Боже, царя храни

— Григорий Ефимович, а почему Вы с нами не поехали? — спросила Анастасия, намазывая масло на хлеб. — Там так красиво! Море, горы, парк. Мы гуляли каждый день. Григорий отхлебнул чай из блюдечка. — А мне и здесь хорошо, Настенька. Чай горячий, печка топится, тишина. Чего мне в Крыму-то делать? По дворцам ходить? Не по мне это. — А вы бы с нами в парке гуляли! — добавила Мария. — Там такие старые деревья, скамейки. Мы на одной сидели, на море смотрели. Правда, Коля? — Правда. — кивнул я. — Старые деревья и в Москве есть. — буркнул Григорий, но беззлобно. — Вон, в Кремле сколько их. А море… море я и без Крыма знаю. Водички много. — Григорий Ефимович, вы всё шутите. — улыбнулась Ольга. — А мы без вас скучали. — Скучали? — он приподнял бровь. — А я вот без вас не скучал. Ни капли. Тишина была, благодать. Никто не спорит, не кричит, чай пей — никто не мешает. Каждый день бы так. — Врёте вы всё! — заявила Анастасия, откусывая хлеб. — Скучали. Мы знаем. — Откуда знаете? — по-настоящему удивившись, спросил он. — А у Коли спросите. Он сказал, что вы скучаете, просто не признаётесь. Все посмотрели на меня. Я сидел в развалочку. Ноги упирались в пол. Сам я слегка съехал на кресле. Усмехнулся. — Я такого не говорил. Я сказал, что, наверное, скучаете. А это разные вещи. — отводя от себя подозрение, сказал я. — Вот видите. — Григорий кивнул, поднимая палец. — «Наверное». А вы уже — «скучали». Нельзя так, барышни. Слова надо слушать. — Григорий Ефимыч, а вы в Крыму были когда-нибудь? — спросила Татьяна, подливая себе чаю. — Был. — нехотя ответил он. — Один раз. Давно. Ещё при царе... — он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то. — При настоящем. — И как вам? — спросила Анастасия, не заметив его взгляда. — Красиво. Только не для меня. Я человек простой. Мне бы лес, поле, речку. А дворцы… — он махнул рукой. — Не моё. — А мы на пирс ходили. — сказала Мария. — Там ветер сильный, волны большие. Чайки кричат. Анастасия чуть шляпу не уронила. — Не чуть, а уронила! — поправила Анастасия. — И ты ловила. А поймать не смогла. Шляпа в море уплыла. — Потому что ты визжала и мешала! — Я не визжала, я кричала: «Лови». А ты стояла и смеялась! — Хватит вам. — улыбнулась Аликс. — Григорию Ефимовичу неинтересно про шляпу слушать. — Почему же? — усмехнулся Григорий. — Очень даже интересно. Значит, Настенька без шляпы теперь ходит? — У меня есть другая! — фыркнула Анастасия. — Не переживайте. — А я и не переживаю. — он отхлебнул чай. — У нас в Сибири шляпы не носят. Шапки носят. Тёплые. — он поставил чашку и схватил свои уши выставив их так, будто лопоухий. — А то уши отморозишь. Все улыбнулись. Даже я. — Григорий Ефимович, а вы нам когда-нибудь про Сибирь расскажете? — спросила Ольга. — Как вы там жили? — Расскажу. — кивнул он. — Когда-нибудь. Не сейчас. — А почему не сейчас? — не унималась Анастасия. — Потому что сейчас чай пьём. А рассказывать я люблю за ужином. Или когда никто не перебивает. — А мы не будем перебивать! — хором сказали Мария и Анастасия. — Будете. — уверенно сказал Григорий. — Я вас знаю. Они засмеялись. Аликс улыбнулась. Я смотрел на них и думал о том, как хорошо, что они могут вот так — спорить, смеяться, перебивать друг друга. Как будто нет войны, нет прошлого, нет той боли, которая пряталась в уголках их глаз. Только чай, самовар, вечерний разговор. И Григорий, который ворчит, но видно — рад. Рад, что они вернулись. Рад, что всё хорошо. Рад, что они есть. — Коля. — позвала меня Анастасия, отвлекая от мыслей. — Ты чего молчишь? Расскажи, как вы с мамой на скамейке сидели. Долго сидели. Я видела. О чём говорили? — О разном. — уклоничиво ответил я. — О море. О погоде. — расстегнул первые две пуговицы на рубашке. Жарковато. — И всё? — не поверила она. — И о том, какой он был. — тихо добавил я. Не хотел. — Ваш отец. Девочки затихли. Аликс опустила глаза. Григорий поставил блюдце на стол. Я закрыл глаза. — И что ты узнал? — спросила Ольга. — Что он был хорошим человеком. — сказал я, открыв глаза. — Добрым. И что я на него похож. — Ты правда похож. — кивнула Татьяна. — Мы сразу заметили, когда ты маленький был. Думали, может, родственники дальние. А потом решили — просто случайность. — Не бывает случайностей. — сказал Григорий, и все посмотрели на него. Он пожал плечами. — Я так думаю. Всё в этом мире к чему-то ведёт. Или к кому-то. Он посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Больше он ничего не сказал. И я — тоже. — Ну что. — Аликс поднялась, подытоживая. — Поздно уже. Завтра рано вставать. — Мы только приехали! — возразила Анастасия. — Завтра посидите. — твёрдо сказала Аликс. — А сейчас — всем спать. Девочки заворчали, но подчинились. Ольга подошла ко мне, поцеловала в лоб. Татьяна коснулась плеча. Мария обняла, а я в ответ. Анастасия повисла на шее. — Спокойной ночи, Колька. — сказала она. — Спокойной ночи, Настя. — ответил я. Они ушли. Аликс задержалась в дверях. — Коля, ты тоже иди. Завтра тяжёлый день. — Иду, мам. Она кивнула и вышла. Мы остались вдвоём с Григорием. Он допил чай, поставил блюдце. — Хорошо посидели. — сказал он. — По-домашнему. — Хорошо. — согласился я. — Иди, Коля. Завтра дел много. — сказал Гриша. — Иди. — сказал я. — Я сейчас. Он кивнул, поднялся, пошёл к двери. На пороге обернулся. — Может, в следующий раз и я с вами. Если не прогоните. — Что ты? Не прогоним. Слово царя! — твёрдо сказал я. Он усмехнулся и вышел. Я остался один. Допивал чай. Смотрел на пустые чашки, на остывший самовар. Думал о том, как хорошо, что есть этот дом. Эти вечера. Этот чай. И они все — рядом. Даже если не знают всей правды. Даже если никогда не узнают. Главное — что мы вместе.

***

— Григорий Ефимович. — голос Ольги раздался из полумрака коридора, когда он уже взялся за ручку своей двери. — Можно с вами поговорить? Он обернулся. Ольга стояла в длинном домашнем платье, с распущенными волосами, босая — видимо, уже разделась ко сну, но не смогла заснуть. В её руке была зажата небольшая икона — та самая, что он ей когда-то подарил. — Чего не спится, барышня? — спросил Григорий, отступая в сторону, пропуская её в комнату. — Не спится. — призналась она, проходя и садясь на край его кровати. — Мысли разные. Он прикрыл дверь, оставив щель, чтобы не подумали чего лишнего. Сел напротив на табурет, сложил руки на коленях. — Какие такие мысли? Ольга помолчала, теребя край иконы. — О Коле. Григорий не подал виду. Только чуть прищурился. — А что о нём? Хороший парень. — Вы не находите, Григорий Ефимович, что он… — она запнулась, подбирая слова. — Он очень странный. Не как все. Я помню, каким он был маленьким. Он говорил, как взрослый. Думал, как взрослый. Смотрел так, будто всё понимает. А сейчас… сейчас он просто вылитый отец. Не лицом даже — всем. Походкой, жестами, тем, как молчит. Как чашку держит. Я смотрела на него сегодня за столом и видела папу. Григорий молчал. Смотрел на неё своим тяжёлым, пронзительным взглядом. — Вы не ответили. — сказала Ольга. — А что тут отвечать? — пожал он плечами. — Похож и похож. Бывает такое. Генетика, случайность. Мало ли на свете похожих людей. — Не просто похож. — упрямо сказала Ольга. — Он знает вещи, которые знать не должен. Прошлой осенью, когда мы разбирали старые альбомы, он указал на одну фотографию и сказал: «Это в Спале, в 1912 году, после приступа Алексея». Откуда? Его тогда и на свете не было. Мама удивилась, сказала, что не помнит, чтобы она ему рассказывала. А он ответил: «Может, в книге прочитал». В какой книге? У нас таких книг нет. Григорий отвёл взгляд. Вздохнул. — Коля много читает, Ольга Николаевна. Он умный. Может, в какой-то старой газете вычитал. — В газете? — она покачала головой. — Григорий Ефимович, я не маленькая. Я чувствую, что вы что-то знаете и скрываете. Что-то, чего не хотите говорить. И мама тоже чувствует. Она мне в Крыму призналась — говорит, иногда смотрит на Колю и плакать хочется. Потому что видит папу. А папы нет. — Есть. — тихо сказал Григорий и сам удивился тому, что сказал. Ольга замерла. — Что? Он молчал долго. Так долго, что она уже открыла рот, чтобы повторить вопрос. Но он заговорил первым. — Я ничего не знаю, Ольга Николаевна. И ничего не могу вам сказать. Но одно я знаю точно — Коля вас всех любит. Не как брат. Глубже. Он за вас любому глотку перегрызёт. И жизнь за вас отдаст. Не спрашивайте, откуда я это знаю. Просто поверьте старому дураку. Ольга смотрела на него, и в её глазах боролись сомнение и какая-то робкая надежда. — Вы говорите загадками, Григорий Ефимыч. — А жизнь — она вся загадка, княгиня. — он поднялся. — Идите спать. Завтра спросите у Коли. Может, он сам вам что-то расскажет. — Он не расскажет. — грустно сказала Ольга. — Он никогда не рассказывает. — Значит, не время. Придёт время — расскажет. Она встала, поправила икону в руках. — А вы? Вы расскажете? — не переставала задавать вопросы Ольга. — Я? — он усмехнулся. — Я обещал молчать. И буду молчать. Пока можно. — А когда нельзя будет? Он посмотрел на неё долго, пристально. Потом сказал: — Тогда вы сами всё поймёте. Без слов. Ольга постояла ещё секунду, потом кивнула и вышла. Григорий притворил дверь, прислонился к косяку спиной, закрыл глаза. «Прости, царь. — подумал он. — Не уберёг. Опять. Сказал лишнего. Но она умная. Она сама скоро дойдёт. А может, уже дошла. Только боится себе признаться». Он перекрестился на икону в углу, лёг на кровать, не раздеваясь. И долго смотрел в потолок, слушая, как в соседней комнате Аликс читает молитвы шёпотом, а где-то далеко, в конце коридора, тихо скрипнула дверь комнаты Коли. И стало тихо. Совсем тихо. Как перед бурей.

***

Ольга вышла от Григория. Сердце колотилось где-то в горле, мысли путались. Она шла по тёмному коридору босиком, неслышно ступая по холодному паркету, и в голове вертелись его слова: Я обещал молчать. И буду молчать. Пока можно. Что значит «пока можно»? Что будет потом? И почему он смотрел на неё так, будто знал что-то, что могло перевернуть весь их мир? Она остановилась у двери в комнату, где спали сёстры. Свет не горел, но она знала — они не спят. Ольга тихонько приоткрыла дверь и заглянула внутрь. — Вы не спите? — шёпотом спросила она. — Нет. — ответила Татьяна из темноты. — А ты почему не спишь? — Разговор был. Она вошла, притворила за собой дверь и села на край большой кровати, где обычно спали Мария и Анастасия. Мария тут же придвинулась, освобождая место. Анастасия приподнялась на локте. — К Григорию Ефимовичу ходила? — спросила она. — Я видела. — Видела? — удивилась Ольга. — Мы все видели. — сказала Татьяна, сидевшая в кресле у окна. — Дверь не закрывала, свет в коридоре горел. — Подслушивали? — в голосе Ольги не было осуждения, только усталость. — Не подслушивали. — ответила Татьяна спокойно. — Просто слышали. Стены тонкие. Ольга помолчала, обводя взглядом сёстер. Все трое смотрели на неё — Мария и Анастасия с кровати, Татьяна из кресла. Ждали. — Он сказал… — начала она и запнулась. — Что сказал? — поторопила Анастасия. — Он сказал, что Коля нас любит не как брат. Глубже. И что жизнь за нас отдаст. И что он знает что-то, чего не говорит. И что молчит, пока можно. В комнате повисла тишина. Слышно было, как за окном шумит ветер, как где-то в коридоре скрипнула половица — может, Григорий, может, кто из прислуги. — Я знаю. — вдруг сказала Татьяна. Все повернулись к ней. — Что ты знаешь? — спросила Ольга. Татьяна поднялась, подошла к окну, встала спиной. В слабом свете уличных фонарей её лицо было бледным, почти прозрачным. — Я давно заметила. Ещё когда он маленький был. Он знал вещи, которые знать не мог. Смотрел на нас так, будто… будто мы его дети. Не сёстры. Дети. — Ты думаешь? — голос Марии дрогнул. — Не думаю. Чувствую. Помните, когда я болела прошлой зимой? Он сидел у моей постели всю ночь. Не спал. Держал за руку. А когда я открыла глаза, он плакал. Тихо. Думал, что я не вижу. И сказал: Только не уходи. Я не переживу ещё раз. — Может, он просто боялся за тебя? — предположила Анастасия. — Боялся? Да. Но не как брат. Как… — Татьяна замолчала, подбирая слово. — Как отец. Анастасия села на кровати, обхватив колени руками. — А мама? Мама что? Она тоже чувствует? — Она мне в Крыму сказала. — тихо произнесла Ольга. — Сказала, что смотрит на Колю и видит папу. Что плакать хочется. Что иногда кажется — он вернулся. — Вернулся? — переспросила Мария. — Как это — вернулся? Наш папа умер так, как не пожелаешь никому. Помните, что нам доктор Боткин рассказал? Он признался. — на её глазах навернулись слёзы. — Помню. — тихо сказала сказала Ольга. — Но мама сама не знает. Только чувствует. — А Григорий Ефимович? — спросила Анастасия. — Он-то знает? Он с ним с самого начала. Он его лечил, воспитывал, учил. Он должен знать. — Знает. — кивнула Ольга. — Но молчит. Сказал, что обещал. И будет молчать, пока можно. — А что будет, когда нельзя будет? — спросила Мария. Никто не ответил. — Что нам делать? — спросила наконец Анастасия. — Ничего. — ответила Ольга. — Ждать. Смотреть. Любить. Как любили. — А если это правда? — голос Анастасии дрогнул. — Если он и правда… наш папа? — Тогда он наш брат. И наш отец. — сказала Татьяна, не оборачиваясь от окна. — И мы должны его беречь. Как он берёг нас. Все эти годы. — Он нас берёг? — спросила Мария. — Всегда. С самого рождения. — твёрдо сказала Ольга. — А сейчас... мы пррсто не догадывались, кто этот мальчик... И мальчик ли вообще? — она спросила, но звучало утвердительно. Она подошла к двери. — Спать надо. Завтра день тяжёлый. — Оля. — позвала Анастасия. — Ты расскажешь ему? Что мы догадываемся? Ольга помолчала, держась за ручку. — Нет. Не сейчас. Он сам должен сказать. Когда будет готов. Она вышла. Остальные разошлись по своим кроватям, но никто не спал. Каждая думала о Коле, о Григории, о маме, о той странной, невысказанной правде, которая витала в воздухе, как запах ладана в храме. А где-то в конце коридора, в своей комнате, сидел на кровати Григорий, сжимая в руке старую икону, и шептал молитву. Не за себя. За них. За всех.

***

Ночь в Кремле тянулась долго. Я не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок и думал о том, что Григорий сказал Ольге. Я слышал их разговор — не весь, но достаточно. Стены в старом дворце тонкие, а тишина ночью такая, что каждое слово разносится как выстрел. Коля нас любит не как брат. Глубже. Он знает вещи, которые знать не должен. Мама говорит — смотрит на Колю и видит папу. Я закрыл глаза. В груди ныло. Не от болезни — от того, что правда, которую я так долго прятал, начала просачиваться сквозь трещины. Ещё немного — и они узнают. Все. А что потом? Возненавидят? Испугаются? Или поверят? Я не знал. Боялся даже думать об этом. За стеной послышались шаги. Лёгкие, быстрые. Я прислушался. Дверь моей комнаты чуть приоткрылась — без стука, осторожно. В щель просочился слабый свет из коридора. — Коля? — шёпот Анастасии. — Ты спишь? — Нет. — ответил я тихо. — Заходи. Она скользнула внутрь, притворила за собой дверь и подбежала к кровати. Босиком, в длинной ночной рубашке, с распущенными волосами — совсем ребёнок. Хотя ей уже было за двадцать. — Подвинься. — скомандовала она и, не дожидаясь ответа, забралась ко мне под одеяло. — Настя, что ты делаешь? — устало спросил я. — Не хочу одна. Не спится. — она прижалась к моему плечу, как в детстве. — А тебе разве спится? Я не ответил. Она вздохнула, помолчала, потом спросила: — Коля, а почему ты не женишься? Все императоры женятся. А ты нет. — Не нашёл ещё. — уклончиво ответил я и положил левую руку себе на живот. — Врёшь. — твёрдо сказала она. — Ты не ищешь. Вообще. Ты на девушек не смотришь. Мы с Машей замечали. Думаешь, мы слепые? Я молчал. — Коля. — она повернулась ко мне, оперлась на локоть. — Скажи честно. С тобой всё хорошо? — Всё хорошо. — ответил я, но вопрос мне не понравился. Что она хочет услышать? О чём думает? Она помолчала, потом заговорила тихо, будто боялась, что кто-то услышит: — Я тебе кое-что расскажу. Только ты никому. Даже сёстрам. — Ладно. — кивнул я. — Когда мы были маленькими, я случайно услышала разговор родителей. Папа с мамой говорили о Феликсе Юсупове и Дмитрии Павловиче. Ты знаешь, кто это? — Знаю. — сказал я. Ещё бы я не знал. — Они… как бы это сказать… — она замялась. — Они были не как все мужчины. Понимаешь? Папа тогда расстроился, когда узнал. Очень. А Григорий Ефимович вообще злился, ещё задолго до того, как приехал к нам. Он рассказывал. Говорил, что это неправильно, что это грех. Что такие люди не должны быть близко к трону. Я тогда не поняла, о чём речь. А потом выросла и поняла. Она посмотрела на меня внимательно, почти строго. — Ты поэтому не смотришь на девушек? Поэтому не женишься? Потому что ты… такой же? У меня перехватило дыхание. Я смотрел на неё и не знал, что сказать. Объяснять, что я люблю её мать? Что я уже был женат? Что для меня не существует других женщин, потому что моя жена — это та, кто сейчас спит в соседней комнате и считает меня своим сыном? Я не мог. И врать не хотел. — Настя. — сказал я тихо. — Всё не так. Совсем не так... — я провёл руками по лицу. Она не хотела верить в то, что я, это я. Её папа. Поэтому этот вопрос. — Я не могу тебе сейчас объяснить. Просто поверь — со мной всё в порядке. И я не… такой, как ты думаешь. — Нет! — быстро перебила она, покраснев даже в темноте. — Нет, я не то хотела сказать. Просто… — она от волнения запиналась. Не хотела осквернять меня. — Ты такой закрытый. Ни с кем не общаешься на приёмах. Мы волнуемся. Все. Даже мама. Она думает, что ты несчастлив. А мы не знаем, как тебе помочь. Я вздохнул. Глубоко, тяжело. — Настя, я не несчастлив. И со мной всё в порядке. Я просто… не могу. Пока. Понимаешь? Не могу. — Почему? — спросила она. — Потому что ещё не время. — сказал я. — Всему своё время. Она помолчала. Потом кивнула. — Ладно. Я не буду больше спрашивать. Но ты обещай, что когда сможешь - скажешь. Не только мне. Всем. — Обещаю. — ответил я. Она улыбнулась — грустно, по-взрослому. Уткнулась мне в плечо. — Знаешь, я рада, что ты не такой. А то Григорий Ефимович бы расстроился. Он тебя как сына любит. — Знаю. — сказал я. — И я его. Мы замолчали. Я продолжал гладить её по голове, как когда-то, в другой жизни. Она не отстранялась. Только дышала тихо и ровно, постепенно засыпая. — Коля. — прошептала она уже сквозь сон. — Ты хороший. Самый хороший. Я не ответил. Только перевернулся к ней лицом и положил правую руку ей на живот. Закрыл глаза. За стеной часы пробили три. Где-то в коридоре скрипнула дверь — Григорий вышел покурить. Я слышал его тяжёлые шаги, потом щелчок зажигалки, запах табака. Он не курил никогда. Видимо, стресс. (надо будет сказать, чтоб не тут, а на улице). Он не спал. Как и я. Как все они, наверное. Анастасия уснула. Я лежал, и думал о том, что время уходит. Что правда, как вода, просачивается сквозь трещины, и скоро её уже нельзя будет удержать. И что, может быть, это и к лучшему. Потому что нести эту тайну в одиночку становилось всё тяжелее. А они — они были сильными. Они поймут. А может и нет. Но хотя бы перестанут мучиться вопросами без ответов. Даже такими странными, как этот.