Боже, царя храни

(От лица Коли) Мне пришло под вечер письмо, когда я уже собирался отложить дела и пойти к семье, вместе провести вечер. Адъютант зашёл, поздоровался, положил конверт на край стола и сказал, что доставили с почты, без обратного адреса. Я взял его, взвесил на ладони — плотная бумага, ничего не гремит. Поблагодарил и кивнул. Адъютант вышел. Я остался один. Разорвал конверт. Внутри была надпись: «Ваше Величество. Я знаю, кто Вы. Я знаю, как Вы умерли в подвале Тобольска — один, от пуль с ядом. Я знаю, как именно Вы вернулись. Если Вы не хотите, чтобы Ваша семья и вся Россия узнала правду — встретимся завтра в семь. В гостинице «Националь». Номер 37. Приходите один. Без Распутина и прочих. Иначе — Вам не поздоровится». Почерк я узнал сразу. Феликс. Даже подписи не поставил — и так понятно. Я перечитал письмо раз, потом второй, третий. Руки не дрожали — внутри всё застыло. Я был в шоке и просто не знал, что делать. Я понимал, что рано или поздно это случится. Знал, что он не успокоится. Но то, что он узнал так много... откуда? Кто ему рассказал о подвале? О пулях? Никто не знал, кроме Григория. А Григорий не сказал бы. Никогда. Нет. Он бы ни за что так не поступил. Я сидел не двигаясь, сжимая письмо. Смотрел в окно на темнеющее небо. Решение пришло не сразу. Я взвешивал, думал, искал другой выход. Не нашёл. Если не поеду — он придёт сам. И тогда всё рухнет. Аликс узнает — и не простит, не поверит, сломается. Для всех остальных — министров, генералов, двора, народа... слухи, сплетни, паника. Конец. Мне конец. Лучше встретиться. Поговорить. Посмотреть ему в глаза. И понять, чего он хочет на самом деле. Я сложил письмо, убрал во внутренний карман мундира. Встал, поправил одежду. Вышел в коридор. Прошёл мимо комнат, мимо гостиной, где смеялись девочки. Не заглянул. Не мог. Спустился на первый этаж. У дверей караула перекинулся парой слов с офицером, спросил, как служба. Ничего не сказал о завтрашнем вечере. Не нужно.

***

Григорий нашёл меня в кабинете поздно ночью, когда я вернулся с прогулки. Я сидел в темноте, смотрел в окно невидящим взглядом, даже не зажёг свет. — Коля? — спросил он с порога. — Ты чего не спишь? — голос его бы спокойный, но я чувствовал нотку беспокойства. — Не спится. — тихо ответил я, не оборачиваясь. Он подошёл, сел напротив, на стул для посетителей. В темноте его лица не было видно, только голос — низкий, хриплый. — Знаю. — сказал он. — Письмо получил. Я вздрогнул. — Откуда? — А я тебе говорил, Коля. Ты забываешь. Я такое вижу. И не только глазами. Ты весь день ходил сам не свой. Я и понял — стряслось что-то. А потом... — он помедлил. — ...потом увидел. Обрывки. Бумагу. Почерк. Перед глазами всплыло, как тебя сейчас вижу. — показал он на свои глаза рукой и невесело улыбнулся. — Ты... видел, что там написано? — спросил я и наконец посмотрел ему в глаза. — Достаточно. — ответил он. — Он тебя вызывает. В гостиницу. Одного. — Да. — подтвердил я и скрестил руки на столе. — И ты поедешь? — хмуро спросил он меня. — Поеду. — твёрдо сказал я, и тоже нахмурился немного с его взгляда. Григорий молчал долго. Потом вздохнул, тяжело, по-стариковски. — Глупый ты, Никола. Он тебя там... не знаю, что задумал. Но добра не жди. Это я тебе гарантирую. — Я знаю. Но если не поеду — будет хуже. — огрызнулся я. — Хуже уже некуда. — буркнул Григорий. — Ладно. Делай как знаешь. Но я буду рядом. — Нет! Он просил только меня прийти! — возразил я и встал, уперев ладони в стол. — А ты меня не увидишь. И он не увидит. Я умею быть незаметным, когда нужно. Он и не поймёт, что я там. — гнул свою линию Гриша. Я пробежал глазами быстро по его глазам и хотел возразить, но он поднял руку. — Не спорь, царь. Я тебя одного не пущу. Решено. Я опустил голову и зажмурился. Зубы обнажились. Потом поднял и кивнул. Не было сил спорить.

***

Наутро я сказал, что совещание с министрами, на обед не ждать. Адъютант кивнул. Девочкам сказала Ольга — Григорий подошёл к ней в коридоре, негромко, чтобы никто не слышал: — У Государя нынче дела. Весь вечер будет занят. Ты уж скажи сёстрам. И матушке передай — чтоб не ждала его к ужину. — в своей спокойной манере сказал он. Ольга посмотрела на него, будто хотела спросить, но сдержалась. Только кинула взгляд куда-то в сторону моей комнаты и кивнула. — Хорошо, Григорий Ефимович. Передам. — Вот и ладно. — Григорий повернулся и ушёл. Анастасия, которая случайно оказалась рядом, хотела что-то спросить, но Ольга её перебила: — У папы дела, Настя. Не приставай.

***

Гостиница «Националь» встретила меня полумраком холла и запахом табака. Швейцар узнал, хотел услужить, но я отстранился, сказал, что сам. Поднялся по лестнице. Коридор был длинный, с ковровой дорожкой, которая глушила шаги. Свет горел не везде — экономили, как я решил. Я стал идти вперёд. Двери одинаковые. Номера 26, 28, 30, 32, 34 — были слева. Номер 37 — в конце, справа. Я дошёл, остановился. Сердце колотилось, но я держал лицо. Император не должен показывать страх. Особенно перед таким, как Юсупов. Я поднял кулак и постучал. Дверь открылась почти сразу. Феликс стоял на пороге - в безупречном костюме, с лёгкой улыбкой на тонких губах. Я всегда её ненавидел. Он всем своим видом ставил себя всю жизнь выше других. Даже выше меня. — Ваше Величество. — сказал он, кланяясь, но для меня это было плевком. — Вы пунктуальны. Проходите. — он отошёл в сторону с выдвинутой вперёд рукой, приглашая. Я вошёл. Феликс закрыл дверь на ключ. В комнате пахло дорогим табаком и ещё чем-то сладковатым, приторным. — Садитесь. — предложил он, указывая на кресло у стола. — Чай? Кофе? Может, что-то покрепче? У меня есть великолепный виски. — хозяин прошёл к шкафу с алкоголем и взял в руки шотландский Dalmore, 62-летней выдержки. — я его любил, но не собирался принимать ничего с рук этого кровопийцы. — Не нужно. — сказал я, держа осанку прямо, что отлично получалось за все годы обучения военному делу. — Я здесь не для этого. Феликс усмехнулся, и сел напротив. Сложил руки на столе. — Конечно. Как скажете. Я смотрел на него. Он смотрел на меня. — Вы думаете, я ничего не знаю? — Феликс откинулся на спинку кресла, его тонкие пальцы поигрывали золотым портсигаром. — Ваше Величество, вы меня недооцениваете. Я сидел прямо, не откидываясь, и смотрел ему в глаза. Внутри всё дрожало, но я держал лицо. Император не имеет права бояться. Даже когда страшно до ломоты в костях. — Вы ничего не знаете, князь. — сказал я ровно. — Вы строите догадки на том, чего не можете доказать. И никогда не сможете. Он усмехнулся, достал папиросу, закурил. Пустил дым в потолок. — Не могу доказать? — переспросил он с вызовом. — У меня есть свидетель. Человек, который видит души. Он подтвердил, что Вы — не тот, за кого себя выдаёте. — Шарлатан. — отрезал я, хотя начал испытывать страх. — Таких, как он, в Москве десятки. Они за деньги скажут всё, что угодно. Даже то, что Луна сделана из зелёного сыра. Феликс усмехнулся, но в глазах у него мелькнуло сомнение. Я заметил. И продолжил: — Вы пришли ко мне тогда с бумагами, князь. С письмами, дневниками, вырезками. И что в них? Слухи, сплетни, домыслы. Ни одного доказательства. Ни одной зацепки, которую можно было бы предъявить. Вы — охотник без ружья. — А вы — царь без короны. — парировал Феликс. — Но корона-то на Вас. И народ верит. А если узнает правду? — Какую правду? — я поддался вперёд. — Что приёмный сын императрицы похож на покойного Государя? Это не правда, это случайность. Генетика. Мало ли похожих людей на свете? Георг V тоже был копией Николая II и ничего. — Вы говорите как адвокат. — усмехнулся Феликс, и в этой улыбке не было ничего хорошего. — Я говорю как человек, которому надоели Ваши игры. — жёстко ответил я. — Вы не знаете, кто я. Не знаете, откуда я взялся. Не знаете, что у меня в душе. И никогда не узнаете. Потому что там — только моя семья. И Господь. Феликс погасил папиросу, посмотрел на меня долго, пристально. — А если я скажу императрице? — спросил он. — Вашей матери? Что её сын — не тот, за кого себя выдаёт? — Скажете — и она поднимет Вас на смех. — ответил я, хотя внутри всё оборвалось. — Она знает меня с младенчества. Она растила меня. Она любит меня. А Вас она ненавидит. — За что? — удивился Феликс. — За то, что Вы сделали с её семьёй. За сплетни. За грязь. За то, что пытались убить человека, который помогал её сыну. Это она мне рассказывала. Не я выдумал. — сквозь зубы сказал я. Феликс побледнел. Я видел - задел. Попал в больное место. — Вы блефуете. — сказал он, но голос его дрогнул. — Проверьте. — продолжал пепелить его взглядом я. — Пойдите к ней. Расскажите. Посмотрим, кто из нас останется в дураках. Он молчал. Я молчал тоже. Часы на стене тикали, отсчитывая время. — Чего Вы хотите, князь? — спросил я наконец. — Денег? Власти? Места при дворе? Говорите прямо, я не люблю долгих бессмысленных дискуссий. Феликс усмехнулся, покачал головой. — Бессмысленных дискуссий... Ххахахахаха. Я хочу, чтобы Вы убрали Распутина. — сказал он, отсмеявшись. — Чтобы он не появлялся в Кремле. Чтобы не влиял на Вас и Вашу мать. Чтобы его имя даже не упоминалось при дворе. Тогда я забуду всё, что знаю. И Вы с Вашей семейкой будете жить спокойно. Я смотрел на него. На его острые скулы, впалые щёки, тонкие губы. Он был красив — той старомодной аристократической красотой, которая нравилась дамам в прошлом веке. Но внутри — пустота и неимоверная жестокость. Григорий не врал. — Григорий Ефимович останется. — сказал я, больше не желая продолжать этот разговор. — Это не обсуждается. — Тогда я расскажу всё. — пригрозил Феликс. — Рассказывайте. — пожал я плечами, хотя сердце заколотилось быстрее. — Только учтите, князь: если Вы хоть пальцем тронете мою семью, я сделаю так, что Вы пожалеете о своём рождении. У меня есть возможности, о которых Вы даже не догадываетесь. Феликс сжал подлокотники. Побелел. Я видел: он понял, что я не блефую. Что за мной — сила, власть и люди, которые готовы на всё ради меня. — Вы пожалеете. — прошептал он. — Уже жалею. — сказал я, поднимаясь. — Жалею, что потратил на Вас время. Прощайте, князь. Надеюсь, больше не увидимся. Я повернулся и пошёл к двери. Шаги мои гулко отдавались от паркета. Сзади слышалось тяжёлое дыхание Феликса. — Вы ещё вернётесь! — крикнул он мне в спину. — Вы все вернётесь! Я не ответил. Не обернулся. Только взялся за ручку двери, чтобы отпереть замок, и в этот момент он накинулся на меня. Я не услышал его шагов - ковёр глушил звук. Только почувствовал, как тяжёлое тело врезалось мне в спину, сбивая с ног. Я ударился щекой в дверь, а потом он повалил меня на пол, и я ударился вдобавок подбородком о паркет — искры из глаз и резкая боль в челюсти. Я прикусил язык до крови. Рот наполнился железным вкусом. — Ыавааа... — замычал болезненно я, выбиваясь из его хватки. — Ты! — рычал Феликс, наваливаясь сверху, прижимая меня к полу и обездвиживая. — Ты думал, я отпущу тебя?! Думал, я сдамся?! Он схватил меня за волосы, рванул вверх, потом с силой ударил головой об пол. Я почувствовал, как из головы выдрался клок волос. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли круги. Я попытался вывернуться — не получилось: он был сильнее, тяжелее, и злость делала его зверем. Я повернул голову на сколько смог, дёрнулся, перекатился набок, сумел подмять ногу под себя. Ударил его коленом в живот. Он охнул, согнулся, но не отпустил, только вцепился в мою левую руку, выкручивая её под неестественным углом. — Я тебя знаю! — шипел он мне прямо в ухо, обдавая горячим, табачным дыханием. — Я знаю, кто ты! Мёртвый царь! Николай! Сустав хрустнул. Я закричал от боли. Дикая, огненная, вспышка взорвалась в локте, побежала к плечу. Я ударил правой рукой, куда пришлось. Попал в челюсть. Феликс сплюнул кровь и снова навалился. Я хрипел, ловил ртом воздух, пытался вывернуться, достать его, но он держал мёртвой хваткой. Пальцы его уже сжимали моё горло. — Я убью тебя! — орал он. Лицо его было багровым от напряжения и силы, которую он прикладывал ко мне. — Здесь! Сейчас! Он сдавил мою шею ещё сильнее. Воздух перестал поступать. Я захрипел, задёргал ногами, пытаясь оттолкнуть его, ударить в пах, куда угодно. Он только сильнее сжимал пальцы. Перед глазами поплыла темнота. Я вспомнил Григория. Он где-то там, в коридоре. Он обещал быть рядом. Но я не хотел, чтобы он вмешивался. Не хотел, чтобы он пострадал из-за меня. Он — единственный, кто знал правду от и до. Я что есть силы врезал Феликсу в лицо лбом. Он пошатнулся, хватка ослабла. Я выдохнул — жалкий, всхлипывающий звук. Дёрнулся, перекатился, вскочил на колени, а затем на ноги. Он — следом. Схватил меня за воротник, рванул. Пуговицы разлетелись, я отступил на шаг, споткнулся об угол ковра — и снова упал. Он набросился сверху, но я уже ждал. Ударил его кулаком в глаз. Он взвыл. Я ударил ещё раз. В нос. Хруст. Кость поддалась, кровь хлынула ручьём. — АХ ТЫ ТВАРЬ! — заорал он, хватаясь за разбитый нос. Я оттолкнул его, вскочил, бросился к двери. Уже взялся за ручку, уже почти отпёр замок, когда услышал сзади щелчок. Знакомый. Смертельный. Я обернулся. Феликс стоял на коленях. В руке — револьвер. Чёрное дуло смотрело мне прямо в ногу. — Не надо... — выдохнул я. Он выстрелил. Пуля вошла в левую сторону бедра — резко, горячо, с противным, мокрым звуком. Я вскрикнул. Не смог сдержаться. Крик вырвался сам — громкий, надрывный. Нога подогнулась, похоже, была задета мышца. Я рухнул на паркет, схватился за рану и ладонь в миг оказалась в крови. Пальцы сразу стали мокрыми. Кровь текла горячая, липкая, заливала брюки, пол, ковёр. Адская боль. Она шла от ноги в стороны, простреливая в нервы к паху, животу, груди, перехватывая дыхание. Я заскрежетал зубами, прижимая руку к ране, пытаясь остановить кровь, но ничего не выходило. Её становилось всё больше. Феликс поднялся. Подошёл медленно, переступая через разбросанные бумаги. Револьвер всё ещё был в его руке. — А теперь, — сказал он угрожающе. — ты меня послушаешь очень внимательно. Я смотрел на него снизу вверх. Он был чудовищем. Не человеком. Ничего святого. Ни жалости. Ни страха. Он наклонился, схватил меня за волосы, заставил смотреть ему в глаза. — Ты подпишешь указ об удалении Распутина. И ты откажешься от реформ, которые задумал. И ты сделаешь меня своим советником. Главным. Если нет — следующая пуля пойдёт в живот. А потом — в голову. И никто не узнает, кто это сделал. Я скажу - самозванец. Грабитель. Случайность. Я молчал. Дышал тяжело, хрипло. В глазах темнело от боли, но я не закрывал их. Смотрел прямо на него. — Ты не посмеешь. — выдохнул я. — Я уже посмел. — ответил он и пнул меня по раненой ноге. Я заорал. Дико, нечеловечески. В ушах зазвенело, в глазах поплыли кровавые круги. Феликс опять нацелил на меня перезаряженный револьвер. — Не надо. — выдохнул я. Голос хриплый, надрывный, слабый. — Прошу... Феликс... Он усмехнулся. Кровь текла по его подбородку, капала на белоснежную рубашку. — Просишь? — переспросил он. Пальцы его лежали на спусковом крючке, не спеша, играя. На лице играла весёлая улыбка. — Жалко смотреть, Ваше Величество. — Феликс... — начал я, но он жёстко перебил: — Слишком поздно. Я не успел увидеть пулю. Только почувствовал, как что-то горячее, острое, неумолимое вошло в живот. Чуть выше пупка, с правой стороны. Я не закричал — не хватило воздуха. Только выдохнул — глухо, страшно, будто из лёгких выбили всё разом. Изо рта потекла кровь, капая на брюки и одежду, смешиваясь с пылью. Руками я схватился за живот, пытаясь зажать рану, но пальцы больше прежнего стали мокрыми, скользкими. Кровь текла горячая, липкая, заливала рубашку, брюки, пол. Много крови. Слишком много. Я сжался в комок, лёжа на боку. Дышал ртом, часто, поверхностно. В глазах темнело, перед ними плыли круги. Каждый вдох отдавался в животе новой волной боли. Дикой, жгучей, невыносимой. Феликс подошёл. Остановился надо мной. Посмотрел сверху вниз. Наклонился, вытер окровавленные пальцы о мой рукав. — А теперь слушай меня. И на этот раз действительно очень внимательно. — проговорил он тихо, почти ласково, и стал повторять очень медленно. — Ты подпишешь указ об удалении Распутина. Ты откажешься от реформ. Ты сделаешь меня своим советником. Если нет, то ещё одна пуля пойдёт в грудь. Не надо себя истязать. — он ласково мне улыбнулся и я увидел, как он сразу же сжал зубы. Я лежал, зажимая живот. Сил не было даже на то, чтобы говорить. — Ты слышишь? — Феликс вновь пнул меня по раненой ноге. Не сильно, просто чтобы привлечь внимание. — Или мне повторить? Я всхлипнул. Не от страха — от боли и бессилия. Из глаз потекли слёзы. Я не мог их сдержать. Слабое тело предавало меня. Мне было очень больно, как тогда, в подвале. — Я... я не могу... — прохрипел я, пытаюсь держаться в сознании. — Сейчас... не могу... — Сможешь. — сказал Феликс. — Я подожду. Он достал платок, вытер лицо. Отошёл к столу, налил себе коньяку, выпил. Смотрел на меня, как на подопытное животное. Ждал. Я лежал на полу и понимал — он никуда не уйдёт. Никто не придёт. Григорий далеко. И никто не знает, где я. Мир медленно гас. Боль становилась то острой, то тупой, но не уходила. Я проваливался в темноту, потом выныривал. Слышал его шаги, звон бокала, тихий смех. — Ты слабый. — сказал он. — Всегда таким был. В той жизни — слабый император. В этой — слабый мальчишка. Ничего не изменилось. Я не отвечал. Не мог. Надо просто продержаться. — Но ты должен подписать. — продолжал он, будто говорил о погоде. — Иначе я убью тебя. Не сразу. Медленно. С наслаждением. Ты даже не представляешь, на что я способен. Моё сознание то возвращалось, то уплывало, но каждый раз боль в животе возвращала меня обратно. Я лежал на боку, поджав колени к груди, сжимая рану руками. Пальцы слиплись от крови. Рубашка промокла насквозь и прилипла к телу. Феликс ходил по комнате. Я слышал его шаги — то близко, то далеко. Иногда он останавливался, смотрел на меня, пил коньяк, курил. Не говорил ничего. Ждал. Я думал о них. О девочках. Об Аликс. О Григории. О том, что они ждут меня дома. Что я обещал вернуться. Что не могу умереть здесь, на паркете гостиницы, под ногами у этого человека. Сил не было. Но я должен был попробовать. Я разжал руки, отлепил их от живота. Кровь потекла сильнее, но я уже не чувствовал — онемело всё. Опёрся на здоровую левую руку, потом на колено. Голова закружилась, перед глазами поплыли кровавые пятна. Я замер, дышал ртом, часто, поверхностно, как загнанная лошадь. Потом ещё рывок. Сел. В ушах зашумело, стены качнулись, но я удержался. Сидел на полу, раскинув ноги. Изо рта потекла кровь — тёплая, солёная, стекала по подбородку, капала на разорванную рубашку. Я вытер губы тыльной стороной ладони, посмотрел на неё. Кровь. Своя. Много. Феликс остановился у окна, повернулся ко мне. — Полегчало? — спросил он, не скрывая усмешки. Я не ответил. Посмотрел на дверь. Ручка блестела в нескольких метрах от меня. — Не дойдёшь. — сказал он, будто прочитал мои мысли. Я начал ползти. Опирался на левую руку - правая, вывихнутая, висела плетью, отзывалась глухой болью при каждом движении. Ноги волочились следом, левая нога раненая в бедро, не слушалась. Живот горел огнём, каждый сантиметр паркета давался через «не могу». Я сжимал зубы, не кричал. Только дышал — хрипло, тяжело, со свистом. — Ты смешон. — сказал Феликс за моей спиной. — Ты правда думаешь, что я отпущу тебя? Я не останавливался. Колено, локоть, колено, локоть. Пол был холодный, мокрый от моей крови. Она оставалась на паркете за мной - тёмная, липкая дорожка. — Смотрите, император Всероссийский ползёт. — усмехнулся он. — Куда? Всё равно подохнешь, что спешить? — его это всё забавляло. Я дополз до двери не обращая внимание на его издевательства. Протянул руку. Пальцы коснулись медной ручки. — Открой. — прошептал я себе, но голоса не было, только хрип. — Открой... Я напряг руку, начал приподниматься, чтобы повернуть замок. И тогда грохнул выстрел. Я не успел понять, что произошло. Только что-то горячее, острое вонзилось в левую руку — кисть разорвало, пальцы разжались сами собой. Я откинулся назад, прижал руку к груди, закричал — коротко, с надрывом. Кровь — новая, свежая, хлынула из раны, заливала предплечье, капала на паркет. — Я же сказал. — спокойно сказал Феликс. — Не советую. Он подошёл, встал надо мной, посмотрел сверху вниз. Ручка двери была в сантиметре от моей головы, но я не мог до неё дотянуться. Не мог даже пошевелиться. — Ты даже не император. — сказал он бесчувственно. — Мне тебя жалко. Он наступил на мою раненую руку. Я заорал — дико, нечеловечески, выгнулся дугой, вцепился другой рукой в его ботинок, пытаясь оттолкнуть. Но он лишь сильнее надавил. — Проси. — сказал он жёстко. — Проси пощады. — Пусти... — выдохнул я, задыхаясь от боли. — Пусти... Ирод... — Проси. — сквозь зубы процедил он. Я молчал. Только дышал и чувствовал, как кости хрустят под его подошвой. — Гордый? — он усмехнулся. — Что ж. Ничего. Я сломаю. — он снял ногу, отошёл на шаг. Я свернулся калачиком, не в силах двигаться. Три раны: в животе, в ноге, в руке, другая рука вывернута. Кровь текла, стучала в висках, в глазах темнело. — Ты подпишешь. — сказал Феликс. — Завтра. Или послезавтра. Но ты подпишешь. А пока... лежи. Думай. Я добрый сегодня. Я закрыл глаза. Но он не ушёл. Я слышал его шаги. Они приближались. Остановились рядом. Потом скрипнул стул — он сел передо мной. Я чувствовал его дыхание на своём лице — табачное, горячее, с запахом коньяка. — Ты ещё жив? — спросил он устало. — Смотри на меня. Я не открыл глаз. Не мог. Он схватил меня за подбородок, сжал пальцы, заставил повернуть голову. — Открой глаза. Я сказал. — властно сказал он мне. Я открыл. Сквозь пелену увидел его лицо - разбитое, в крови, с чёрными, пустыми глазами. — Ты ничтожество. — сказал он тихо, заставляя меня смотреть в глаза. — Всегда им был. Император? Какой из тебя император? — он рассмеялся. — Тряпка. Слабое, жалкое подобие... Он продолжал говорить, но я не слышал слов. Только ненависть, которая лилась из него. И тогда я плюнул ему в лицо. Не сильно. Просто не выдержал такого жестокого отношения. Крови во рту было больше, чем слюны, но я собрал остатки сил и выплюнул ему прямо в глаза. По крайней мере, я туда целился. Лёжа было очень тяжело. Кровавый, липкий плевок попал на щеку, на губы, на разбитый нос. Феликс замер. Потом медленно вытер лицо рукавом. — Зря. — сказал он, и в глазах его я увидел садистскую жестокость. — Очень зря, урод. Он навалился на меня. Схватил за горло опять. Пальцы - холодные, железные, сжались на шее мёртвой хваткой. Воздух кончился сразу. Я захрипел, забился под ним, но сил не было. Совсем. Чужое тяжёлое тело придавливало меня к полу. В глазах потемнело. В ушах зашумело сильнее. Я слышал только его дыхание — ровное, спокойное, и свои хрипы, которые с каждой секундой становились тише. Сознание уплывало. Я уже не чувствовал боли в животе, в руке, в ноге. Ничего. Только давление на горле и понимание: сейчас. Ещё немного — всё. Конец. Уже как-то стало всё равно на дальнейшее России. Стало как-то не важно. Далёко. Но в этот момент дверь выбили. Древесина треснула, петли хрустнули, дверь отлетела и ударилась о стену. Я увидел его. Взъерошенного, с перекошенным от ярости лицом. Григорий. — Коля! — закричал он и сразу увидел все ужасы этой комнаты. Феликс обернулся. Не успел вскочить — Григорий налетел на него. Схватил за воротник, оторвал от меня. Тот отлетел в сторону и ударился о стену, но удержался на ногах. Выхватил револьвер. — Стой! — крикнул Юсупов. Григорий не остановился. Нырнул под руку, ударил Феликса в корпус. Револьвер выстрелил — пуля ушла в потолок, посыпалась штукатурка. Я закрыл голову руками. Феликс выронил оружие. Они покатились по полу, круша мебель, сбивая лампы. Я слышал глухие удары, треск одежды, злую ругань. — Гриша... — прошептал я. Но он не слышал. Я начал ползти. Бросил взгляд на дверь. Она была открыта. В коридоре горел свет. Я видел ковровую дорожку, стену. Свобода. Я опёрся на больную правую руку, вскрикнул, подтянул колено. Потом ещё. Ещё. Каждое движение отдавалось в животе ужасной болью. Изо рта снова потекла кровь, я вытирал её плечом, не останавливаясь. Сзади слышалась возня. Крики. Удары. Потом звон стекла, треск дерева. Я не оглядывался. Не мог. Только полз. След кровавый тянулся за мной. До коридора оставалось всего ничего. Я уже чувствовал холодный воздух из коридора, тянуло сквозняком. — Коля! — крикнул Григорий откуда-то из темноты. — Ползи! Я догоню! Я сжал зубы. Полз. Встать не мог — толку. Только ползти, отталкиваясь одной рукой, подтягивая колени, волоча за собой ноги. Я выполз в коридор. Свет ударил в глаза, я зажмурил их, но потом открыл. Ковровая дорожка была мягкой, но колени болели так, что хотелось кричать. Но я не кричал. Только полз. Дальше. К выходу. К жизни. Где-то там, за дверью, продолжалась драка. Я оглянулся. В щели увидел две тени, которые метались по комнате, сшибая мебель. — Гриша... — позвал я тихо. Он снова не отозвался. Но я знал — он справится. Он сильный. Он не тот, кого можно победить. А я — слабый. Всегда был слабым. Единственное, что мне надо, так это выжить. Григорий вылетел из комнаты. Быстро, тяжело дыша, лицо багровое, губа разбита, кровь на рукаве — чужая. В руке ключ. Металлический. С гравировкой логотипа гостиницы. Видимо, выхватил у того из кармана, пока валялись по полу. — Гриш... — прохрипел я и завалился на бок, застонав. Глаза зажмурил. — Молчи, царь. — отрывисто сказал он, не глядя. Григорий захлопнул дверь, вставил ключ в замочную скважину, повернул два раза. С той стороны донёсся глухой, злой удар — Феликс бил в дверь кулаком. Ногой. Пытался выбить плечом. Ещё. Ещё. Потом всё стихло. — Запер. — сказал Григорий, вытирая лицо рукавом. — Пусть посидит. Пока не очухается, пока не уймётся... Он повернулся ко мне. В глазах его я увидел такое, чего не видел никогда. Не жалость — что-то другое. Страх. За меня. Он подбежал, наклонился, подхватил меня под спину и под колени. Одним рывком, сильным, но осторожным. Я всё равно вскрикнул. Боль резанула по животу, по рукам, ноге, разом, как ножом. В глазах потемнело, я закусил губу, вцепился в его рубашку развороченной рукой. Кровавые пальцы скользили по ткани. — Терпи, Никол. — сказал он, прижимая меня к груди. — Потерпи, рóдный. Сейчас я тебя вынесу. Сейчас. Погоди маленько. Я закрыл глаза. Он пошёл. Быстро, но плавно, чтобы не трясти. Я чувствовал, как бьётся его сердце — гулко, часто, как у загнанного зверя. Он дышал тяжело, но шаг был твёрдым, широким. Каждый его шаг отдавался в моём теле новой волной боли, но я молчал. Только дышал, часто, поверхностно, вцепившись в него. — Гриша. — прошептал я. — Ты... ты как? — Молчи. — повторил он. — Я цел. А ты — должен выжить. Не трать силы попросту. Мы вышли на лестницу. Григорий начал спускаться, держа меня крепко. Я сжимал зубы, стараясь не кричать. Изо рта снова потекла кровь, я вытирал её о своё же плечо, о его рубашку. Не стыдно. Не до стыда. — Кто это сделал?! — спросила какая-то женщина на площадке второго этажа. Лицо её выражало ужас. — Господи, кто это сделал?! — Уйдите! — рыкнул Григорий. — Не стойте на пути! Она отшатнулась. Внизу, в холле, загорелся свет. Швейцар, горничная, какой-то офицер в штатском - они смотрели на нас, раскрыв рты. — Машину! — крикнул Григорий. — Быстро! Государя ранили! Засуетились. Кто-то побежал за дверь. Кто-то бросился помогать, но Григорий отмахнулся. — Сам. Не надо. Мы вышли на крыльцо. Ночной воздух ударил в лицо - холодный, сырой, обжигающий. Я вдохнул — и закашлялся. Кровь брызнула изо рта, Григорий вытер её своим рукавом, не опуская меня. — Сейчас, Никола. Сейчас. Подъехала машина. Григорий открыл дверь, осторожно усадил меня на заднее сиденье, сам сел рядом. — В Кремль! — сказал шофёру повышенным тоном. — Быстро! И не оглядывайся! Машина рванула с места. Я откинулся на спинку, закрыл глаза. Всё тело болело, пульсировало, горело. Но я был жив. Я дышал. Я слышал его голос: — Держись, Коля. Мы почти дома. Я кивнул. Не открывая глаз. — Гриш. — прошептал я. — А он... он... не догонит? — Не догонит. — твёрдо сказал Григорий. — Я его запер. До утра. А к утру... к утру мы что-нибудь придумаем. Машина летела по ночной Москве. Григорий держал меня, прижимал к себе, не давая завалиться на бок. Я чувствовал, как он дрожит — огромный, сильный, всегда спокойный, а сейчас дрожит. Хотя, может, просто из-за неровной дороги. — Гриш. — прошептал я. — Гриш, я... я умираю... Мне плохо... — Молчи. — сказал он, и голос его был как кнут. — Не смей. Я кашлянул — кровь брызнула на его рубашку, на мою грудь. Всё тело горело, пульсировало, но самое страшное было там, в животе, где пуля застряла где-то глубоко, и каждое движение напоминало о себе. — Ты... не... успеешь. — выдохнул я. — До Кремля... не успеешь... — Замолчи! — рявкнул он так, что шофёр вздрогнул и чуть не вильнул. Я же сильно вздрогнул и застонал от судороги, но голос мой потонул в его словах. — Замолчи, слышишь?! Он резко повернул меня к себе лицом, уложил на сиденья получше. Положил руки мне на живот. Голые, горячие ладони легли на окровавленную ткань, на дыру, откуда всё ещё сочилась кровь. — Гриша, что ты... — начал я. — Молчи. — сказал он. И закрыл глаза. Я хотел сказать что-то ещё, но не смог. Странная тяжесть разлилась по телу — не боль, не страх, что-то другое. Меня как будто придавило к сиденью, и я не мог пошевелиться. Только смотреть на его лицо — сосредоточенное, напряжённое, с капельками пота на лбу. Он зашевелил губами. Сначала я не понял — думал, шепчет что-то. Потом услышал. — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного... — тихо, но отчётливо. — Господи, спаси и сохрани раба Твоего Николая... Избавь от смерти, от муки, от крови... Забери боль, заживи рану... Он повторял эти слова снова и снова, и в такт им его ладони на моём животе становились всё горячее. Сначала просто тёплые, потом обжигающие, как будто он приложил к животу раскалённый камень. — Гриша. — прохрипел я, закатывая глаза. — Мне больно... — Замолчи. — приказал он, не открывая глаз. — Не мешай. Я замолчал. Потому что вдруг понял — боль уходит. Не сразу, не резко, а так, будто кто-то выкручивает её из меня, вытягивает, растворяет. Живот перестал гореть. Я смотрел на свою рубашку. Кровь перестала течь. Ткань темнела, подсыхала. А под ней, под его ладонями, происходило что-то необъяснимое. Пуля выходила. Я чувствовал это. Сквозь онемевшую плоть, сквозь странное, непривычное тепло — она двигалась. Медленно, миллиметр за миллиметром, поднималась из глубины наружу. Где-то внутри что-то щёлкало, смещалось, затягивалось. Я не видел, но знал — рана заживает. Кожа срастается. Мышцы возвращаются на место. Я чувствовал это. И не было боли. Совсем. Только это странное, пугающее своей неестественностью движение. Было даже немного щекотно. — Гриша... — прошептал я. — Что ты... делаешь? Он не ответил. Только сильнее надавил ладонями. Его лицо стало белым — белее моей рубашки, белее простыни. Губы шевелились, но я уже не разбирал слов. Слёзы текли из закрытых глаз, смешиваясь с потом. На его рубахе, на моей груди, на сиденье - всюду была кровь. Но из раны на животе — нет. — Пуля. — сказал я. Язык не слушался, но я смог. — Она... — Выходит. — закончил он хрипло. — Не мешай. Я затих. Секунды тянулись как часы. Я смотрел в потолок машины, на темноту за окном, на его руки, лежащие на мне. Тепло разливалось по телу, забирало остатки страха, остатки боли. Мне было не больно. Совсем не больно. Щёлкнуло внутри совсем чуть-чуть. Пуля выпала. Я не слышал, как она стукнулась о сиденье — но почувствовал, как её не стало. Пустота на месте раны. И тишина. Григорий убрал руки. Открыл глаза. Они были красными, опухшими, смотреть на них было больно. — Всё. — сказал он. — Вышла. Я посмотрел на живот. Рубаха была порвана, в крови. Но под дырой — розовая, свежая кожа. Без шрама. Без рубца. Как будто ничего не было. Григорий сидел, откинувшись на спинку, тяжело дышал, но не отдыхал. Я видел - он собирается с силами. — Гриш. — позвал я. — Всё же... — я откашлялся. — ...всё уже? Он открыл глаза. Посмотрел на меня. Устало, но твёрдо. — Нет, Коля. Не всё. Он подвинулся ближе, взял мою левую руку — ту, которую Феликс выкручивал, пока сустав не хрустнул. Я поморщился от ожидания боли, но он уже положил ладонь на локоть, на то место, где кость выскочила из сустава. — Терпи. — сказал он. Я закусил губу. Он закрыл глаза. Зашептал — те же слова, ту же молитву. Я чувствовал, как под его ладонью что-то происходит — кость двигается, встаёт на место, сустав защёлкивается. Боль — острая, короткая — и сразу уходит. Рука перестаёт висеть плетью. Пальцы шевелятся. Локоть сгибается. — Готово. — сказал он, вытирая пот со лба. — Гриша... — прошептал я. — Молчи. — прервал он. — Не всё. Тебя вона как уделали. Поэтому, молчи. Он пересел на другую сторону, взял мою руку. Ту, в которую Феликс стрелял, когда я пытался открыть дверь. Кисть была разорвана — я даже не смотрел на неё, боялся. Из правого лаза покатилась слеза. Григорий осторожно разжал мои пальцы, положил ладонь на тыльную сторону. Я зажмурился. Он начал молиться снова. Я чувствовал, как под его руками кожа затягивается, как пуля, застрявшая где-то между костей, двигается назад, к выходу. Мне было не больно. Странно — да. Страшно — немного. Григорий удивительный человек. Щёлкнуло. Пуля выпала на сиденье, покатилась, стукнулась о дверцу. Григорий поднял её, посмотрел на свет, выбросил в окно. — Со второй разобрались. — сказал он. — Теперь, теперь. Что тут у тебя ещё... — он стал бегло меня осматривать взглядом. — Во. Нога. Давай сюды. Он передвинулся, опустился на колени передо мной на полу машины. Поднял штанину. Я не видел рану - только чувствовал, как Григорий касается её пальцами. Осторожно, почти нежно. — М-м-м-м... Здесь пуля застряла... В мышце... Неглубоко. — сказал он закрытыми глазами. — Щяс достанем. Он положил обе руки мне на бедро. Я смотрел на его лицо - бледное, усталое, с капельками пота на лбу. Глаза закрыты. Губы опять шевелятся. Он опять стал молиться. Тепло разлилось по ноге. Пуля двинулась — я чувствовал её путь под кожей, но без боли. Только давление, только странное, чужое присутствие. Она выходила медленно, не так быстро, как из живота. Григорий напрягся, надавил сильнее. Я закусил губу, но стерпел. Боль ушла. Пуля выпала на пол. Григорий поднял её, бросил следом за первой. — Всё. — сказал он, откидываясь на сиденье. Он был очень бледен. Руки конкретно трясслись. Под глазами залегли чёрные тени. — Что ещё у тебя? — он был уже никакой и говорил заплетавшимся языком, как пьяный. — Живот..., рука..., нога... У тебя левая рука... А, сделал... — Гриш. — позвал я обеспокоенно. — Ты как? — Живой. — ответил он. — Отдохну маленько. Он закрыл глаза. Я смотрел на него и боялся пошевелиться. Боялся, что он сейчас упадёт, потеряет сознание. Что он сделал что-то такое, за что придётся платить. — Гриша. — снова позвал я. — Ты слышишь меня? — Слышу. — не открывая глаз. — Не помру... Не боись. Я поверил. Откинулся на спинку, посмотрел на свои руки. Левая сгибалась. Правая — тоже. Живот не болел. Нога — не болела. Только слабость разливалась по телу, как после долгой, изнурительной болезни. — Как ты это делаешь? — спросил я тихо, смотря на его мокрое от пота лицо. — Не знаю. — ответил он, отдышавшись. — Просто делаю... Бог помогает... Я ж не просил у него... Говорил те давно... Не просил у него ничё... Я хотел спросить ещё, но не стал. Не время. Он устал. Очень. Я устал. — Скоро Кремль. — сказал шофёр. Григорий открыл глаза, посмотрел на меня. — Поспи, Государь. Поспи. Я улыбнулся ему устало и закрыл глаза.

***

— Коля. — сказал Григорий, когда мы уже шли по коридору Кремля, опираясь друг на друга. — Ты никому не говори, что я тебя так... вылечил. Девочкам - можно. Они знают. Но не в подробностях, лады? Девочки, всё таки... Сам понимаешь. — я кивнул. — А матушке... матушке не говори вообще. Она ругать меня будет. Я удивился. — Ругать? За то, что спас? Э-э... Но ведь... — он перебил меня. — За то, что не доглядел. — ответил он. — За то, что допустил, чтоб ты туда поехал. За то, что не уберёг в первый раз. Она стара, Никола. Она за всех нас переживает. Пожалей жену-то, а? — Гриш, она тебя не станет ругать... — попытался сказать я, но он не дал договорить. — Станет. — перебил он. — И будет права. Я ж тя одного пустил. Не уследил. Чуть не потерял. Она за тебя любому горло перегрызёт. Даже мне. Уж поверь. Ты должен её знать лучше меня. Я покачал головой. Я вообще был не согласен с ним, но спорить не стал. Вспомнил. Аликс могла быть мягкой с детьми, с девочками, со мной. Но если дело касалось угрозы — она становилась жёсткой. И отчитывала по-свойски, не глядя на чины и звания. — Что ж ты ей скажешь? — спросил я и хрипнул. Нога что-то вильнула. Он выпрямил мне её, слегка ударив своей по сапогу. Я откашлялся. — Где был, что случилось, почему ранили? — Скажу, что была стычка. Что напали. Что я успел. И что ты жив. Остальное — не её дело. — отрезал Гриша. — А про письмо? Про встречу? — спросил я. — А про письмо и встречу — молчок. — сказал Григорий. — Скажем, поехал по делу. Срочному. Государственному. Тут должна поверить. И нападение - случайность. Бандиты. Грабёж. Я усмехнулся. — Она не поверит. — По-о-ове-е-ерит. — протянул он. — Захочет поверить. Иногда люди верят в то, во что им легче верить. А правда... — он тяжело выдохнул и слегка поудобнее перехватил меня за плечи. — ...правда тяжела. Не всем она по силам. Мы подошли к двери моей спальни. Григорий открыл дверь. Я снял мундир. Переодел рубашку. Брюки... оставил. Потом сниму, когда он выйдет. Григорий помог мне лечь на кровать, укрыл одеялом. — Завтра утром позовём врача. — сказал он. — Скажем... упал. Руку вывихнул. Ногу повредил. Живот... живот ушиб. Они поверят. Шрамов нет, крови... Помойся, лады. Вот тут есть. — он указал мне на волосы на голове. Я кивнул. — А ты? — спросил я, удобнее умещая голову на подушке. — Ты как вообще? — А я ничего. Поживу. — отмахнулся он. Он потушил свет, вышел. Я слышал его шаги в коридоре - тяжёлые, медленные. Потом скрипнула дверь его комнаты. Потом настаоа тишина. Я лежал в темноте, смотрел в потолок. Тело не болело - только слабость. «Соврать». — подумал я. — «Соврать маме. Соврал девочкам. Соврал всем. Скажу, что упал. Что напали. Что не знаю кто. А правду знать нельзя им. Потому что правда убьёт... А толку? Господи, как же я хочу сказать, как есть...». Я закрыл глаза. Потом открыл. Откинул одеяло. Снял брюки и сложил на стуле. Было тепло, поэтому я лёг в одних трусах и накрылся одеялом. Долго лежать не мог. Опять встал. Пошёл в смежную комнату, в ванну. Быстро помылся, выключил свет и опять лёг, но на этот раз уже не вставая. Я заснул почти сразу глубоким сном.

***

А где-то в другом конце коридора, в своей комнате, Григорий стоял на коленях перед иконой и молился. Шёпотом, чтобы никто не слышал. — Господи, прости нас, грешных. Не дай пропасть. Не дай сгинуть. Дай силы им... и нам... Дай веру. И правду... но пусть она не убьёт. А только спасёт. Аминь. Он перекрестился, встал. Посмотрел на тёмное окно, за которым просыпалась Москва. Новый день. Новая ложь. Новая надежда. — Прости, Александра Фёдоровна. — прошептал он. — Не доглядел. Виноват. Но ты его не ругай. Он и так... и так настрадался. Он лёг на кровать, не раздеваясь. И долго смотрел в потолок, прислушиваясь к тишине. Слушал, как дышит Коля за стеной. Как плачет во сне одна из девочек. «Живы. — подумал он. — Слава Богу, живы. А остальное — приложится».