Боже, царя храни

***

После того как Григорий захлопнул дверь и повернул ключ в замке, в номере воцарилась тишина. Феликс стоял посреди разгромленной комнаты, тяжело дыша, прижимая платок к разбитому носу. Он знал, что они придут, ведь месяц назад они приехали сюда, в Москву из-за границы. Дмитрий Павлович и Владимир Митрофанович* ждали внизу, в холле, на случай, если что-то пойдёт не так. А всё пошло не так. Но это не страшно. У них был план Б. И план В. И план, как выкрутиться из любой ситуации. Феликс подошёл к двери, дёрнул ручку. Заперто. Он отступил на шаг, набрал в грудь воздуха и закричал. Громко, отчаянно, на всю гостиницу. — Помогите! Сюда! Ради Бога! Убивают! Он кричал и бил кулаком в дверь. Кровь с разбитых костяшек оставалась на полированном дереве. В коридоре послышались шаги. Много шагов. Голоса. — Что случилось? Кто кричит? — Это из тридцать седьмого! — Откройте! — закричал опять князь, не переставая бить кулаками о внутреннюю сторону двери. Затем Феликс отступил от порога, поправил воротник, пригладил взъерошенные волосы. Он должен был выглядеть как жертва. И он ею был - Распутин избил его, сломал нос. А Государь… Государь сам напросился. Или нет? Неважно. План сейчас будет находу делаться. С той стороны двери зазвенел ключ. Дверь распахнулась. На пороге стояли администратор гостиницы, горничная, швейцар с кочергой. А за их спинами — Дмитрий Павлович и Пурешкевич. Феликс встретился с ними взглядом. Короткий кивок — без слов, без эмоций. Они поняли. Всё идёт по плану. — Князь! — воскликнул администратор, вбегая в комнату. Увидел разгром: перевёрнутые стулья, разбитую лампу, пятна крови. — Что здесь произошло? Кто это сделал? Может, Вам присесть? Феликс сделал шаг, пошатнулся будто пьян, схватился за спинку стула. Отрицательно покачал головой. — Распутин. — сказал он, и голос его был твёрдым, спокойным, почти ледяным. Ненавидящим и одновременно уставшим. — Григорий Распутин. Он напал на меня и Государя. Горничная ахнула. — На Государя? — Да. Он был здесь. — Феликс кивнул, прижимая платок к лицу. — По моей просьбе. Я хотел обсудить с ним важные дела. А потом… потом ворвался Распутин. Он был в исступлении или даже пьян, я не сразу понял. Всё произошло слишком быстро. Он кричал, что Государь слушает не тех, что его обманывают, что Россия гибнет. Потом выхватил револьвер и выстрелил. — В Государя? — спросил Дмитрий с ужасом, выступая вперёд. В его голосе звучало хорошо разыгранное изумление. — В него. — подтвердил Феликс кивком. — Я пытался помешать. Бросился на Распутина, но он оказался сильнее. Избил меня... — он показал рукой на своё лицо. — ...А потом выбежал, забрав ключ, и запер дверь. Я слышал, как он уносил Государя. На руках. Мальчик был без сознания, весь в крови. Господи, что же с ним сделается? — по щеке князя покатилась слеза, а лицо его выражало бесконечную муку человека, беспокоящегося о своём ближнем. Пурешкевич шагнул вперёд, голос его загремел: — Я видел! Я собственными глазами видел, как этот негодяй выбегал из гостиницы с Государем на руках! Вы же сами видели. — он посмотрел на швейцара и горничную. Те прибывая в шоковом состоянии, закивали. — Я хотел его остановить, закричал, но он оттолкнул меня и прыгнул в машину. Я сразу понял — здесь что-то не так! — А Вы? — спросил администратор, глядя на Дмитрия. — Ваше высочество, Вы что-нибудь видели? — Слышал. — ответил Дмитрий. — Мы оба слышали выстрелы. — он посмотрел на соучастника рядом, тот кивнул. — Бросились сюда, но дверь была заперта. Пришлось искать запасной ключ. Вы же сами знаете, в таких случаях главное — не мешкать. — Дмитрий посмотрел на Феликса многозначительно и Феликс понял. Они всё сделали правильно. — Но почему Распутин стрелял в Государя? — спросила горничная, прижимая руки к груди. — Он же… он был другом семьи! — Другом? — переспросил Феликс, поднимая голову. Его глаза были красными, полными слёз. — Он никогда не был другом для этой семьи! Он был врагом! Все эти годы он врал, притворялся, втирался в доверие! А когда понял, что молодой император не поддаётся его влиянию, что у него есть своя воля… он решил его убить. — зло цедил князь, смотря прямо в глаза женщины. — Но зачем ему это? — не унималась горничная. — А затем, что он хочет править сам. — подал голос Пурешкевич. — Через марионетку. Через кого-то, кто будет его слушаться. Государь же… наш Государь оказался сильным. Слишком сильным. Поэтому его нужно было устранить. — Государь жив. — твёрдо сказал Дмитрий, хотя на его лице было притворное волнение за Царя. — Мы должны в это верить. Если его не станет, Россия никогда не смириться с такой трагичной кончиной. Кто будет править страной? У императрицы больше нет наследников. — Юсупов и Пурешкевич кивнули. Остальные тоже обнумали эти слова и согласились. Администратор засуетился: — Нужно вызвать полицию! И врача! Князь, Вы ранены, Вам нужна помощь! — Вызывайте. — кивнул Феликс устало. — Я расскажу всё, что знаю. Всё, что видел. И клянусь, этот негодяй ответит за свои злодеяния. Он посмотрел на Дмитрия и Владимира. Те в свою очередь смотрели на него. Никто не сказал ни слова — и не нужно было. Они все прекрасно знали правду. Сейчас главное, эту информацию донести до народа. — Феликс. — тихо сказал Дмитрий, когда служащие ушли из коридора, и наступила гробовая тишина. — Мы с тобой. Мы не дадим тебя в обиду. Правда восторжествует. Не тогда, так сейчас. — Спасибо, Мить. — ответил Феликс, вытирая лицо, на котором уже появилась довольная ухмылка. — Я знал, что могу на Вас рассчитывать. — он быстро посмотрел с Димы на Владимира. — Вы на нас рассчитывали, князь. — кивнул Пурешкевич. — И не ошиблись. Теперь наша задача — сделать так, чтобы все поверили в версию о покушении. Чтобы Распутина арестовали. А если повезёт — и осудили. Да, это слишком мало для этой двуличной мрази, но лучше пусть сгниёт в тюрьме, чем мы будем марать об эту сволочь руки. А там… — он скривился от отвращения. — ...там можно будет заняться и самим императором. — Не здесь. — аристократично-спокойно предупредил Феликс. — Не сейчас. — Конечно. — согласился Дмитрий улыбаясь Феликсу. — Всему своё время. — Господа, у нас общая цель. — сказал Юсупов. — Уничтожить эту мразь. Окончательно. И спасти Россию от этого тёмного, безумного прошлого. — жёстко процедил князь, сжимая кулаки. — Спасём, куда она денется? — сказал Пурешкевич. — Мы, дворяне, всегда спасали Россию. И сейчас спасём. — Во что бы то ни стало. — добавил Дмитрий. Феликс улыбнулся. Они пожали друг другу руки. Дмитрий отошёл к соседней стене и прислонился к ней спиной, Феликс сел на корточки у другой стены перед Дмитрием, и проверял свою голову на ушибы и кровь, сильно морщась, Пурешкевич достал папиросу фабрики Асмола и закурил. В коридоре возникли первые медики, затем администратор. Феликс медленно встал и пошёл к ним на встречу, высоко подняв голову. Он знал, что теперь его будут жалеть. Считать героем. И это лучше, чем если бы его считали убийцей. — Вот, доктор. Князь Юсупов. Избит, ранен. И Государь… — администратор запнулся, не зная, как продолжить. — Где Государь? — спросил врач, ставя саквояж на пол и быстро оглядывая всех присутствующих. — Его унёс Распутин. — ответил Феликс, и голос его звучал устало, с надрывом. — Я не смог помешать. Он запер дверь и скрылся. Говорят, в Кремль. Врач и фельдшер переглянулись, но промолчали. Такие дела были выше их понимания. Врач подошёл к Феликсу, осторожно отвёл его руку с платком. — Уберите, князь. Дайте посмотреть. Феликс убрал платок. Лицо его было в ссадинах, нос распух и смещён, под глазами наливались синяки, губа разбита. Кровь запеклась на подбородке, смешавшись с пылью. — Сильно. — констатировал врач хмурясь. — Нос сломан. Возможно, сотрясение. Мы промоем раны, наложим повязку. Но потребуется рентген. И, возможно, операция. — Делайте что нужно. — устало сказал Феликс, приваливаясь к стене. — Я готов терпеть. Фельдшер развернул бинты, смочил вату перекисью. Врач тем временем осторожно ощупал лицо Феликса, проверяя кости. — Расскажите, что произошло, князь. Мне нужно знать характер травм. Для протокола. — профессиональным голосом заговорил он. Феликс вздохнул — глубоко, с дрожью, будто его прошибла боль. Может, так и было. Посмотрел на врача, потом на Дмитрия и Владимира, которые стояли сзади, скрестив руки на груди. Те слегка кивнули - мол, продолжай. — Я пригласил Государя. — начал Феликс. Голос его был тихим, но чётким. — Я узнал о заговоре. О заговоре против него. Я хотел предупредить, спасти. Мы беседовали здесь, в этом номере. — он показал на открытую дверь в стене. — И вдруг ворвался господин Григорий Распутин. — Как он попал в гостиницу? — спросил врач, не отрываясь от осмотра. — Не знаю. — Феликс покачал головой и пожал плечами устало. — Наверное, следил за мной. Или за Государем. Он был в исступлении. Пьян? Может быть. Его таким всегда видят эти улицы... — он замолчал. Лицо его исказилось, будто сейчас стошнит, но он сдержался. — ..Или в припадке безумия. Он кричал, что Государь не слушает его, что Россия гибнет, что он - единственный, кто может её спасти. Потом он выхватил револьвер. — Револьвер? — переспросил фельдшер, поднимая глаза. На лице шок. — Да. И выстрелил в Николая Николаевича. Врач замер на мгновение, потом продолжил обработку раны. — Куда попала пуля? — спросил он он ровным голосом. — Не знаю. — ответил Феликс, и его голос дрогнул. — Я видел кровь... Много крови... Государь упал... Я бросился на Распутина, пытался отобрать оружие, но он оказался сильнее. Он избил меня - Вы видите. — врач кивнул. — Сломал нос, разбил губу, ударил столько раз, что и не счесть. Потом схватил Государя и выбежал. А меня запер. — Он говорил что-нибудь перед тем, как выйти? — спросил врач. Феликс помолчал. Потом сказал, глядя в пол и голос его прозвучал настолько жалостливо, что у присутствующих не было сомнений: — Он сказал: «Я спасу Россию. Даже если для этого придётся убить Царя». Я запомнил эти слова... Я никогда их не забуду. — сказал он и осел на пол. Доктор его подхватил и попросил князя Дмитрия Павловича поддержать Юсупова. Тот мигом подошёл и подхватил любовника, положив его руку себе на плечи. Дмитрий и Пурешкевич переглянулись. Феликс играл свою роль безупречно. — Вы были знакомы с Распутиным раньше, князь? — спросил врач, накладывая повязку. — Да. — кивнул Феликс, будто почти не слыша после драки. — Я знал его ещё в Петербурге, до революции... Он производил на меня странное впечатление... Многие считали его святым.., целителем... Я же всегда видел в нём опасность. И, видимо.., был прав... — Но почему он напал именно сегодня? — не унимался врач. — Зачем ему убивать Государя, если он столько лет был его другом? Феликс поднял голову. Посмотрел врачу прямо в глаза. — Потому что он понял, что теряет власть... — сказал князь. — Государь - человек самостоятельный... Он принимает решения сам... Он не слушает Распутина так, как слушал его покойный отец. А Распутин привык управлять ситуацией. Что его боятся. Что его слово - закон для всех. Даже для меня... И когда он увидел, что это не так, когда понял, что молодой император не будет его марионеткой… — Феликс сжал кулак на плече Дмитрия. — …он решил его убить. Чтобы посадить на трон того, кто будет его слушаться. Кого-нибудь слабого. Врач промолчал. Такие слова были опасны, и он не хотел ввязываться в политику. Фельдшер, закончив обрабатывать ссадины, спросил: — А Вы сами, князь? Он Вас за что..? — доктор замялся. — Вы же не Государь. Зачем ему было на Вас нападать? Феликс усмехнулся. Горько, устало. — Потому что я пытался ему помешать. — ответил он. — Потому что я встал между ним и Государем. Распутин хотел меня устранить. И, наверное, был бы рад, если бы я умер... Но Бог миловал. — А Вы не пытались ему объяснить? — спросил врач, завязывая бинт. — Убедить его? — Бесполезно. — резко ответил Феликс. — Я же сказал. Распутин не слушает никого, кроме самого себя. Он уверен в своей правоте. Он считает себя спасителем России. И ради этой идеи он готов на всё. Даже на убийство. Врач закончил перевязку, отступил на шаг, оглядывая свою работу. — Я дам Вам обезболивающее. — сказал он. — Немедленно поедете в больницу на рентген. Нос нужно будет вправлять. — Благодарю. — кивнул Феликс, всё ещё устало опираясь на Дмитрия. Врач и фельдшер собрали инструменты, переглянулись и пошли к лестнице, спустились вниз. В коридоре остались только трое. — Великолепно, князь. — тихо сказал Пурешкевич, радостно улыбаясь. — Даже я поверил. — Должны поверить. — ответил Феликс, отстраняясь от Романова, и прикладывая холодный компресс к лицу. — Иначе - нам конец. — Они поверят. — сказал Дмитрий, полностью удовлетворённый исходом. — Распутин сам себя погубил. Стрелять в Государя — это не шутка. — А если Государь заговорит? — спросил Феликс. — Если он расскажет, что на самом деле произошло? — Не заговорит. — грубо, но уверенно ответил Пурешкевич. — Он слишком умён, чтобы выносить сор из избы. И потом — кто ему поверит? Молодой мальчишка-император, который врёт о своём происхождении? Который выдаёт себя за мёртвого императора? Его объявят сумасшедшим. — Юсупов многозначительно посмотрел на Дмитрия. — Тем более, по известным данным, Распутин изуродовал мальчика, избил, стрелял... Государь в шоке. Он сам, может, не помнить, что было. Разве я не прав, господа? — двое переглянулись и гаденько улыбнулись. — Или низложат. — сказал Дима, но затем добавил: — А если помнит? — спросил он. Феликс откинулся на стену спиной и тяжело выдохнул. — А если помнит — мы сделаем так, чтобы его слова никто не услышал. У нас есть друзья при дворе. Есть союзники в правительстве. Мы не дадим ему говорить. А если придётся… — он замолчал, вздохнул. — Что? — спросил Пурешкевич. Феликс открыл глаза. В них не было страха. Была холодная, стальная решимость. — Если придётся — мы сделаем так, чтобы он замолчал навсегда. Мы уже однажды пытались убить Распутина. Да, не вышло. Но мы попробуем снова. А Романов… он умрёт своей смертью. Или даже от болезни, а может и в результате несчастного случая. Главное — чтобы никто не догадался. А мы… — размышлял Юсупов, положив руки на плечи союзников. — ...мы поможем стране оплакать безвременно ушедшего императора. — А если не выйдет? — спросил Дмитрий, засомневавшись в правоте их действий. — Выйдет. — твёрдо сказал Пурешкевич. — Должно выйти. Иначе России конец. Тишина повисла в комнате. Только часы на стене тикали, отсчитывая время. — Ступайте, господа. — сказал Феликс. — Мне нужно отдохнуть... — он замолчал и коснулся рукой носа. Поморщился. — ...Да и в больницу тоже, пока эти... врачи, не ушли. Завтра будет трудный день. Вы знаете, что делать. С точностью, как договаривались ещё неделю назад. Голова у Феликса кружилась, перед глазами всё плыло - не то от потери крови, не то от выпитого на нервной почве коньяка. Но он держался. Должен был держаться. — Давай я отвезу тебя. — вызвался Дмитрий, поддерживая его под локоть. — Нет. — отрезал Пурешкевич и Дмитрий резко посмотрел на него. — Мы не можем светиться вместе. Князь поедет с врачом, как обычный пациент. А мы с Вами, Ваше Высочество, останемся здесь. Нужно подготовить почву. Феликс кивнул. Он понимал - сейчас начинается самое важное. Кто первым расскажет народу, что случилось - того и будет правда. — В типографии. — прошептал князь, глядя на Дмитрия. — Вы знаете, какие. «Русское слово», «Новое время», «Московские ведомости»… Все, кто ещё печатает. Не жалейте денег. Пусть завтра утром каждый извозчик, каждый лавочник, каждый солдат прочитает, что император жив. Что Распутин — подлец и убийца. — Будет сделано, князь. — ответил Пурешкевич, и его голос зазвучал с той самой ораторской силой, которая когда-то заставляла дрожать залы Государственной Думы. Дмитрий кивнул, помогая Феликсу дойти до лестницы. Внизу уже ждала карета скорой помощи — врач и фельдшер хлопотали у раскрытых дверей, их силуэты маячили в полутьме. — С Богом. — сказал Дмитрий, и в его голосе не было молитвы. Был приказ. Напоследок, Дмитрий и Пурешкевич переглянулись, кивнули Юсупову и поклонились. Князь же в свою очередь пока шёл до автомобиля, думал. Мысли были о своём. О императоре. О Распутине. О том, что они все — в одной лодке. И если лодка перевернётся, то потонут все.

***

В больнице Феликса встретили без лишних вопросов. Дежурный хирург, пожилой, с усталыми глазами, оказался тем самым человеком, которого Дмитрий предупредил заранее. Не то чтобы подкупленным — скорее, напуганным. Или просто убеждённым, что Распутин действительно опасен. В Москве многие так думали. Да и не только в ней. — Князь, разденьтесь, ложитесь. Сейчас сделаем рентген, потом вправим кости. — прозвучал спокойный голос врача, уже надевающего белые перчатки на свои руки. Феликс послушно стянул с себя окровавленный пиджак, рубашку. На груди, на боках — синяки, ссадины. Результат недавней борьбы. Доктор присвистнул: — Сильно он Вас. — вслух заметил врач, осматривая бока. — Он безумен. — тихо ответил Феликс, ложась на кушетку и глядя в потолок. — Вы даже не представляете, доктор, насколько. — Не представляю. — согласился врач, накладывая холодный компресс на его лицо. — Но я слышал. Все слышали. Об этом… старце. О его влиянии. — Влияние... Да. Этот колдун умеет проворачивать фокусы. — твёрдо сказал Феликс. — Но только не со мной.

***

В гостинице, в номере, где только что разыгралась драма, Дмитрий и Владимир устроились в креслах. Дверь была заперта изнутри, шторы задёрнуты. На столе, среди осколков лампы и пятен крови, лежала карта Москвы и список телефонов. — Итак. — начал Пурешкевич, потирая руки и приблизившись к карте на столе. — Типографий, которые печатают утренние газеты, в Москве… — он задумался, постукивая пальцем по столу. Затем в воздухе посчитал быстро и сказал: — ...около двенадцати. Некоторые уже закрылись на ночь.., но есть те, где работают до утра... — тихо проговорил он. — «Русское слово» — самая большая. — сказал Дмитрий. — Тираж - сотни тысяч. Если мы захватим её, остальные подтянутся. — Согласен. — Пурешкевич наклонился над картой ещё чуть сильнее, всматриваясь в улицы. — Но нужно действовать быстро. До рассвета осталось… — он посмотрел на часы, весящие на стене. — ...часа четыре. Успеем? — Должны. — ответил Дмитрий, тоже обратя своё внимание на циферблат. — Я уже послал людей. Наши люди — верные, проверенные. Они знают, что делать. — А если издатели откажутся? — спросил Пурешкевич, хитро прищурившись. — Не откажутся. — усмехнулся Дмитрий, смотря ему в глаза. — У каждого есть цена. Или слабое место. Дочь, сын, любовница, карточный долг… Мы всё знаем, Владимир Митрофанович. Мы — старая аристократия. Мы умеем договариваться. Забыли? — он хитро посмотрел на Пурешкевича и тот зло оскалился в ухмылке. — Тогда — за работу. — подвёл черту Пурешкевич, поднимаясь. — Я поеду в «Русское слово» лично. А вы, Ваше Высочество, возьмите на себя остальные. Встретимся через два часа у Северного речного вокзала, который недавно возвели. — Договорились. — кивнул Дмитрий, накидывая пальто. Они вышли в коридор. Внизу уже ждали автомобили — те самые, что привезли их сюда несколько часов назад. Водители, не задавая вопросов, завели моторы. — Князь Юсупов не зря на Вас рассчитывает. — сказал Пурешкевич, пожимая руку Дмитрию. — Мы спасём Россию. Даже если для этого придётся перепачкаться в крови. — Даже если. — согласился Дмитрий, садясь в машину.

***

Первой типографией на пути Пурешкевича было «Русское слово», как он и обещал. Здание на Тверской, недавно отстроенное, с высокими окнами и чугунными воротами, ещё не спало. В окнах горел свет, слышался монотонный гул печатных машин. Верстали утренний номер. Пурешкевич вошёл без стука. Охрана у входа хотела его остановить, но он рявкнул: — ПО ДЕЛУ! НЕМЕДЛЕННО ПРОВОДИТЕ МЕНЯ К ГЛАВНОМУ РЕДАКТОРУ! Охранники, узнав в нём известного политика, расступились. Проводили до дверей кабинета. Главный редактор — маленький, лысый, в пенсне - подскочил, когда Пурешкевич влетел в кабинет, тяжело дыша и сжимая в руке свёрток с газетой (специально приготовленной, с заголовком "Чудовищное покушение на Государя Императора"). — Владимир Митрофанович! — воскликнул редактор, резко вставая и поправляя чуть смятую одежду. — Что случилось? В столь поздний час… — не договорил он, ведь депутат перебил. — Читайте! — Пурешкевич швырнул свёрток на стол. — И печатайте! Всё, что там написано — правда. Сегодня ночью на Государя было совершено покушение. Григорий Распутин стрелял в него. Император жив, но ранен. А этот негодяй… этот безумец… — он запнулся, делая паузу. — …арестован. Редактор схватил газету, пробежал глазами. Побледнел. — Но… откуда у Вас эти сведения? Кто автор? Это проверенная информация? Нам ещё не поступа... — Я сам был там. — отрезал Пурешкевич. — Князь Юсупов и Великий князь Дмитрий Павлович Вам подтвердят. Тираж должен выйти сегодня утром. Все экземпляры. Без исключений. — Но, Владимир Митрофанович, мы уже свёрстали номер, который должен рассказать о… — замялся редактор, поправляя пенсне. — ПЕРЕСВЕРСТАЕТЕ! — рявкнул Пурешкевич, ударив кулаком по столу. — Речь идёт о судьбе России! Если Вы не напечатаете этот материал, я лично добьюсь закрытия Вашей газеты! А Вас отправлю в ссылку, в Сибирь! Где Вы будете считать ворон вместо того, чтобы врать читателям! Делать, что сказано! Редактор сглотнул. Он знал Пурешкевича - тот не бросал слов на ветер. — Хорошо — хорошо. — сказал редактор, быстра собирая бумаги со стола. — Не переживайте. Прошу Вас. Я распоряжусь. Но… у нас есть ещё несколько типографий в городе. Если они напечатают что-то другое… — Не напечатают. — заверил его Пурешкевич, уже спокойнее, почти ласково. — Мои люди уже едут к ним. К утру вся Москва будет знать правду, а если повезёт, то и соседние города. Народ должен знать своих героев. — депутат Думы сплюнул на пол от отвращения. Редактор кивнул, взял со стола телефонную трубку, чтобы отдать распоряжение в печатный цех. Пурешкевич вышел, довольно улыбаясь в усы. Одна типография готова. Осталось ещё одиннадцать.

***

Дмитрий тем временем объезжал другие адреса. В «Новом времени» его встретили с ещё большим подобострастием — Великий князь, да ещё и родственник императора, не каждый день заходит в такие заведения. Ой не каждый. — Ваше Высочество. — кланялся издатель, тучный, с красным лицом и маслеными глазами. — Какая честь… Чем обязан? — Дело государственной важности. — ответил Дмитрий, передавая ему тот же самый свёрток. — Печатайте этот номер. Утром. Весь тираж. Издатель прочитал, нахмурился. — Но это… это же сенсация. Вы уверены в достоверности? От куда у Вас эта информация? — Абсолютно. — отрезал Дмитрий. — Я лично выносил Государя из гостиницы. На руках. Всего в крови. Издатель побледнел. Такие слова не шутят. Он кивнул и быстро взял трубку городского, чуть не уронив трубку и путаясь в цифрах. — Да... Ало... Да, я... Да... Вас беспокоит Георгий Фёдорович... Нет... Нет... Передайте всему печатному цеху, немедленно остановить машины... Да. Все... Что? Повторите ещё раз, не услышал... Нет. Я сказал, остановите все машины... Да... Все. Полностью. У нас новые материалы... Да... Утром должны быть готовы и быть на прилавках киосков. Я сейчас передам материал. Все должны знать это... Хорошо, спасибо. — Георгий Фёдорович положил трубку, от куда доносились неприятные звуки машин. Затем вызвал младшего сотрудника и передал ему бумаги со словами: Я дал им поручение. Выполнять. — парень кивнул и ушёл. Через минуты две пришёл и объявил: — Они начали печатать. Дмитрий улыбнулся, выходя на улицу. Вдохнул холодный ночной воздух. — Ещё десять. — сказал он сам себе. — Успеем.

***

К четырём утра большая часть типографий в Москве была под контролем. Редакторы, напуганные или подкупленные, сменили полосы. Печатные машины гудели, выбрасывая тысячи экземпляров «специальных выпусков» — с кричащими заголовками: «ЧУДОВИЩНОЕ ПОКУШЕНИЕ НА ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА!» «РАСПУТИН — УБИЙЦА! ИМПЕРАТОР ЖИВ!» «ГЕРОЙ ФЕЛИКС ФЕЛИКСОВИЧ ЮСУПОВ СПАС ЦАРЯ!» «РАСПУТИН АРЕСТОВАН. СЛЕДСТВИЕ НАЧАЛОСЬ! ЧИТАТЬ В ЭТОМ ВЫПУСКЕ» Люди, которые утром выйдут на улицы, увидят эти заголовки. Прочитают. Испугаются. Возненавидят Распутина. Поверят в то, что император действительно был на волосок от смерти. И что его спасли верные люди - аристократы, патриоты, герои.

***

В пять утра Дмитрий и Пурешкевич встретились у Северного речного вокзала. Оба уставшие, но довольные. Обменялись короткими отчётами. — Все типографии. — тихо сказал Дмитрий. — Я лично объездил. — У меня тоже. — кивнул Пурешкевич, смотря на Москву-реку. — Можем быть спокойными. — А как же Феликс? — спросил встревожено Дмитрий. — В больнице. Нос ему вправляют. Говорят, операция прошла успешно. Завтра он будет как новенький. — непроницательно ответил депутат и достав папиросу из пачки, закурил. — Хорошо. — Дмитрий зажмурился, потирая переносицу. — Теперь осталось только одно. — Что? — выпустив пар и слегка посыпав мелкий мусоры с сигары в воду, спросил Пурешкевич, поворачивая голову на Романова. — Ждать утра. И смотреть, как рушится всё, что они строили. Это будет забавно. Не находите? Пурешкевич усмехнулся. Опять затянулся и выпустил пар клубами дыма. — Россия будет спасена, Ваше Высочество. Я в этом уверен. — Я тоже. — ответил Дмитрий, глядя на светлеющее небо. Они постояли ещё немного, а затем разошлись в стороны разных улиц, чтобы сесть в машины и разъехаться. Чтоб без свидетелей. Каждый в свою сторону. Ночь ещё не кончилась, но утро уже обещало принести новые впечатления. Никто не знал, что с первыми лучами солнца газетчики выйдут на перекрёстки с пачками свежих номеров. Что извозчики будут читать вслух прохожим. Что женщины у колодцев будут креститься и плакать. Что солдаты в казармах сожмут кулаки. Что Распутина проклянут те, кто ещё вчера боялся произнести его имя вслух. План сработал. Оставалось только дождаться, когда проснётся Кремль. И успеть нанести ответный удар первыми.

***

(12 марта. 1937 года). Утро в Москве началось серо и сыро. Весенний туман стелился по мостовым, редкие прохожие кутались в воротники, извозчики звонко цокали копытами по булыжнику. Город только просыпался, но кое-где уже загорались огни в булочных, дворники скребли прошлогоднюю листву, а у газетных киосков стали собираться первые люди — те, кому не спится, кто спешит на работу, кто привык узнавать новости с утра пораньше. Пожилой разносчик, сутулый, в засаленном фартуке, вытащил из киоска свежую пачку газет. Ещё сам не читал — не успел, только глянул на первый лист и замер. Крупные буквы на первой полосе «Русского слова» кричали так, что у него перехватило дыхание. «ЧУДОВИЩНОЕ ПОКУШЕНИЕ НА ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА!». Он схватил экземпляр, пробежал глазами. «Григорий Распутин... выстрелы... Государь ранен... жив... князь Юсупов...». — слова наскакивали друг на друга, в голове не укладывались. — Господи Иисусе... — прошептал он, крестясь. В этот момент к киоску подошёл первый покупатель - мастеровой в засаленной куртке, с папиросой в зубах. — Дай-ка «Русское слово». — бросил он, кидая медяки на деревянную столешницу. Разносчик протянул газету молча, только рука дрожала. Мастеровой развернул лист, глянул на заголовок — и папироса выпала изо рта, сломавшись об асфальт, который недавно здесь выложили. — Чего... Стоп, что?... — выдохнул он. — Чего это за чушь?.. В Государя стреляли? Распутин? Да быть не может... — в шоке говорил он. Глаза его были словно монета. Он перечитал ещё раз, потом перевёл взгляд на газетчика. — Это правда? Откуда сведения? — хмуро спосил он. — Из типографии. — ответил разносчик сдавленно, постукивая нервно по столешнице медяком. — Но мы распространяем что дают... Я не знаю... — А я знаю. — раздался сзади звонкий женский голос. К киоску подошла дородная купчиха, в шляпке с перьями, с корзинкой в руке. — Я ещё вчера слышала от соседки, что у Распутина не все дома, что он на императора зуб точит. А Вы, — она кивнула на мастерового. — не верьте, так оно и есть. Неспроста этот мужик к ним подбирался. Ой неспроста. — Да Вы что, сударыня. — вмешался подошедший молодой офицер, поправляя фуражку. — Что Вы такое говорите? Распутин - друг их семьи. Он столько лет лечил наследника... Вы бы знали, какие у того были проблемы... — он покачал головой. — ... Да говорить мне нельзя... Он молился за них... Это же клевета какая-то! — Клевета? — купчиха фыркнула. — А кто вчера из гостиницы с криком выбегал? Мой племянник там швейцаром работает — своими глазами видел, как Распутин императора на руках выносил, всего в крови. А этот... как его... Юсупов, князь, — он пытался его остановить, да куда там. Избили его до полусмерти бедного. Офицер побледнел, взял газету из рук разносчика, принялся читать, хмуря брови. — Государь жив. — прошептал он. — Слава Богу, жив. А Распутин... арестован? — Написано. — кивнул мастеровой на газету. — Но я этому не верю. Этот Распутин — он как таракан. Его не изведёшь. Уж сколько лет его хотели убрать, а он — вон, всё у двора ошивается. Толпа у киоска постепенно росла. Подходили новые люди: седая старушка в платке, семинарист с портфелем, приказчик в сюртуке, несколько фабричных девчат. Все тянули руки к газетам, шелестели листами, крестились, ахали, спорили. — Тише, господа, тише! — крикнул разносчик, раздавая пачки. — Всем хватит. Всё, что знаем — в газетах. А больше нам неизвестно. — А мне вот что непонятно. — подал голос студент в потёртом мундире, протискиваясь вперёд. — Как Распутин оказался в гостинице? Зачем он туда пришёл? И почему с револьвером? — Потому что он безумен. — отрезал один из офицеров, складывая газету. — Обратите внимание, господа: в статье сказано, что он требовал от Государя отказаться от реформ. Кричал, что император его не слушает. Это же... это же бред. — А может, и не бред. — тихо сказал приказчик, оглядываясь по сторонам. — Говорят, наш Государь — сам себе голова. Он Распутина к делам не подпускает. В отличие от покойного отца. Может, старец и взбесился. Власти захотел. — Какой власти? — возмутился студент хмурясь. — Он никто! Мужик, знахарь, тёмная лошадь. Как хотите, так и зовите. Его место — в деревне, травы собирать. А он в Кремль лезет, на людей напрыгивает. — Не Вам судить, барин. — вмешалась старушка, крестясь. — Он Божий человек. Слышали, как он молится? Как больных исцеляет? Это Вам не из газет узнать. — Да что Вы понимаете, матушка! — вспылил мастеровой. — Он не Божий человек, он — вор, пьяница и развратник. Я в Петрограде когда жил, я знаю, что при царском дворе творилось. Там такие дела были... — он развёл руками. — ...Ахнули бы! — Тише, тише! — закричал первый офицер, пытаясь утихомирить толпу. — Не место здесь спорить. Главное, что Государь жив. Это самое важное. А Распутина пусть судят. Не нам вершить правосудие. — А если это всё враньё? — выкрикнул кто-то из задних рядов. — Если никакого покушения не было? Если это специально? Чтобы народ на Распутина натравить? — Кому это надо? — удивилась купчиха. — А кому надо, тот и придумал. — ответил голос. Гул прокатился по толпе. Люди переглядывались, пожимали плечами, крестились. Одни верили, другие сомневались, третьи просто молчали, боясь сказать лишнее. Вскоре подъехала телега с новыми пачками газет — на этот раз «Новое время» и «Московские ведомости». Заголовки были те же, только статьи пожёстче, покороче, с подробностями. Упоминались имена свидетелей, показания горничной, швейцара, самого Дмитрия Павловича. Распутина называли «исчадием ада», «тёмным бесом», «врагом России». Юсупова — «благородным рыцарем», «защитником трона». — Ну вот. — сказал офицер, прочитав ещё одну заметку. — Теперь ясно. Всё подтверждено. Государь в Кремле, под охраной. Ранен, но опасности нет. — А как же тогда Распутин? — спросила девушка-подросток, стоявшая у самого киоска. — Его поймали? Он в тюрьме? — Поймали. — кивнув, ответил разносчик. — В газете так написано. Арестован и доставлен в участок для допроса. — Вот бы своими глазами на него посмотреть... — мечтательно произнёс семинарист. — И что на него смотреть? — фыркнула купчиха и скривилась, как от лимона. — Рожа пьяная, глаза бешеные, борода в репьях. Тьфу! Один позор на Россию. Хорошо, что Государь жив. Остальное - дело наживное. — она схватила газету, сунула в корзинку, дала пару медяков продавцу и зашагала прочь, высоко подняв голову. Толпа понемногу рассеивалась. Люди расходились по своим делам, но в каждом дворе, в каждой лавке, на каждом углу начинались разговоры — тихие, возбуждённые, испуганные. — Слышали? В Государя стреляли! Распутин! — Да не может быть! — Вот газета, смотри. Сам князь Юсупов подтверждает. — Господи, спаси и сохрани... Прошло два часа. Солнце поднялось выше, туман рассеялся, и Москва загудела по-настоящему. Утренние газеты разлетелись мгновенно — их читали на улицах, в трамваях, в лавках, в трактирах. Но споры не утихали. Люди пересказывали друг другу новости, перевирали детали, добавляли своё. А потом у киосков появились новые пачки. Не такие, как утром. Другие. Свежие, ещё пахнущие типографской краской. Газетчики хватали их, разворачивали и сами замирали. Потому что заголовки были иными. «СЕНСАЦИЯ! ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ II И НЫНЕШНИЙ ГОСУДАРЬ — ОДНО ЛИЦО!». «ЧУДО ВОСКРЕСЕНИЯ! РАСПУТИН ВЕРНУЛ ЦАРЯ ИЗ МЁРТВЫХ!». «ТАЙНА КРЕМЛЯ: ПРИЁМНЫЙ СЫН ЦАРИЦЫ - ЭТО УБИЕННЫЙ ИМПЕРАТОР!» Сначала никто не поверил. Люди переглядывались, смеялись, думали — первоапрельская шутка. Но какой апрель? Стоял март. — Что за чушь? — хмыкнул приказчик, читая газету через плечо соседа. — Коля Романов — это Николай Второй? Да Вы что, господа, с ума сошли? — А Вы прочитайте до конца. — ответил ему неизвестный в потёртом сюртуке. — Там всё написано. Как Распутин его воскресил. Как он помнил прошлую жизнь. Как императрица молчала. — Бред! — крикнул извозчик с козел. — Не может такого быть! Люди не воскресают! Это всё газетчики, чтоб тиражи поднять. — А факты? — возразил ему мастеровой, который уже купил газету и жадно читал. — Здесь сказано: он родился в тот же год, в том же городе, куда сослали его семью. Он выглядит точь-в-точь как молодой Николай Александрович! Даже царица это подтверждает! Царица, люди! — Какая царица? — подскочила торговка с лотка. — Александра Фёдоровна? Она что, знала? — Знала. — ответил мастеровой, водя пальцем по строчкам. — Здесь её слова: «Я с самого начала знала, что это мой умерший муж». — Не может быть! — закричал кто-то из толпы. — Это провокация! Кто-то хочет свергнуть императора! — А Распутин тогда зачем стрелял? — спросила баба в платке. — Если он его воскресил, зачем убивать? — Не убивал он. — прочитал мастеровой дальше. — Здесь написано: он его лечил, спасал. А в гостинице была провокация Юсупова. Это князь стрелял, совместно с Дмитрием Павловичем и Владимиром Пурешкевичем. Они всё подстроили, чтобы оклеветать Распутина и убить Государя. Толпа загудела. Кто-то крестился, кто-то сплёвывал через плечо, кто-то требовал доказательств. Газетчики разрывали пачки, люди хватали листы, не глядя, платили, не считая сдачи. — Смотрите, смотрите! — закричал паренёк, залезший на тумбу. — Тут портреты! Вот Николай Второй, молодой. А вот наш Государь — Николай Романов. Одно лицо! Одно лицо, люди! — Батюшки святы. — прошептала старуха, крестясь. — И впрямь одинаковы. Я думала, это просто похож. А он и есть... Господи, прости нас грешных... — начала причитать она. — А Распутин? — спросил семинарист, бледнея. — Распутин что? Он — святой? Он воскресил царя или как? — Святой или колдун. — ответил ему офицер, который читал газету с самого утра. — Но если это правда... если он вернул императора из мёртвых... то кто мы такие, чтобы судить его? — он посмотрел в глаза стоящим рядом людям. — А Юсупов? А Дмитрий? — крикнул кто-то. — Они же убийцы! — Убийцы! — подхватила толпа. — В тюрьму их! Судить! Растерзать! Но полиции рядом не было. Газетчики продолжали раздавать пачки, и шум рос. Люди обсуждали, спорили, доказывали, плакали. — А я Вам скажу. — громко произнёс старик в картузе, опираясь на палку. — Я тогда, при Царе Николае, служил в Петрограде, в гвардии. Мы все знали, что Распутин - не простой человек. Кто-то говорил — святой, кто-то — чёрт. Это будет всегда. Но то, что он мог лечить — это факт! Наследник не раз при смерти был, и Гришка его вытаскивал. А если он ещё и воскрешать умеет... — старик замолчал, перекрестился. — ...то грех нам его судить. Великий грех. — А император? — спросила молодая женщина с ребёнком на руках, который от этих громких споров и возгласов уже начинал плакать. Она его качала. — Он помнит? Помнит, как его убили? — Помнит. — прочитал мастеровой. — Здесь написано, что он помнит всё. И подвал, и пули, и как семья его оплакивала. Он вернулся к ним. К жене... которая стала ему матерью. К дочерям... которые стали сёстрами. — О-о-ох. — выдохнула толпа. — Страшно-то как... — послышалось от перекрестившейся три раза старушки. — Не страшно. — ответил мастеровой ей. — Чуднó. Вот это чудо. Бог послал. А мы... мы убить хотели. И Распутина, и Государя. Куда катимся, люди? Хуже зверей становимся! — выкрикнул он в толпу. В этот момент из-за угла показался полицейский наряд. Двое городовых в новеньких шинелях с шашками на боку и пара офицеров. Они шли к киоску, но увидев толпу, остановились. Офицер взял газету у прохожего, прочитал, побледнел. — Хватит! — крикнул он. — Расходитесь! Это провокация! Газеты запрещены! — А КТО ЗАПРЕТИЛ? — закричала толпа. — КТО!? ВЫ?! — А НУ ПОКАЖИТЕ БУМАГУ! Офицер растерялся. Приказа у него не было. Он просто испугался. Потому что сам только что прочитал и не знал, что думать и говорить. — Расходитесь, говорю! — повторил он слабее. Руки его чуть задрожали, но он спрятал их за спину. — Закрывай киоск! Конфискуй газеты! Живо! — закричал он своим коллегам. Разносчик попытался было возражать, но его оттолкнули. Стражи правопорядка сгребли в охапку все газеты, побросали в мешок. Киоск захлопнули. Стали заколачивать доской. — Не имеете права! — закричала торговка с лотка. — Это частная собственность! Это... — А это, сударыня, — офицер ткнул пальцем в газету, которую держал в руке. — государственная измена! Распространение ложных сведений, порочащих честь и достоинство... — А ну покажите, где там ложь! — выкрикнул мастеровой, сжимая кулаки. — Где факты? Или Вы сами не знаете, что делаете? Офицер смутился. Приказ у него был только один - разогнать, изъять, закрыть. Он действовал на свой страх и риск. — Расходитесь, говорю! — повторил он, но голос его дрогнул. — Не разойдёмся! — крикнул кто-то из толпы. — Хотим знать правду! Где Государь? Жив ли? И кто этот Коля? Почему газеты забирают? Толпа загудела. Кто-то двинулся вперёд, кто-то отступил, кто-то крестился, глядя на закрытый киоск. В этот момент из-за угла выскочили ещё двое городовых, а за ними — конная полиция. Цокот копыт заглушил голоса. Люди начали расходиться — нехотя, оглядываясь, но расходиться. Сила есть сила. Однако по всему городу творилось то же самое. На Тверской, на Мясницкой, на Покровке — везде, где были газетные киоски, их закрывали. Полицейские сметали пачки, срывали вывески, увозили целые тюки в неизвестном направлении. У киоска на Страстной площади собралась небольшая толпа. Среди них — мастеровые, студенты, семинаристы, одна барышня в пальто и шляпке. Они смотрели, как городовые грузят газеты в телегу. — Вот так всегда. — сказал пожилой рабочий, сплёвывая на тротуар. — Как правда, так её в мешок. Или в тюрьму. — А Вы верите, что Государь — это тот самый? — спросил студент у старика. — Что Распутин его воскресил? — Э, барин. — рабочий махнул рукой. — Я в чудеса не верю. Я верю в то, что власть темнит. Им выгодно, чтобы мы в эти сказки верили. А на самом деле — кто знает, что там в Кремле творится? Может, никакого покушения не было. Может, сами они своего Царя грохнуть хотели, да не вышло. А теперь народ баламутят, или он давно помер, да нам, народу, только сейчас в таком виде сказали. — он опять сплюнул. — То есть Вы думаете, что это всё - фальшивка? — А вы нет? — рабочий прищурился. — Воскресший Царь, говорите? Чудеса? Да бросьте. Это всё Распутин. Он их всех загипнотизировал. Или они сами с ума посходили. К разговору подошёл приказчик в сюртуке, с газетой в руке — видимо, успел купить до закрытия. — А вот я прочитал, — сказал он. — и теперь голову ломаю. Если это правда, то... то что же тогда? Значит, Бог есть? Значит, чудеса бывают? — стал спрашивать он со слегка озабоченным выражением лица, сжимая газету в руках. — Бывают. — вмешалась старушка, стоявшая у церковной ограды. — Я сама видела, как Григорий Ефимович молился. Сила в нём. Не от мира сего. — А я не верю. — отрезал рабочий. — Всё это выдумки, чтобы народ успокоить. Глядишь, завтра объявят, что Царь бессмертный. И что Распутин - пророк. И будут нами вертеть, как в средние века. — Ну и что Вы предлагаете? — спросил студент. — Бунтовать? — А что ещё? — рабочий оглянулся на городовых, которые уже заканчивали погрузку. — Зажимают нам рот, псы, газеты отбирают, правды не говорят. Грядёт что-то, барин. Я это чувствую. — Революция? — тихо спросил приказчик. — А то Вы не знаете. — ответил рабочий. — Народ устал. От войны. От голода. От лжи. А тут ещё и такое... царь-покойник воскрес. Что дальше будет? Человек летать научится? Не смешите. В этот момент городовые закончили работу. Телега отъехала. Киоск закрыли на замок. Полицейский офицер громко объявил: — Граждане, не поддавайтесь на провокации! Газеты изъяты по распоряжению коменданта Москвы. Вся информация будет предоставлена через официальные источники. А пока — расходитесь по домам! — А если не разойдёмся? — крикнул кто-то из толпы. — Тогда придётся принять меры! — офицер положил руку на кобуру. Толпа зароптала, но начала расходиться. Нехотя, зло, с ненавистью поглядывая на полицию. Но силы были неравны. И каждый понимал — сейчас не время. Пока не время. Однако по городу поползли слухи. В трактирах, на рынках, в банях - везде, где собирались люди, говорили об одном и том же. Газеты запретили. Правду скрывают. Готовится что-то страшное. — Революция. — шептали в очередях. — Опять революция. Как в семнадцатом. Только теперь — против Царя. Или за Царя. Никто не разберёт. — А что, если Царь действительно воскрес? — спрашивали другие. — Э, бросьте. Это Распутин всё мутит. Он и газеты написал, и полицию подкупил. Или, наоборот, его враги. Не поймёшь. — А я слышал, что Юсупов сбежал. Что его люди ищут. — А я слышал, что Государь в коме. Что не приходит в себя. — Врёте Вы всё! — Сам ты врёшь! Споры перерастали в ссоры, ссоры — в драки. На рынках началась давка. Где-то зазвенели стёкла. Полиция носилась по городу, разнимая дерущихся. Но останавливать было некого — народ бурлил, как котёл на медленном огне. Они читали, спорили. И каждый думал о своём. Прочитанные газеты пересказывали друг другу, цитировали, запоминали наизусть. Кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то требовал расследования. Но никто не остался равнодушным. Потому что таких новостей Москва не слышала никогда. И вряд ли услышит снова.