возразил я. — И мне не нужна другая компания. Она не поверила. Но спорить не стала. Только взяла меня за руку — осторожно, как будто боялась, что я отдёрну. Я не отдёрнул. Я сжал её пальцы. Она удивилась, посмотрела на меня, но ничего не сказала. Мы сидели так долго. Смотрели на море. Молчали. И это молчание было для меня дороже любых разговоров. Потому что я был рядом с ней. С той, которую любил. Которая не знала, что я — тот самый. Которая думала, что я просто её приёмный сын, заботливый, ласковый, но чужой по крови. Она не знала правды. И никогда не узнает. Но я знал. И этого было достаточно.

***

На второй день в Ливадии мы сидели на скамейке в парке. Море штормило, ветер трепал сухие ветки деревьев, но солнце изредка пробивалось сквозь тучи, и тогда всё вокруг становилось золотым. Аликс смотрела на воду, я смотрел на неё. — Как же тут красиво. — сказал я, нарушая тишину. Она кивнула, не оборачиваясь. — Очень. Я всегда любила это место. Мы с мужем часто сюда приезжали... — её голос дрогнул. — Он любил Крым. Говорил, что здесь можно дышать. Я знал. Я помнил. Это я говорил. Это я любил. — Какой он был? — спросил я. Голос был ровным, спокойным, хотя внутри всё дрожало. — Расскажи. Она повернулась ко мне. Посмотрела долго, пристально. Так, будто видела меня впервые. — Знаешь, Коля. — сказала она тихо. — Ты на него очень похож. Я замер. — Чем? — Всем. — ответила она. — Лицом. Глазами. Тем, как сидишь. Как смотришь. Как молчишь. Мы с девочками иногда смотрим на тебя и не можем понять... Откуда? Ты же не родной нам по крови. А выглядишь точь-в-точь, как он в молодости. Она замолчала. Я молчал тоже. — Я не знаю, почему так. — продолжила она. — Может, генетика. Может, случайность. А может... — она не договорила, махнула рукой. — Не знаю. Это неизвестно. — И ты... — я запнулся. — Тебе тяжело смотреть на меня? Она долго не отвечала. Ветер трепал её седые волосы, выбившиеся из-под платка. — И да, и нет. — сказала она наконец. — С одной стороны, я рада. Будто он рядом. Будто не умер. А с другой... — голос её дрогнул. — С другой, мне хочется плакать. Потому что я вижу его. А его нет. И никогда не будет. Она отвернулась, смотрела на море. Я видел, как дрожат её плечи. Она не плакала — она никогда не плакала при других. Но я знал — внутри неё всё разрывается. — Ты не должна плакать. — сказал я тихо. — Он бы не хотел. — А ты откуда знаешь? — спросила она, не оборачиваясь. — Ты сама сказала — он был добрый. — ответил я. — Добрый не хочет, чтобы по нему плакали. Он хочет, чтобы его помнили. И жили дальше. Она повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы, но она сдерживалась. — Ты правда на него похож. — прошептала она. — Не только лицом. Ты говоришь, как он. Думаешь, как он. Иногда мне кажется... — Что? — спросил я. Она покачала головой. — Нет. Ничего. Это глупости. — Скажи. — попросил я. Она посмотрела на меня долго, пристально. Потом сказала: — Иногда мне кажется, что он не умер. Что он просто... ушёл. А потом вернулся. В другом теле. Ко мне. У меня перехватило дыхание. Я смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. — Глупо, правда? — она усмехнулась, вытирая глаза. — Старая женщина, а верю в сказки. — Не глупо. — быстро сказал я. — Ничего не глупо. Она взяла меня за руку. Её пальцы были холодными, тонкими, как птичьи лапки. — Ты не сердишься, что я так говорю? — спросила она. — Что сравниваю тебя с ним? — Нет. — ответил я. — Я рад. Что похож. Что ты видишь в нём меня. — чуть подумав, твёрдо добавил: — Я горжусь этим! Она улыбнулась — грустно, тепло. — Пойдём. — сказала она, поднимаясь. — Ветер холодный. Простынешь. — А ты? — спросил я, вставая следом. — А я привыкла. — ответила она. — Я русская. Мне не страшен холод. — Я тоже русский! — возразил я. Она рассмеялась и обняла меня за плечи. Мы пошли по дорожке ко дворцу. Потом я немного выскользнул и взял её под руку. Она не отстранилась. Только прижалась чуть ближе. — Мам. — сказал я. — М-м-м? — промычала она, не отрывая взгляда от дороги. — Ты не одна. Слышишь? Я рядом. Всегда. Она посмотрела на меня. В её глазах блеснуло что-то - благодарность? Надежда? — Знаю. — сказала она. — Спасибо тебе, Николенька. Мы шли по аллее, усыпанной мокрыми листьями. Ветер стих. Из-за туч показалось солнце, и море заиграло золотом. Она — рядом, под руку. Я — рядом, и впервые за долгое время не чувствовал между нами пропасти. Не важно, кем я был для неё. Важно, что мы были вместе. И что она видела во мне его.

***

В последний вечер перед отъездом мы сидели на веранде. Дождь кончился, небо очистилось, и в просветах между туч зажглись звёзды. Девочки ушли читаь по ролям в гостиную. Мы остались вдвоём. — Мам. — сказал я. — Спасибо тебе. — За что? — удивилась она. — За то, что взяла меня тогда. За то, что растила. За то, что любила. Несмотря ни на что. Она посмотрела на меня долго, пристально. В её глазах что-то дрогнуло. — Ты мой сын. — сказала она просто. — Мой. Не важно, кто родил. Я выбрала тебя. И никогда не жалела. Я кивнул. Не мог говорить. Боялся, что голос дрогнет, и она что-то поймёт. Поймёт то, что нельзя понимать. — Пойдём чай пить. — сказал я, вставая. Она взяла меня под руку, как тогда и мы пошли во дворец. Медленно, как два старых друга. Или как мать с сыном. Или как муж с женой, которые уже всё сказали друг другу, но не могут этого показать.

***

В Кремль мы приехали поздно вечером. Григорий встречал нас на крыльце — в своём поношенном кафтане, с непокрытой головой. В руках у него была кружка с чаем. — Ну что, отдохнули? — спросил он улыбаясь, оглядывая нас. — Отдохнули. — ответил я. — Хорошо. — кивнул он. — А то тут без вас скучно было. Даже министры не ругались. Скукотища. Девочки засмеялись. Аликс улыбнулась. Я улыбнулся и подошёл к нему, хлопнул по плечу. — Спасибо, что посторожил. Я в долгу. — Не за что. Да ладно тебе, Государь. Какие уж долги? — спросил он действительно непонимающе. — Пошли чай пить. Расскажешь, как там море в ноябре. Мы пошли в столовую. Девочки громко делились впечатлениями, перебивая друг друга. Аликс слушала и улыбалась. Григорий шёл рядом со мной, молчал, но я видел — он рад. Рад, что мы вернулись. Рад, что всё хорошо. Рад, что мы есть. Он знал. Он один знал, кем я был для неё на самом деле. Для них всех. И он молчал. Как молчал всегда. Ради неё. Ради нас. Ради этого вечера, когда мы пили чай все вместе, и она улыбалась, не зная, что сидит рядом с мужем, который умер и вернулся, чтобы быть с ней. Хотя бы так. Хотя бы сыном.