Боже, царя храни

(От лица Александры Фёдоровны) Ночь выдалась беспокойная. Всё не спалось, всё мерещилось разное. Я ворочалась с боку на бок, прислушивалась к тишине, а она будто насмехалась — густая, тяжёлая, подозрительная. Что-то было не так. Я чувствовала — материнское сердце не обманешь. Встала, накинула халат, вышла в коридор. Тишина. Только часы где-то вдалеке отбивают — два часа ночи... Никто не ходит. Все спят. Ноги сами понесли к его комнате. Не к кабинету — к спальне. Я хотела увидеть его, убедиться, что всё хорошо. Просто сердце ныло, тревожилось, подсказывало - неладно что-то. Надо проверить. Я помнила, что днём он был дома. Обедал с нами, потом выяснилось, что у него совещание с министрами. А вечером его не было. И за ужином не было. Я спросила у девочек, где Коля, а они только плечами пожали — не знаем, мама, наверное, дела. И Григория тоже не было. Я подумала — уехали кто куда или Коля Григория с собой взял. Кто ж их разберёт. Я не спрашивала больше. Не привыкла. Он сам расскажет, если нужно. Взрослый человек. А не расскажет — значит, не время. И вот теперь — вернулся. А я ничего не знаю. Ни где был, ни что случилось? Только сердце чует — неладно. Я тихонько приоткрыла дверь. Комната сразу встретила запахом лавандового мыла. В комнате темно, только месяц в окно глядит, на полу серебряные дорожки разливает. Коля спит очень крепко. Лежит на спине, раскинулся, как в детстве. Одеяло сползло, плечи голые, худые. Стопа ноги торчит из под одеяла. Я подошла, поправила одеяло, подоткнула края — чтобы не мёрз. Холодно ему будет, плечи-то открыты с ногой. Он даже не шевельнулся — спит крепко, глубоко, как убитый. Умаялся, бедный. Волосы его поблёскивают в свете месяца. Мылся перед сном. Прям как мой Ники. Тот тоже постоянно любил гигиенические процедуры проводить. Ему так было комфортнее. «Где же ты был, сынок? — подумала я. — Что с тобой стряслось, милый мой?» Посмотрела на стул у окна. Там мундир через спинку перекинут, рубашка на подлокотнике висит. Взяла её в руки — какая-то липкая, мокрая. Присмотрелась под лунным светом. На груди — разводы бурые, на воротнике — пятна. Кровь. Сердце ёкнуло, в горле пересохло. Я замерла, не в силах отвести взгляд. Кровь. На рубашке моего сына. Пятна — бурые, ржавые, въевшиеся в ткань. Их было много — на груди, на рукавах, на воротнике. Особенно, зияло страшное пятно в области живота. В голове помутилось. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, как комната плывёт перед глазами. Схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Дышать стало трудно — будто что-то сдавило грудь изнутри. «Кровь. — стучало в висках. — Кровь на одежде моего мальчика. Господи, откуда?». Коля был чист, когда я вошла. Умыт, волосы влажные. Значит, он стирал эту кровь с себя. Пытался скрыть. Не хотел, чтобы я видела. А рубашку не успел -- оставил. «Что с ним случилось? Где он был? Кто посмел? Кто поднял руку на моего сына?» — всё крутилось в голове. Перед глазами встала картина — он, мой Николенька, мой мальчик, лежит где-то в грязи, в крови, а рядом... Я не могла додумать. Закрыла глаза, зажмурилась, чтобы прогнать видение. Медленно, дрожащими руками, я положила рубашку на место. Взяла мундир — хотела повесить аккуратно, чтобы не мялся. И тут — хруст. Бумажный. Замерла. Сунула руку во внутренний карман. Пальцы нащупали плотный лист, сложенный в несколько раз. Вытащила. Ступила к окну, штору рукой отодвинула, чтобы луна упала и стала читать. «Ваше Величество. Я знаю, кто Вы. Я знаю, как Вы умерли в подвале Тобольска — один, от пуль с ядом. Я знаю, как именно Вы вернулись. Если Вы не хотите, чтобы Ваша семья и вся Россия узнала правду — встретимся завтра в семь. В гостинице «Националь». Номер 37. Приходите один. Без Распутина и прочих. Иначе — Вам не поздоровится». По почерку я узнала сразу. Феликс. Юсупов. Я перечитала письмо ещё раз. И ещё. Слова не складывались в смысл. «Умер в подвале Тобольска». Какой ещё Тобольск? Я сразу вспомнила моего Ники, который умер в Екатеринбурге. В доме Ипатьева. Мне сказали — при попытке к бегству. Ранен. Скончался в одной из комнат, но нам запрещали входить. Всё тянули, а он не выкарабкался. Я не видела его. Нам не дали даже попрощаться. Только гроб закрытый увидели, когда его хоронили. А здесь — Тобольск. Что за бред? И Коля тут при чём? Зачем Феликс пишет моему сыну о смерти его отца, хоть даже и не приёмного? Они не были знакомы. Какую правду он хочет открыть? И что значит «вернулись»? Я ничего не понимала. В голове была каша. Юсупов всегда был врагом. Всегда ненавидел нашу семью. Всегда плел интриги, распускал слухи. Но чтобы писать такое — бред, безумие? Я посмотрела на Колю. Он спал. Бледный, уставший, с тёмными кругами под глазами. — Что происходит, сынок? — прошептала я. — Зачем ты туда поехал? Что он тебе сказал? Почему ты вернулся в крови? Он не ответил. Конечно, не ответил. Лишь вздрогнул сильно, издал звук, будто всплакнул и повернул голову на подушке. Продолжил спать. Я убрала письмо обратно в карман. Не сейчас. Утром. Когда он проснётся. Я спрошу. Не про то, кто он — это безумие. А про то, куда ездил и почему на его рубашке кровь. Я встала, взяла со стула рубашку. Свернула аккуратно. Утром велю горничной — пусть застирают. Про пятка не буду объяснять. Не надо это. Сама не до конца уверена. Выйдя в коридор, я притворила дверь. Прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. «Тобольск. Подвал. Яд. Вернулся». Что за чушь? Почему Юсупов это написал? И зачем он вообще писал моему сыну? Я ничего не понимала. И от этого непонимания становилось ещё страшнее. Я пошла к себе. Не спать — сяду у окна. Ждать утра. И ответов. Которые, я чувствовала, мне не понравятся. Совсем не понравятся. Я не пошла к себе. Пальцы ходуном ходили, коленки тряслись, хоть я и старалась держаться ровно. В голове не укладывалось произошедшее. Я рпшила, что надо пойти к Григорию Ефимовичу. Распросить. Он точно должен всё знать. Он был с Колей с самого начала. Знал больше, чем говорил. Я это всегда чувствовала, но не лезла, потому что доверяла. Теперь — не могу. Слишком много крови. Слишком много вопросов. Я подошла к его двери, подняла руку. Стукнула. Раз. Второй. Негромко, но настойчиво. Дверь отворилась не сразу. Григорий стоял на пороге - бледный, осунувшийся, под глазами — синие круги, будто неделю не спал. Рубаха на нём мятая, в пятнах — тоже в крови. Я сразу поняла: не его кровь. Колина. Или и не его тоже? — Матушка. Доброй ночицы. Не спится? — сказал он негромко, и голос его был хриплым, усталым. Он отступил на шаг, будто пьяный, хотя таким не был, пропуская. — Проходите-проходите. Только свет не зажигайте. Глаза чё-то болят. Я вошла. В комнате было темно - луна в окно глядела, на полу серебряные дорожки. Пахло травами, ладаном и ещё чем-то горьким, лекарственным. Григорий прошёл к стулу у окна, опустился на него тяжело. Я села на край его кровати — пружины скрипнули. — Вы знаете, зачем я пришла. — сказала я, глядя ему в лицо. Старалась, чтобы голос не дрогнул. — Не делайте вид. Он вздохнул глубоко, всей грудью. Пошевелился, переложил ногу на ногу, потом убрал - неудобно. Почесал бороду. — Да я и не делаю. Догадываюсь, матушка. — ответил он тихо, в пол. — Про рубашку... Про пятна... — И про письмо. — сказала я, и сама удивилась, как резко это прозвучало. Он поднял глаза. Посмотрел на меня долго, пристально. Потом опустил. — И про письмо... значится, тоже знаете. — Я нашла его в кармане мундира. — сказала я и голос дрогнул от волнения. — Коля спал. Я хотела поправить одежду... и нащупала. Григорий молчал. Смотрел в окно, на месяц, что за облака прятался. Пальцами по колену постучал - так, неспешно, будто мысли собирал. — Григорий Ефимович. — я подала голос, и он вздрогнул, но не обернулся. — Что происходит? Почему на одежде моего сына кровь? Где он был? Что с ним случилось? И почему Феликс Юсупов пишет ему о смерти Николая? О Тобольске? О подвале? Что за бред? Григорий вздохнул. Тяжело, по-стариковски. Провёл рукой по лицу, от лба до бороды. — Не бред это, матушка. — сказал он, будто пересиливал себя. Я замерла. — Что? Он повернулся ко мне. В темноте лица не видать, только глаза блестят - чужие, нездешние, глубокие, как колодцы. — Не бред, говорю. — повторил он. — То, что Юсупов этот пишет - правда. Не вся. Но кое-что — сущая правда. — Какая правда? — спросила я. Голос сел, будто кто-то сжал горло. — Какая правда, Григорий Ефимович? Он молчал долго. Так долго, что я уже хотела повторить. Потом заговорил — тихо, с паузами, будто каждое слово через силу выталкивал, а так оно и было. — Коля... он не просто Ваш сын, матушка. Не только приёмный. Он... — Григорий запнулся, потер переносицу. Вздохнул. — Он тот, кого Вы потеряли. Очень давно. Тот, кто умер. И вернулся. Слова не складывались в смысл. Какая-то тяжесть навалилась на плечи, придавила к кровати. Я смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. — Вы хотите сказать... — начала я, и голос мой дрожал, как струна. — Вы хотите сказать, что Коля — это... мой Ники? Григорий не ответил. Только голову опустил. Плечи его поникли, будто он нёс на них непосильную ношу. А потом кивнул. Один раз. Медленно. Я встала. Подошла к окну, схватилась за подоконник, чтобы не упасть. Руки тряслись. Всё тело тряслось. Ноги не держали. — Этого... не может быть. — прошептала я, глядя в даль. — Вы... бредите. Или шутите. Это же... безумие. Такого не бывает. Григорий поднялся со стула. Подошёл ко мне, встал рядом. Не касался - просто стоял. Плечом к плечу. — Не брежу я, матушка. — сказал он твёрдо. — И не шучу. На что мне это? Коля - это Николай Александрович. Ваш муж. Который умер. Которого Вы похоронили. И который... — он запнулся, сглотнул. — ...который вернулся. В другом теле. К Вам. К детям. Я повернулась к нему. Смотрела в глаза, искала ложь, игру, безумие. Не находила. Только правду. Усталую, горькую, невероятную. — Как? — выдохнула я. — Как такое возможно? Григорий отошёл к стене, где висела икона. Снял её, подержал в руках, немного потряс, взвешивая, потом поставил на место. Перекрестился. — Я просил, матушка. — сказал он, не оборачиваясь. — Он сам просил. Очень просил — остаться. Рядышком. Не уходить насовсем. Ему было очень плохо. Вы даже не представляете, на сколько. Сердце рвалось. — И Вы... Вы сделали это? — спросила я, подходя ближе. — Вы вернули его? — Как видите, но не я. — Григорий покачал головой. — Господь. Я только помог. Как умел. Я смотрела на его спину - широкую, ссутуленную. На руки, что свисали вдоль тела - большие, грубые, мозолистые. Те самые руки, которые держали меня, когда я плакала. Которые лечили Алексея. Которые сейчас дрожали — едва заметно, но я видела. — Почему Вы не сказали мне? — спросила я. Голос мой сорвался, и я не стала его сдерживать. — Все эти годы... почему Вы молчали? Григорий повернулся. Взглянул на меня - устало. — А зачем, матушка? — спросил он. — Чтоб Вы мучились? Чтоб думали - муж жив, а притворяется? Чтоб не спали ночами, гадали, верить ли? — он подошёл ближе, взял меня за руку. — Вы и так настрадались. Я не хотел добавлять Вам боли. Он не хотел. Мы оба... мы решили, что так будет лучше. Что Вы примете его просто как сына. Как дар. Чтоб не ломать Вас. — Вы боялись, что я сломаюсь? — спросила я. — Боялся. — просто ответил он. — И не ошибся, видать. Вы и так еле держитесь. А тут — такое. Любой бы рехнулся. Я закрыла глаза. Прислонилась к стене, чувствуя, как холод штукатурки пробирает сквозь халат. — А сегодня? — спросила я. — Что случилось сегодня? Почему он вернулся в крови? Григорий отпустил мою руку. Отошёл, сел на кровать, ноги слегка раздвинул в стороны, по-деревенски. Потёр лицо ладонями. — Юсупов его вызвал. — сказал он глухо. — В гостиницу эту проклятую. Письмом тем самым. И Коля поехал. Не мог не поехать. Боялся, что если не поедет — тот сам это сделает. — И что там было? — я открыла глаза, готовясь слушать самое ужасное. Григорий помолчал. Потом выдохнул: — Я не буду всё слишком подробно говорить. Не надобно это... — он замолчал, подбирая слова. — ...Драка была, матушка. Стрельба. Феликс его ранил очень сильно. Руку поломал, другую руку разорвало от пули. Там, что?... — он нахмурился, вспоминая. — Сухожилия... Бедро прострелил, живот тоже... — он увидел, как я побледнела, и быстро добавил: — Но я успел. Я прибежал, вылечил его. В машине, пока ехали сюды. Он теперь цел. Не волнуйтесь. Всё хорошо. — Как вылечили? — прошептала я, не отходя от шока. — А так. — ответил он. — Как умею. Помолился, да раны и заживать на глазах стали. Бог услышал. Калекой он не станет. Я смотрела на него и верила. Потому что не могла не верить. Потому что сердце — оно всегда знало. Все эти годы. Каждый раз, когда Коля смотрел на меня. Когда молчал. Когда улыбался. Когда брал за руку — осторожно, почтительно, как муж жену. Я чувствовала. Боялась себе признаться. Но чувствовала. — Григорий Ефимович. — я села рядом с ним, взяла его за руку. Она была холодной, дрожала. — Расскажите мне всё. Всё, что знаете. Прошу. Он посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул. — О-о-ох, не простит мне это Государь... — сказал он и вздохнул тяжело. — Ладно. Только Вы не перебивайте. И не плачьте. Потом поплачете. А сейчас слушайте, раз решили. Я кивнула. Сжала его руку. Григорий вздохнул. Глубоко, всей грудью, будто собирался нырять в ледяную воду. Он ещё колебался. Отпустил мою руку, поднялся, прошёлся по комнате. Остановился у окна, побарабанил пальцами по подоконнику. Потом повернулся ко мне. — Ладно-ладно. — сказал он, кивая на кровать. — Усё расскажу. С самого начала. Но Вы уж потерпите. Долго будет. Я сложила руки на коленях, сжала их так, что побелели костяшки. Сердце колотилось где-то в горле, но я молчала. Ждала. Григорий подошёл к иконе, перекрестился. Потом взял стул и поставил напротив меня, положил руки на колени. — Это началось не в Царском, матушка. — сказал он. Голос его был низким, хриплым, с той самой сибирской протяжкой, от которой по коже мурашки. — А намного раньше. В доме Юсупова. В ночь с 16 на 17 декабря 1916 года. Я замерла. — Он меня звал тогда. — продолжал Григорий, глядя в пол. — Феликс. Прислал человека, сказал — жена больна, просит помощи. Я собрался. Уже сапоги натянул, уже кафтан накинул. А потом... — он запнулся, потер переносицу. — Потом остановился. Как-то не до того стало. Чутьё меня взяло. Не к добру, думаю, это всё. Не к добру. И не пошёл. — Не пошли? — переспросила я. — Не пошёл. Сказал, что заболел. А через неделю... через неделю грянула революция, матушка. И стало не до меня. — он поднял глаза. — Если бы я тогда пошёл — меня бы убили. В ту ночь. Я знаю, как это было. Видел. Пирожные отравленные цианидом, пули, утопили бы ещё. А Вы бы остались без меня. И тогда... — он замолчал, сжал кулаки, потом разжал. — Тогда ничего бы не вышло. Совсем. — Что не вышло бы? — спросила я тихо. Григорий посмотрел на меня. В его глазах была такая тяжесть, что я невольно отшатнулась. — Я изменил ход событий, матушка. — сказал он. — Не сразу. Потихоньку. Када лечил, чтоб када придёт время, он смог вернуться. И я должен был быть жив. Ради этого. — Вы знали, что будет? — прошептала я. — Знал. — кивнул он тяжело. — Видел. И подвал Ваш видел. И пули. И яд. Всё видел. И знал — если я останусь жив, если смогу быть рядом, када он родится заново... тогда, может, смогу помочь. Спасти. Не всех. Но хоть кого-то. Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. В голове гудело, мысли путались, но я не перебивала. Он продолжал. — Када он умер... в той его жизни... — Григорий махнул рукой в сторону, показывая, что в то, и провёл этой же рукой по лицу, будто отгонял видение. — Я не мог ничего сделать. Но я знал, что он вернётся. Я чувствовал. И ждал. В той дыре, куды Вас сослали. Ждал. А када узнал, что в приюте родился мальчик — худой, больной... я сразу понял. Это он. Николай. Вернулся. И я тогда Вам сказал, что давайте, пойдём, посмотрим. Возьмёте себе кого-нибудь. Чтоб Вы Николая взяли. — он почесал щёку и сказал. — Да Вы и сами почувствовали, матушка, что именно его надо было брать. — Вы знали? — спросила я. — С самого начала? — Конечно, с самого, матушка. — Григорий наклонился вперёд, локти на колени положил. — Мы када пришли да я поглядел на него, у меня сердце ёкнуло. Те же глаза. Та же душа. Он меня узнал, матушка. Младенцем, не умея говорить, он меня узнал. Смотрел и плакал. Не от боли — от радости. Я закрыла глаза. Передо мной встал Коля. Такой же, когда я его впервые увидела в приюте. Как он смотрел на меня. Как тянул ручки. Как затихал, когда я брала его на руки. — А... Он помнил? — спросила я, не открывая глаз. — Всё то, что с ним было до этой жизни? — Всё. — ответил Григорий. — С самого рождения. Каждую минуту. Каждый день. Он помнил, как Вы молились за него. Как плакали. Как теряли надежду. И как снова обретали. Я открыла глаза. Посмотрела на него. — А девочки? — спросила я. — Они знают? Григорий опустил голову. — Знают, матушка. — сказал он тихо, и голос зазвучал виновато. — Ольга первая догадалась. Просила, чтоб я объяснил. Ну я так... Объяснил слегка, а там... Она ж умная... — он невесело улыбнулся. — Сама всё поняла ну и остальным рассказала. Это всё недавно было. Я просто не выдержал. Видел, как они мучаются, как догадываются, как боятся спросить. Они... они приняли. Они любят его. Как отца. Как брата. Всё вместе. — Почему Вы не сказали мне? — спросила я. — Почему все знают, а я нет? Григорий поднял голову. В его глазах стояли слёзы - я видела. — Боялись, матушка. — сказал он. — Он боялся, что Вы не поверите. Что отвернётесь. Что сломаетесь. А я... я боялся, что он не выдержит. Если Вы его не примете. Он и так... — голос его охрип и пришлось откашляться. — ....он и так настрадался. Две жизни. Две смерти. Ему больно. Очень. Я встала. Подошла к окну, упёрлась лбом в холодное стекло. — Почему две смерти? Одна... А сейчас? — спросила я. — Почему решили сказали? — Две, потому что тут он ведь тоже умрёт. Не вечен. Как и мы с Вами. Када ему будет шестьдесят, мы ж не увидим его уже. — я кивнула. — А решил... — он помолчал. — Потому что Вы спросили, матушка. — ответил Григорий. — Я ж не умею врать. Особенно Вам. И потом... время пришло. Юсупов узнал. Он уже не скрывает. Он будет давить. Вам нужно знать правду, чтобы защитить себя. Его. Детей. Я обернулась, будто сзади кто-то был, и опять посмотрела на Григория. — Что мне делать, Григорий Ефимович? — спросила я. Он поднялся, подошёл ко мне. Взял за плечи, посмотрел в глаза. — Идите к нему, матушка. — сказал он спокойно. Голос был лишён торопливости. — Обнимите. Скажите, что знаете. Что любите. Что не боитесь. Он ждал этого. Все эти годы. Ждал, када Вы сами догадаетесь. Када сможете принять. — А если я не приму? — прошептала я. — Примете. — сказал он. — Что ж Вы так? Вы ж уже приняли. Сердцем. Просто боитесь себе признаться. Не надобно Царя мучить. — он усмехнулся. Я посмотрела на него долго. Потом кивнула. — Спасибо, Григорий Ефимович. — сказала я. — За всё. За правду. За него. За то, что не бросили нас. — Не за что, матушка. — ответил он, отпуская мои плечи. — Идите. Он спит. Но Вы разбудите. Ему нужно это. Больше, чем сон. Я вышла в коридор. Дверь комнаты «сына» была приоткрыта - свет не горел, только месяц в окне. Я вошла тихо, села на край кровати. Коля спал уже на боку — бледный, усталый, с тёмными кругами под глазами. Таким же, каким я его помнила. В той жизни. Вздрагивал сильно и издавал непонятные звуки. Я протянула руку и коснулась его щеки.

***

(От лица Коли) Я спал беспокойно. Метался, вздрагивал, ловил ртом воздух - в ушах всё ещё звенели выстрелы, перед глазами стояло лицо Феликса, перекошенное злобой. Но тело было слабым, усталым, и сон всё равно брал своё — тяжёлый, чёрный, без сновидений. Я проваливался в него, выныривал, снова проваливался. И в какой-то момент сквозь эту тьму пробился другой звук. Шорох одежды. Свет луны упал на пол, и чья-то тень легла рядом с кроватью. Я не сразу понял, кто это. Глаза слипались, сознание цеплялось за остатки сна. Но рука, которая коснулась моей щеки, была тёплой. Я узнал её прикосновение — из той жизни. Из этой. Всегда. — Мам? — спросил я заспанным голосом. — Что случилось? — Ничего, сынок. — ответила она. — Ничего. — она наклонилась и поцеловала его в лоб. — Я знаю. — прошептала она ласково. — Всё знаю. Я замер. Потом почувствовао, как слёзы покатились по щекам - быстро, беззвучно. — Как? — спросил я надрывно. — Григорий рассказал. — ответила Аликс. — Всё. Я хотел ей сказать, что мне очень жаль, что всё так вышло, но она приложила палец к моим губам. — Молчи. — сказала она. — Ничего не говори. Я всё знаю. И всё равно люблю тебя. Просто люблю. Как мужа. Как сына. Как отца моих детей. Как того, кто вернулся ко мне через смерть. Я просто уже не смог сдержаться и заплакал. Она обняла меня, прижала к себе. Рука её гладила меня по голове, как в той жизни, когда я был её мужем, а затем и как в этой, когда сыном, но уже по-другому. — Прости меня. — прошептал я сквозь слёзы. — Прости, что не сказал. — Ты ничего не должен просить, милый. — ответила она и обняла меня крепче. — Ты вернулся. Ты здесь. Ты жив. Это главное. Мы сидели так долго. За окном было темно — глубокая ночь, второй час, а может, и третий. Луна спряталась за облака, и в комнате стало совсем темно, только слабый свет из коридора пробивался под дверью. Аликс всё ещё обнимала меня, и я чувствовал, как её пальцы перебирают мои волосы на затылке — медленно, успокаивающе, как тогда, в той жизни, когда я возвращался с совещаний уставший и злой, и она сажала меня в кресло, вставала сзади и массировала виски, ничего не спрашивая. Просто была рядом. — Мам. — сказал я, отстраняясь. Голос был хриплым, чужим. — Как ты? Ты... ты не плачешь? — Уже нет. — ответила она тихо. — Я выплакала всё, пока ты спал. Пока шла к Григорию. Пока слушала его. Теперь... теперь только радость. И страх. — Чего ты боишься? — спросил я, хотя знал ответ. — Что ты уйдёшь снова. Что это... сон. Что я проснусь, а тебя нет. И всё будет как раньше — пустота. Тишина. И только воспоминания. — Я не уйду. — сказал я твёрдо. — Обещаю. Я уже умирал дважды. Третий раз не выдержу. Да и не пустят меня, наверное. Скажут — хватит, Николай Александрович, погуляли — и домой. — я усмехнулся и посмотрел ей в глаза. Она улыбнулась сквозь слёзы. Грустно, но тепло. — Ты всё такой же. — сказала она. — Шутишь, когда больно. — А что мне делать? Плакать? Я уже наплакался. В той жизни. В этой. Хватит. — порассуждал я. Затем замолчал. Посмотрел в окно — там было темно, только редкие фонари горели внизу, и чьи-то шаги слышались на улице. — Расскажи мне. — попросила она вдруг. — Всё. Как ты... как это было? Как ты умер? Как вернулся? Как понял, кто ты? Я должна знать. Я вздохнул. Откинулся на подушку, посмотрел в потолок. — Долго будет. — сказал я. — Ты устанешь. — Я не устану. — твёрдо сказала она. — Я ждала этого разговора много лет. Я могу подождать ещё немного. Я помолчал. Усмехнулся немного. Потом начал: — Я помню подвал. В Тобольске. Я был там... я не знаю, почему. Меня привели одного. Или принесли я уже не помню. — нахмурившись сказал я и потёр лоб правой рукой. — Я был слаб, болен. Ещё с первого раза, когда меня избили... — я помедлил. Вспомнил. — ...Так и тут тоже избили... Сильно. Свои же люди. Которым я доверял. Которым ты доверяла. Они били меня за то, что я хотел спасти Россию. Или за то, что не смог. Я уже не разбирал, а сейчас, похоже, теряюсь в этих моментах... Давно было. Тебе лучше знать. — я посмотрел на неё. Она сжала мою руку и кивнула. — Ну... — я нахмурился. — ...Они сломали мне несколько рёбер. — продолжал я, глядя в одну точку. — Проломили череп. Потом — выстрелы... — я сильнее нахмурился. — А. Нет. В первый раз мне проломили голову, а во-второй уже ядом траванули. И там, и там избили... Да. Последний... Три пули. В живот, бок, руку. Пули с ядом. Чтобы я мучился. Чтоб так и умер. — Господи... — прошептала она. — Я лежал в постели. — сказал я. — Я не мог кричать - не было сил. Только смотрел в потолок и ждал. А ты была за стеной. Я слышал, как ты плачешь. Как молишься с нашими детками. Как зовёшь меня. Но я не мог ответить чисто физически. — Мы не знали... — она всхлипнула. — Нам сказали, что ты пытался бежать. Что тебя ранили. Что ты умираешь. Нам не дали даже попрощаться. — Я знаю. — кивнул я. — Я просил их так сказать, по крайней мере мне казалось, что они услышали. Уралов и Боткин шептались. Говорили, что я не жилец. Я лежал и думал: Господи, не дай умереть. Дай ещё один шанс. Дай увидеть их. Обнять. Сказать, как я их люблю. — И Он дал? — спросила она, зная ответ. — Он дал. — подтвердил я, улыбнувшись своей фирменной улыбкой, которую она очень любила. — Но не сразу. — я стал серьёзен. — Сначала я умирал. До-о-олго, мучительно. А потом... потом я открыл глаза и понял — я в другом теле. — глаза мои на этих словах расширились и на лице появился тот шок, что я тогда испытал. — Маленьком, больном, слабом. Но живом. Григорий помог мне. Я упрашивал его. — И ты помнил, получается? — спросила она. — Всё? — она знала ответы, но хотела услышать от мужа. — Всё. Абсолютно. — кивнул я. — С первого дня. Как меня зовут. Как тебя зовут. Как зовут девочек. Алексея. Григория. Всё. Всех. Я помнил каждую минуту нашей жизни. Каждое слово. Каждый взгляд. Разве что, моменты со своим убийством я уже плохо помню. — тихо сказал я, сердце заколотилось от воспоминаний чуть сильнее. Что-то опять эта тревожность нахлынула. — Не надо, не надо, милый. Забудь, как страшный сон. Этого уже нет. — прошептала она и поцеловала меня в висок. Видимо, в моём взгляде увидела. Потом заплакала. Тихо, не сдерживаясь. — И ты ждал. — сказала она. — Ждал, пока я приду. — Ждал. — ответил я. — И Григорий ждал. Он знал. Он помог мне родиться. Помог выжить. Помог найти тебя. Он — единственный, кто не сомневался. Никогда. Без него, я бы... Я даже не могу представить, где бы я сейчас был. — Почему ты не сказал мне раньше? — спросила она. — Почему молчал все эти годы? — Боялся. — честно ответил я. — Боялся, что ты не поверишь. Что испугаешься. Что подумаешь — я сумасшедший. Что прогонишь меня. И я потеряю тебя снова. — Глупый. — прошептала она, обнимая меня. — Глупый мой Ники. Разве я могла тебя прогнать? Разве я могла не поверить? Я чувствовала. Все эти годы. Каждый раз, когда ты смотрел на меня. Каждый раз, когда ты брал меня за руку. Я знала. Но боялась себе признаться. — Мы оба боялись. — сказал я спокойно. — Но теперь... теперь всё кончилось. Я здесь. Ты здесь. Мы вместе. — А Феликс? — спросила она. — Что теперь будет с Феликсом? — Не знаю. — выдохнул я. — Но он не успокоится. Я знаю его. Он будет мстить. Он захочет убить нас. Или подчинить. Я не знаю что... Но я не дам. Никогда. — я сжал зубы и посмотрел ей в глаза. — Я помогу тебе. — сказала она. — Мы все поможем. Ты не один. — Знаю. — улыбнулся я. — Всегда знал. У меня не было ни малейших сомнений. Мы замолчали. За окном было всё так же темно, только где-то вдалеке слышались шаги запоздалого прохожего. Обычная ночь. Но всё было по-другому. — Коля. — сказала она вдруг. — Или... Ники? Как мне тебя называть теперь? — Давай договоримся. — ответил я. — Как я с девочками. Для всех — я Коля. То есть, на людях, при посторонних - только Коля. Но когда мы одни... когда только семья... ты можешь называть меня Ники. Если хочешь. — Хочу. — сказала она улыбаясь. — Очень хочу. — Тогда Ники. — улыбнулся я, вспоминая, сколько раз отучал её от этой формы имени. Говорил, что в России так не сокращаются имена. Что тогда уж Коля, но она была не русской тогда, и звала по-своему. Я привык. Мне это даже со временем стало только нравится, ведь это имя было только моё. — Для тебя — Ники. — А для девочек? — спросила она. — Как они тебя зовут, когда мы одни? — Папа. — просто ответил я, улыбаясь. — Когда мы одни — папа. На людях — Коля... — потом призадумался. — ...или брат, даже. Так договорились. — кивнул я в подтверждение своим словам. Она кивнула. Помолчала. Потом сказала: — Ники, прости меня. За всё. За то, что не уберегла. За то, что не поняла. За то, что не догадалась раньше. — начала она ругать себя. — Ты не виновата. — мягко сказал я и сжал её пальцы. — Никто не виноват. Кроме Феликса. И тех, кто ему помогал. — Что мы будем делать с ним? — спросила она. — Не знаю ещё. — ответил я твёрдо. — Но он ответит. За всё. За кровь. За боль. За страх. За то, что чуть не отнял у меня Вас снова. — Я боюсь, Ники. — прошептала она. — Боюсь за тебя. — Не бойся. — я сжал её руку сильнее. — Я сильнее, чем был раньше. У меня есть ты. Есть девочки. Есть Григорий. Я не один. Она кивнула. Вытерла слёзы. — А девочки? — спросила она. — Они... они знают? Всё? Григорий мне сказал, что ещё раньше, чем я. — Да. — подтвердил я. — Григорий сказал им недавно. Они... они приняли. Не сразу, но приняли. Они любят меня. Как отца. Как брата. Как друга, даже. — улыбнулся я. — Я рада. — сказала она. — Рада, что они не отвернулись. Что они с тобой. — Они с нами. — поправил я. — Со всеми нами. Она кивнула. Посмотрела в окно, за которым всё ещё была ночь. — Ещё темно. — сказала она. — Будто бы скоро утро, но не скоро. А ты... — её вгляд скользнул по моим глаза, скулам, причёске. — ...ты бледный. Тебе нужно отдохнуть. — Я отдохнул. — ответил я, и в тот же момент зевнул. Быстро прикрыл рот рукой и поправил одеяло, лежащее на ногах, чуть лучше прикрыв живот. — Ты всегда так говоришь. — улыбнулась она. — Но я всё равно побуду с тобой. Ещё немного. — Побудь. — сказал я и был рад тому. Она удобнее села на моей кровати, взяла меня за руку. Мы молчали. Смотрели в темноту за окном. Слушали тишину. — Ники. — позвала она тихо. — Да? — я посмотрел на неё. — Ты не сердишься? — спросила она. — Что я называю тебя Ники, а ты меня — мамой? Я знаю, тебе тяжело. И мне тоже очень. Знаю, что я для тебя была... была другой. Но я не могу иначе. Я привыкла. Я столько лет была тебе матерью. И теперь... теперь мне странно думать о тебе как о муже. Ты для меня — сын. И Ники. И Коля. Всё вместе. — Нисколько не сержусь. А как я могу? — ответил я и положил руку ей на плечо. Слегка сжал. — Я понимаю. Мы оба не виноваты. Просто... — я облизнул губы и быстро посмотрел в сторону. — ...просто так получилось. Жизнь. Судьба. Бог. Так сложилось. Это не наша вина. — Наверное. — кивнула она. — И потом. — добавил я. — Мы же договорились. Для всех — я Коля. Для девочек, когда мы одни — папа. Для тебя, когда мы одни — Ники. А ты для меня и они — мама и сёстры. Всегда. Потому что ты и есть моя мама. В этой жизни. И это не делает тебя меньше моей женой в той. Просто... всё сложно... Очень сложно. Это знаешь, как в какой-нибудь бредовой родословной: она моя тётя по дядиной линии, но также и моя сестра по маминой, потому что у брата моего сына есть дочь. — улыбнулся я, засмеявшись, чтобы разбавить обстановку. — Сложно. — согласилась она, тоже смеясь. — Но мы справимся. — успокоившись, сказал я. — Мы же всегда справлялись. Пять детей, империя... — напомнил я ей лукаво улыбаясь. Она улыбнулась в ответ. Прислонилась к моему плечу. — Посидим ещё немного? — спросила она. — Посидим. Куда торопиться? — ответил я. Мы смотрели в темноту за окном. Глубокая ночь была вокруг, но внутри нас становилось светлее. Потому что правда наконец вышла наружу. В коридоре послышались шаги. Григорий. Дверь у нас была не закрыта. Он не заходил, только головой заглянул, увидел нас и тихо притворил дверь. — Пусть побудут. — прошептал он кому-то. — Не надо им мешать. — шаги, а слышалось двое, ушли в разные стороны. И тишина снова опустилась на комнату. — Ники. — прошептала она. — М-м-м? — промычал я. — Не уходи. Никогда. — попросила Аликс. — Не уйду. — ответил я. — Клянусь. Ночь тянулась долго. Но мы не замечали времени. Мы просто были рядом. И этого было достаточно. Больше чем достаточно.