Боже, царя храни

(От лица Николая) Я сидел в кабинете, разбирал утреннюю почту. Письма, прошения, доклады — всё как всегда. За окном серело московское утро, где-то вдалеке слышались голоса — извозчики перекликались. Работа у меня не шла. Тогда я старался всё делать быстро, чтобы потом отдохнуть, а теперь... Обленился, что-ли? Или просто устал? Мысли путались. Вчерашний праздник, гости, их взгляды, их шепотки за спиной — всё это оседало внутри тяжёлым, липким осадком. Я отложил перо, потёр переносицу. Глаза слипались. Спал я мало этой ночью, хоть это и не редкость — всё думал о Феликсе, о его бумагах, о том, что он задумал. Григорий говорил — не бойся. А я боялся. За семью. Зная Юсупова, он будет по головам ходить, чтобы добиться желаемого. Вдруг, в дверь тихонько постучали. Осторожно, три раза. — Да. Войдите. — сказал я громко, чтобы по ту сторону двери слышали, не поднимая головы от бумаг. Дверь скрипнула. Вошла Маша. В светлом домашнем платье, с распущенными волосами, ещё не причёсанная после сна. В руках она держала книгу — старую, в кожаном переплёте, с потёртыми краями. Я сразу узнал её — «Стихи о прекрасной даме». Блок. Имя поэта на обложке было вытеснено золотом, и от этого старая книга казалась почти драгоценностью - потёртый переплёт, чуть выцветшие буквы. Мария держала её так аккуратно, будто боялась рассыпать. — Папа... — начала она и осеклась. Они всё ещё стеснялись называть меня так. Я видел, они тянулись ко мне, как раньше. Мы договорились, что при посторонних только Коля или Николай. Но раз здесь одни, почему бы не называть вещи своими именами? — Присядь, солнышко. — ласково сказал я, указывая на резной стул напротив. Она села, положила книгу на колени. Пальцы её дрожали — то ли от волнения, то ли от радости. — Ты посмотри, что Григорий Ефимович мне только что подарил. — сказала она, протягивая книгу. — Он к нам пришёл, дал мне свёрток... Я глазам не поверила, когда открыла его! Я же эту книгу везде искала! В кремлёвской библиотеке нет, в лавках поблизости тоже нет... А он нашёл. Где-то за Москвой-рекой, у старого книжника. Говорит, зашёл - и увидел. Будто само в руки пришло. Она открыла книгу, перелистнула несколько страниц. Запах старой бумаги — сухой, чуть сладковатый — разошёлся по кабинету. Я смотрел на её лицо — счастливое, светлое, с глазами, в которых блестели непролитые слёзы. — Он сказал, что стихи лечат душу... — она подняла на меня глаза. — Папа, откуда он знает? Как он чувствует? Я никому не говорила, что ищу эту книгу. Никому! — настаивала она. Я лишь мягко улыбнулся ей. — Он - Григорий. — ответил я просто. — Он всегда знал больше, чем говорят. И чувствовал больше, чем показывал. Это его особенность. — Я хотела поблагодарить его, обнять, но он уже ушёл... — Мария грустно вздохнула, закрыла книгу, прижала к груди. — Он как будто... — она замолчала, подбирая слова. — ...не любит, когда благодарят. — Не любит. — согласно кивнул я и убрал три бумаги, что уже выполнил по просьбе людей в стопку сделанных. — Он делает добро не ради благодарности. А потому что не может иначе. Считает обязанностью помогать другим. Это хорошее качество человека. Такое надо ценить, а люди сейчас... — я замолчал. Она уже взрослая, нет смысла продолжать. Я их с детства учил, что все разные. Что нормально для одного, ненормально для другого. В комнате воцарилась тишина. Я смотрел на неё, на эту книгу, на её дрожащие от волнения пальцы. И думал: как мало нужно человеку для счастья. Не дворцы, не титулы, не деньги. А просто — кто-то, кто понял, кто почувствовал, кто пришёл и протянул тебе то, о чём ты молча мечтал. Но также я понимал, что она что-то хочет. За столько лет я своих детей знаю от и до. — Маш. — решил я напрямую спросить. — Зачем ты пришла? Только книгу показать? Или есть что-то ещё? Она опустила глаза. Грустно улыбнулась. Немного помолчала, а потом стала говорить тихо, почти шёпотом: — Я хотела поговорить... о нас. О тебе. О том, что ты... что ты вернулся. Я всё думаю — как это возможно? Как ты смог? Как ты нас нашёл? Ты просто появился у нас. Мы же везде были. В Сибири, в Тобольске, потом в Кремле... Как ты узнал, где мы? Я вздохнул. Откинулся на спинку кресла. Руки мои слегка сжали подлокотники. — Никак не узнавал. Не я Вас нашёл. Григорий. Он всё устроил. Он знал — с самого начала. Ещё до того, как я родился второй раз. Он видел это. И ждал. — Ждал? — переспросила она. — Ждал. — подтвердил кивком я. — Говорит, что изменил ход событий. Что в той жизни я должен был умереть окончательно. Но он... как-то... отодвинул мою смерть. Понимаешь? Сделал так, чтобы я вернулся. В другом теле. К Вам. — потом я тихо добавил, смотря себе на руки. Щупая правую ладонь руки своими же правыми пальцами: — Я очень просил его разрешить мне остаться. Он сделал невозможное. Мария слушала, не перебивая. Потом спросила: — А мама? Она совсем никогда не узнает? Я помню, что мы договорились... Но это нечестно. — сказала она мне и я прекрасно это понимал. — Не знаю. — честно ответил я. — Боюсь, что не поверит. Она потеряла мужа. Потеряла сына. А теперь узнать, что её приёмный сын — это её же... — я не договорил и тяжело вздохнул. — Папа. — Мария положила руку на мою. — Ты не бойся за маму. Она сильная. Но... может, просто не сейчас. Пусть сначала привыкнет к тебе. К тому, что ты — это ты. Я кивнул. Высвободил руку. — Ты права. Не сейчас. Потом. Когда-нибудь. — Когда-нибудь. — повторила она. — Я буду молиться, чтобы этот день наступил. Она встала, поцеловала меня в лоб, как когда-то, в той жизни, когда была маленькой. — Папа. — сказала она уже у двери. — Ты иди завтракать. А то наверняка ничего не ел с утра. Вон какой бледный. — Я потом. — отмахнулся я. Посмотрел на бумаги и нахмурился. — Сначала мне надо с этим разобраться. — Бумаги подождут. — строго сказала Мария, как настоящая старшая сестра. — Ты нам нужен живой и здоровый. Иди. Мы все уже в столовой. Даже Григорий Ефимович пришёл, хотя вчера отказывался. Я усмехнулся. — Ладно. Иду-иду. Уговорила. Она улыбнулась, вышла. Я посмотрел на стопку бумаг, на перо, на чернильницу. Потом встал, поправил мундир и пошёл к дверям. Бумаги подождут. — повторил я про себя. — А семья — одна. — и вышел в коридор, закрыв дверь. Повернулся в её сторону. — Маш, подожди. — окликнул её я. Она остановилась, обернулась. В глазах промелькнуло удивление и что-то ещё. Тёплое. Я догнал её шагом. Мы пошли рядом. Коридор был длинный, пустой, только в конце маячила фигура дежурного офицера. Шли мы неспеша, Мария держала книгу в руках, прижимая к груди. — Ты счастлива? — спросил я. Глупый вопрос. Но он сам вырвался. Она подумала. Потом ответила: — Да. Странно, правда? Вокруг столько всего... Юсупов, эти слухи, Григорий Ефимович волнуется. А я счастлива. И рада, что ты здесь. Все рады. Я не ответил. Только взял её под руку. Она не отстранилась. Прижалась чуть ближе. Как раньше, когда я был сообой и мы гуляли по аллеям Ливадии. Она была маленькой, цеплялась за мой рукав, боялась заблудиться или потерять меня из виду. — Папа. — тихо сказала она, когда мы уже пересекли коридор и стали спускаться по лестнице. — А ты когда-нибудь читал Блока? — Читал. — ответил я, и эхо немного разошлось по дворцу. — И как тебе? — спросила она и её взгляд устремился на меня. — Не помню. — соврал я. На самом деле помнил. Помнил каждую строчку. Потому что когда-то, давно, в той жизни, читал его вслух Аликс зимними вечерами в Царском Селе. Но сейчас не хотелось об этом говорить. — А я теперь прочитаю. Помнишь, я сказала в кабинете про душу? — она посмотрела на меня. Я кивнул. — Может, и моя вылечится. — А твоя душа болит? — спросил я, нахмурившись. — Болит. — просто ответила она с грустью в голосе. — Мы все делаем вид, что всё хорошо. Что мы сильные. Что ничего не боимся. А на самом деле... боимся. Все. И даже ты. Я вздохнул. — Даже я. Она сжала мою руку. — Не бойся, папа. Мы не дадим тебя в обиду. Я усмехнулся. — Вы — мои дочки. Маленькие, хрупкие. Не Вам меня защищать. — Мы уже вовсе не маленькие. — сказала она с вызовом. — И не хрупкие, хоть и остаёмся твоими и мамиными детьми. — я лишь улыбнулся. Мы подошли к дверям столовой. Оттуда доносились голоса - Анастасия спорила с Татьяной о чём-то, Ольга успокаивала их, Аликс что-то тихо говорила. И Григорий отвечал на чей-то вопрос. — Идём. — сказал я, открывая дверь. — А то без нас всё съедят. Мария засмеялась. Тихо, светло. И мы вошли.

***

(От лица Феликса Юсупова) Феликс Феликсович ждал три дня. Три дня, за которые он успел перечитать все свои записи. Время тянулось медленно, как будто специально растягивая минуты. К вечеру третьего дня он уже начал нервничать — не показывал виду, но внутри всё кипело. В дверь постучали, когда он сидел за столом и перелистывал старый номер газеты, не читая. Феликс отложил газету, встал. Прошёл в прихожую. Открыл. Рассыльный - мальчишка в кепке — протянул конверт. Юсупов взял его и достал из правого кармана брюк пару червонцев. Отдал мальчику. Тот быстро положил их себе в карман, поблагодарил и ушёл. Феликс закрыл дверь. Разорвал конверт. Внутри — короткая записка, без обращений и подписей: «Приходите сегодня, в семь. Один. Козицкий переулок, 97». Он посмотрел на часы. Половина шестого. Есть время.

***

В Козицкий переулок он приехал за десять минут до назначенного часа. Дождь кончился, но асфальт ещё блестел, отражая огни редких фонарей. Феликс поднялся по скрипучей лестнице, постучал. Морозов открыл сразу. В той же одежде. Только сегодня он не отступил в сторону, как тогда — сначала долго смотрел на Феликса, будто проверяя, один ли он пришёл. — Заходите, князь. — сказал наконец и пропустил вперёд. В комнате было так же тесно, как в прошлый раз. Книги, свитки, скелет в углу. Но на столе, где Юсупов видел фото в последний раз, не было фотографии Коли. Только свечи и чёрная ткань. — Где снимок? — спросил Феликс, садясь на указанный стул. — А он мне не нужен. — ответил Морозов, усаживаясь напротив. — Я запомнил его лицо. Достаточно было одного взгляда. — Вы готовы говорить? — спросил Феликс, ожидая слова "Да". — Я готов. — кивнул старик. — Вы хотите знать, кто он. Я скажу. Но Вы не перебивайте. Что бы я ни увидел — молчите. Иначе прервётся нить. Феликс самонадеянно фыркнул и кивнул. Морозов закрыл глаза. Сложил руки на груди. Задышал глубоко, ровно. Свечи дрогнули. Комната наполнилась тишиной — такой плотной, что слышно было, как потрескивает фитиль. — Вижу... — прошептал старик. — подвальное помещение... Здесь сыро, холодно, стены каменные... Лампочка под потолком, тусклая, желтоватая... Он стоит у стены... Весь в крови... Лицо разбито, нос сломан, из раны на виске течёт... Рядом никого нет. — Кто он? — не удержался Феликс. — Молчите. — резко сказал Морозов. — Я же сказал. Феликс сжал зубы. — Выстрелы... — продолжил старик, и его голос стал глубже. — Три выстрела. Один в живот, другой в бок, третий в левую руку... Он падает на колени, потом на пол. Кровь течёт, собирается в лужи... Он не кричит... Только смотрит... Потом его хватают эти убийцы, кладут на носилки. Уносят... — Куда? — вырвалось у Феликса. — Вглубь дома... В комнату... Кладут на кровать... Врачи шепчутся: «Пули с ядом. Мышьяк. Сулема. Не жиле». Он мучается... Часами. Долго... Бредит сильно... Говорит: «Бежал...». — Кто этот человек? — спросил Феликс, забыв обо всём. — Николай II Александрович Романов. — твёрдо сказал Морозов, нахмурившись. Юсупов побелел, услышав свою теорий, которая резко превратилась в реальность. — Один умирает... Его жена и дети в другой комнате. Они молятся за него, чтобы жил, но он не сможет. Они очень переживают за него. Он слышит их, но не может позвать... Не может попрощаться... — Морозов замолчал. Сильнее нахмурился и положил руки на колени. Что-то ему не нравилось. — А потом? — нетерпяще ожиданий, спросил Юсупов, сжимая зубы. — Потом... Я не могу понять... Тут что-то не так... Я почему-то не вижу, что это или кто это... У меня препятствие какое-то сильное. Я не могу на него воздействовать... Он слышит крик. Свой. Новорождённый плачет. Где-то далеко, там, в Сибири. В Тобольске. В приюте... Он вернулся. — В тело мальчика? — спросил Феликс. — В тело мальчика. — кивнул Морозов, не открывая глаз. — Худого, больного. Который родился в тот самый год. В том самом городе, куда сослали его жену и детей. Он хотел быть рядом. И он рядом. С тех пор — всегда. Старик открыл глаза. Свечи перестали дрожать. — Всё. — сказал он. — Больше я ничего не вижу. Феликс сидел, вцепившись в подлокотники. Он был бледен, даже свечной свет не мог скрыть этого. — Вы уверены? — спросил он. — Что Он — он? Морозов посмотрел на него долго, пристально. — Я видел его смерть, князь. Видел, как его добивали. Видел, как он мучился. Этого не выдумать. — он помолчал, потом тихо добавил, растягивая слова. — И Распутин знал. Ха. Да. Вот оно что. Вот почему было препятствие. Он не простой человек, я давно это приметил. Такой же, как я, но намного сильнее. Не от сюда опыт. Он всегда знал. Он помогал. Потому что видел — это единственный шанс. Он помог Николаю Александровичу переродиться по его просьбе. — Шанс на что? — спросил Феликс. — На искупление. — просто ответил Морозов. — Для него. Для его семьи. Для нашей России. Феликс быстро встал. Взял портфель, открыл, достал пачку денег. Положил на стол. — Я не возьму. — грубо сказал Морозов, отодвигая деньги пальцем правой руки, а двумя левыми пальцами: указательным и безымянным отрицательно покачал влево-вправо. — Не за этим я согласился. Я хотел, чтобы Вы знали правду. А что Вы с ней сделаете — Ваше дело. Меня это уже не касается. Феликс помолчал. Потом убрал деньги обратно в портфель и закрыл его. — Спасибо. — сказал он и хотел было забрать фото императора со стола, но Морозов заговорил: — Князь. — окликнул его Морозов. — Оставьте фотографию. Мне нужна будет. Феликс остановился и спросил: — Зачем? — Чтобы смотреть. — просто ответил старик. — Иногда я вижу больше потом, чем в первый раз. Феликс кивнул и вышел за дверь. Та по ту сторону закрылась на замок. На лестнице Юсупов прислонился к стене. Закрыл глаза. В голове гудело. «Николай II. Умер в подвале Тобольска. Один. Да, я это слышал, но не в таких подробностях. Вернулся в тело приёмыша. Живёт в Кремле. Рядом с женой, которая зовёт его сыном. Рядом с дочерьми, которые зовут его братом. Они не знают. Распутин знает. Помогает». Князь отлепился от стены и стал спускаться по лестнице. Шаги отдавались эхом от стен и поднимались выше.

***

Дома он не зажигал свет. Бросил портфель в коридоре. Прошёл в кабинет, сел в кресло. Смотрел в окно. Думал. План созревал не сразу. Сначала обрывки, потом цепочка, потом — готовое решение. — Он боится. — рассуждал Феликс вслух. — Боится, что правда разрушит семью. Боится потерять жену во второй раз. Я уверен в этом. Я дам ему выбор. Подчиниться - или потерять всё. Он зажёг свет, взял лист бумаги, обмакнул перо в чернила. Написал аккуратно, без единой помарки: «Ваше Величество. Я знаю, кто Вы. Я знаю, как Вы умерли в подвале Тобольска — один, от пуль с ядом. Я знаю, как именно (подчёркнуто одной линией) Вы вернулись. Если вы не хотите, чтобы Ваша семья и вся Россия узнала правду — встретимся завтра в семь. В гостинице «Националь». Номер гостиницы: 37. Приходите один. Без Распутина и прочих охранников. Иначе — Вам не поздоровится». Он не стал подписывать. Почерк был знаком всем. А уж императору Всероссийскому тем более. Юсупов сложил лист, запечатал конверт. Позвонил на почту. Через минут тридцать восемь к нему пришёл работник. — Отправьте в Кремль. — сказал рассыльному. — Адъютанту императора. Лично в руки. Скажите - от друга. Рассыльный кивнул и ушёл. Феликс остался один. Он откинулся на спинку кресла, положил руки на подлокотники. Взгляд был устремлён на книжный шкаф с множеством иностранной литературы. — Теперь Ваш ход, Николай Александрович. Даже интересно, что Вы ответите. — хмыкнув, он вышел из кабинета.