Черная пыль

Пока американо остывало — не дуть же на него, в самом деле — Стив барабанил пальцами по столу и кидал взгляды на Робин. Сейчас чесались не руки — язык. Так получалось, что он подпер рукой подбородок и перекрыл подруге вид на себя — Робин вряд ли бы заметила, как Стив прожигал ее взглядом. Последняя передача, и Робин уходит домой, ее, как обычно, заберет Викки. Если Стив хочет заговорить с ней, больше возможности не предоставится. По крайней мере, до завтрашнего дня — ждать целых двадцать четыре часа. Снова. Вчера Стив не смог — ничего не сказал, не начал диалог. Но это… это было тяжело. Почти так же сложно — и даже глупо — как в детстве лежать на кровати ночью и в тишине пытаться сказать что-то вслух. Зачем? Да богу одному известно, Стив тогда был ребенком. Но он на полном серьезе собирался духом, считал до пяти и обещал себе, что провалится под землю, если не скажет хоть слово. Просто так — взять и сказать слово «курица» вслух. Стив считал в голове, не решался и считал до новой попытки. Так он делал, пока не засыпал или ему не надоедало. Что-то каждый раз останавливало его. Стиву было пять лет. Стив сглатывает, ненавязчиво мажет по подруге взглядом снова, а потом пробегается по интерьеру радиостудии — действительно, она ведь дохрена интересная… — Так… Все точно готово? Хопп говорил что-то еще? — щупает почву Стив и нарочно, чтобы выглядеть равнодушным, не смотрит на подругу. Ведь это обычный вопрос — узнать о подготовке группы. Робин пожимает плечами, кивает. Они обсуждали это в начале смены, вчера, а еще… Точно! Позавчера тоже обсуждали. — Ага, к концу недели Мюррей должен привезти еще оружие. — Понял. Выдыхает — тихо, чтобы скрыть досаду на самого себя. Не прокатило — снова тишина. Пробует еще раз. — Как Дастин? Мы не виделись пару дней из-за его учебы, может, он звонил тебе? Робин смотрит на друга, улыбается уголком рта: она любит Дастина. В последнее время Дастин оживился, а Уилл уже давно, по меркам Робин, с ней дружит, и у нее теперь, получается, целых двое детей. — Да все как обычно: учится, теперь они с Эрикой ищут кого-то в школе, чтобы организовать новый клуб Подземелий. Что еще… а, ну и носится с Эдди, пытается натаскать его по алгебре… — Эдди и алгебра? — А, ты же не знаешь, — Робин наклоняет голову чуть вбок, смотрит на Стива, как на дурака, но так, по-дружески и нежно. — Если все получится, Эдди может, как и Макс, выпуститься с ребятами. В ’89 году. Ну, точнее, так сказал Дастин, а он бывает в себе слишком уверен… — Макс выпустят? — неверяще спрашивает Стив. Робин вскидывает руки: она здесь знает не больше Стива. — Поверь мне, я задаюсь тем же вопросом… Ну, видимо, да? У Дастина дома сейчас продленка с ней, Эл и двадцатидвухлетним лбом. Познают основы… Стив стоит к ней спиной, шуршит листами с пометками. Поджимает губы. — И как Эдди приняли в школе? Все норм? — все еще не смотрит на подругу, спрашивает будничным голосом — так, как спрашивал про Дастина. Только хмурится и косится в ее сторону, чтобы понять, увидеть ее реакцию хоть краем глаза. А в глазах у Робин — смешинка, на лице — улыбка, какая бывает только в те моменты, когда она чем-то довольна. Но Робин быстро возвращает себе прежний вид и так же спокойно продолжает: — Ага, у него все хорошо. Он уже ходит на занятия, потом к Дастину, хотя я, конечно, не представляю, на каком аркане тот его туда затащил. И замолкает, даже не смотрит на Стива. Возвращается к работе — настраивает звук. Из нее клещами слов не вытащишь, хотя обычно она выкладывает все, даже если Стив не просил. Он зажевывает губу, бегает взглядом по документам — какой вопрос задать, как разговорить Робин. Это тяжело, потому что она знает. Все-все знает. — Но он справляется? — Как-то он сразу взялся за это, как вернулся. Не знаю, но вроде не жаловался. Вообще, как я поняла, ему разрешали заниматься на базе… Они же знали, что Эдди еще школьник. Я, правда, не представляю, чем он там занимался… Как-то не верится, что учебой. — Он много читает, — чуть тише говорит Стив, но сразу добавляет. — Мне Дастин сказал. Я видел, что у них в доме много книг. Не Уэйн же читает. — Значит, Эдди, наконец, решил взяться за голову, — отбрякивает Робин, щурит глаза, когда приближает к себе аппаратуру и нажимает нужные кнопки. — А как дом? Им нравится? Робин отворачивается и упирается в Стива взглядом, на котором написано «Серьезно?». Хочет пошутить, что, вообще-то, она им не почтальон, чтобы передавать информацию. Что, вообще-то, не будь Стив упертым, он мог бы сам все знать, и не было бы необходимости выпытывать это у нее. Робин смотрит на Стива и видит, как он косится на нее, чуть отведя голову в сторону. Стив уже добрые минуты четыре копается в одних и тех же бумагах — не может сосредоточиться, найти то, что ему нужно, а нужна-то всего лишь программка на сегодня. Часто останавливает по-смешному нервный взгляд и ждет, что ответит подруга. Смаргивает, вдруг тянется к карману джинсов — не лежит ли в нем пачка. Замирает. Стив часто хотел казаться равнодушным. Проблема была в том, что у него никогда не получалось. Робин устало, но это, конечно, наигранная усталость, выдыхает и думает над ответом, потому что если она не скажет ему про Эдди сегодня, словесная пытка продолжится завтра, и так до выходных. Начинает аккуратно, как будто подбирает слова: — Они уже неплохо обжились. Я пока не успеваю зайти, но, говорят, у них там очень мило. Эдди пытается обклеить все постерами, и они с Уэйном воюют — Уэйну хочется обычного дома. Но Эдди уже всю комнату завалил своими вещами, так что она теперь точно такая же, какая была в трейлере. Эдди, конечно, ерничает, но видно, что ему нравится дом. Он же никогда не жил — в доме… Только в трейлере. Стив выдыхает, улыбка мелькает на его лице при словах о перепалках Уэйна и Эдди — такого никогда с ним не было. И, наверно, так ругаться с родными — это мило. Это даже хорошо. — Они молодцы. Они его заслужили… после всего дерьма. Робин кивает. Молчит пару секунд, будто сомневается, говорить или нет, но в итоге снова нарушает тишину: — Они, кстати, думали устроить новоселье… Это Уэйн: он никогда столько детей не видел, сколько приходило из наших к Эдди. И предложил всем собраться. Это же можно устроить как раз накануне вылазки в Бездну. — Да, это хорошая идея… — Стив оживается, кивает задумчиво, потому что… он бы хотел быть там со всеми. — Хорошая? — Робин тянет, щурит глаза. — Еще бы он тебя пригласил. Не было бы вылазки, я бы сама ему сказала, чтобы не звал тебя. Хмурится, закатывает глаза сразу же — защитная реакция. Ну, от Робин этот удар был очевидным. — Я бы сам не пришел, понятно? Что мне там ему глаза мозолить… — а сам закусывает щеку с внутренней стороны. То, что его не собирались приглашать к Эдди, задевает. Быстро — как пуля, которая проходит мимо, но задевает уголок уха, так что боль приходит через несколько секунд. То, что его не ждут, Стив хорошо знает. Но делает ли это вещи проще? Робин хмыкает. — Не пришел? Чтобы меня потом опять допрашивать, господин полицейский? Тебе же все равно, говоришь? Не беспокоишься об Эдди? — она вскидывает брови и давит нахальную улыбку. — Я беспокоюсь? А кто не беспокоится? — Стив возмущенно взмахивает руками, поджимает губы. Это он-то беспокоится? — Знаешь что… Но Робин его прерывает: тянет руку с широко расставленной пятерней, тыкает в плечо. — Знаешь что, ты пока из всех только Уэйну нравишься. С характером, говорит. Стив замирает, промаргивается удивленно-охреневше. Нервно улыбается и даже забывает, что хотел сказать. — Что?... С характером… — только глухо выдыхает и качает головой. Новость о новоселье, Уэйн, беспокойство... Ему требуется несколько секунд, чтобы собраться. Чтобы объяснить подруге, что вряд ли в этом есть что-то хорошее. — Он видел нашу первую встречу, мы с Эдди… говорили немного на повышенных тонах. Я думаю, Уэйн просто решил, что я ненормальный. — Нормальный, ненормальный… Ничего не говорил. А вот с характером — сказал. И это не плохо. Робин выдыхает, пододвигается на стуле к Стиву, снова тянется к нему рукой, но на этот раз чтобы аккуратно провести по спине. У них остается не так много времени — до эфира несколько минут. Стив отводит взгляд, вскидывает его в потолок — собирается со словами. — Слушай, а… Эдди говорил?.. Про реабилитацию? — О, да, говорил, — Робин округляет глаза и довольно, как кот, жмурится. — Ну, ты наверно и сам все знаешь. Стив отворачивается от нее, поджимает губы — чувствует, как краснеет. Теперь не шея, как несколько дней назад от злости — горят щеки. Жар подбирается волной, опаляет кожу. Неловко, а еще стыдно, даже смешно. Стоит ему только представить, как он выглядит со стороны, так он подлипает на тех же документах и хочет провалиться под землю. Желательно — прямо сейчас. — Ну… он говорил что-то? Как его лечили? Конечно, я знаю, но, может, что-то забыл… Стив не видит, как Робин закатывает глаза и прячет улыбку. — Ну, из того, что я помню, он говорил, что только неделю спустя Изнанки пришел в себя… Но долго лежал, потому что потерял много крови и ему часто делали переливание. Он очень хотел вернуться. Но, наверно, так лучше. Все улеглось, про него все забыли. И сейчас никто не удивился, что он вдруг появился и вернулся в школу. — Его же… не трогали там? — Стив с беспокойством поворачивается к Робин. Так, что подошва ботинок чуть скрепит по паркету. — Как я поняла, нет. Только лечили и раз двести попросили подписать документ о неразглашении, а всем сказать, что на него напал медведь. Бредятина — какие у нас медведи в Хоукинсе? По документам он, кстати, все восемь месяцев провел в Индианаполисе — на лечении. И не придраться, вот гады! Как у них только воображения хватает это все выдумывать… — Они, по крайней мере, помогли ему снять все обвинения. — Это да, — кивает Робин. — А больше толком и рассказать нечего. Говорил, что было скучно, и еще он очень скучал по Уэйну. По нам. Но ему не давали ни с кем связаться, и пришлось так долго ждать. Он все боялся, что будет с дядей. Ведь он был уверен, что тот умер… Все мы. Это чудо, конечно. — Да, — только и может протянуть Стив, поджав губы. — И что он, все-таки собирается идти? В плане, это безопасно для здоровья? Выдыхает, и жар медленно уходит. Стива так и не послушали: Эдди стал приходить на все собрания, участвовать в подготовке, Дастин даже нашел его копье и щит, с которыми они вместе пару лет назад сражались с демобатами. Но Стив надеется, что вдруг — и Эдди не пойдет. Это тяжелая тема, так и не объяснить. И не в злости здесь дело. Робин пожимает плечами. — Тебе бы самому поинтересоваться, Стив. Его подлатали так, что он как огурчик. Но вот какая штука: меня пугает его рана… — Рана?! — Стив громко выдыхает, смотрит на Робин. А у той хохочут глаза, рот расплывается в улыбке. Раньше Стив ловил сам: то Томми — на сказках о новой пассии, которая сносит крышу, а на деле ему приснилась, то Дастина, когда они со Сьюзи ссорились и не разговаривали по телефону, Дастин скучал, но никак не мог признаться в этом. Только бежал каждый раз к телефону, когда Стив, гогоча, тихонько набирал стационарный номер Дастина, а тот думал, что Сьюзи звонит мириться. Сейчас Робин ловит его. Стив снова краснеет — кончиками ушей. Вот позорище-то! — Ага, рана в самом сердце — от твоих язв! — Робин вскидывает брови и давится смешком. — Я представляю, как он охренел, когда ты на него накинулся. У тебя что, к мужчинам другой подход? Стопка бумаг упала на стол раскатом грома. — Вы с ним случайно не брат и сестра? — Стив повернулся к подруге и скрестил руки на груди. — Скажи только, когда смеяться. И вообще, кстати, я ни о чем не жалею. — О, поверь мне, он тоже, — хмыкает Робин. — Уделал тебя всухую! Даже не дал шанс… Ой, а ты что, уже нашел нужные документы? Прошло-то всего… Сколько там… Стив закатывает глаза. Резко пододвигает к Робин листы и чуть не сшибает свой кофе — так резко это делает. — Эдди говорил… — начинает, потому что лучше перевести тему… Снова на Эдди. Замолкает, трет переносицу. Это первый раз, когда Стиву стыдно перед Робин. Он чувствует, как будто они с ней поменялись местами. Потому что обычно.. обычно все всегда было по-другому. — Что? Говори уже, несчастный. Давай-давай, закапывай себя и не забудь присыпать землей! Здесь же все свои, — говорит глуше, хрипит своим голосом, как будто успокаивает. Но нет — пытается поддержать. — … он говорил что-то про меня? — а сам замирает, смотрит внимательно, так, что чуть изламываются брови. Ведь Стив догадывается, что Эдди говорил, но, скорее всего, что-то плохое. Сердце пропускает удар. — Не-а, — тянет Робин, тут же подбирается и продолжает. — Он не такой: ни с кем ничего не обсуждает. Рассказать о себе — это одно, о нем все беспокоились. Но о другом не расскажет. Может, он думал. Думал про вашу ссору. Но чтобы говорить — нет. Он просто не такой человек. — Я не хочу, чтобы он шел, — выдыхает Стив и опускает плечи. Что-то грызет его — беспомощность. Что он может сделать? Даже если бы они не были в ссоре, Эдди бы не послушал и пошел — как не послушал внутренний страх два года назад. Стив ничего не смог бы сделать… и просто смотрел. Но все так изменилось за два года. — Стив, ну, хотеть не вредно. — Он только вернулся. Ты представляешь, если… если, блядь, он снова погибнет? Сколько прошло времени? Две недели? Две недели нормальной жизни, чтобы потом опять… — Стив, никто не погибнет… — Я думал так же в прошлый раз, — он снова смотрит на подругу, и его взгляд удивительно стареет на фоне молодого лица. — Я всегда думал, что у нас еще есть время. — У нас его нет! — вдруг обрывает Робин и машет на эфирное время — пора начинать передачу. Стив сразу собирается: это профессиональная, выработанная месяцами работы привычка. Он вслед за Робин надевает наушники, подключается к трансляции и подходит к полке со звуковыми эффектами. Только там, на секунду, когда ему пора нажимать аплодисменты, означающие начало передачи, его взгляд вдруг тускнеет, обретает прежнюю тоску. Времени у них мало — несколько дней, а потом снова Векна, дети, монстры и большой риск потерять кого-то. Чтобы потом, если Стив вновь лишится Эдди, или Стив погибнет сам, подумать только об одном: «Знаете, я ведь ни разу не поговорил с ним толком. Я не приходил к нему — зачем? — а он лишь молча соглашался». Стив качает головой — уже не время. Американо полностью остывает и, когда Стив пробует его спустя пару часов, приобретает мерзкий горький вкус. Как вкус одиночества, думает Стив, и выливает кофе в раковину в туалете. * Удивительно, как все путает Дастин — путает в голове Стива. — Вы можете подождать снаружи? — Стив, не глядя на Дастина и Эдди, роется в куртке, чтобы достать ключи. Ему-то всего и надо — заскочить к себе и забрать вещи, а потом они все поедут на общее собрание. Дастин позвонил ему и попросил подбросить, им же по пути. И, конечно, Дастин приходит не один. Потому Эдди теперь школьник, и если Стив решит забрать из школы Дастина, к нему в комплекте будет идти еще один человек. Стив знал это и ничего не сказал. Он ждал двух человек и сам не знал, почему. — Как-то не гостеприимно, — недовольно тянет Дастин и лезет вперед — не спрашивает, не возмущается толком, и заходит внутрь дома, как к себе домой. Стиву бы разозлиться, но он только тяжело вздыхает и идет следом, оставляя Эдди где-то позади. — А простым смертным вход запрещен? — тот язвит по-дружески за спиной, но все еще стоит в воротах. — Заходи, пожалуйста, — Стив не оборачивается, так как пытается уследить за Дастином. Тянет раздраженно-уставше — собрание перевернуло его планы нормально поспать после ночной смены. Еще и вещи забыл! Он проходит в дом и сразу идет к кладовой, где лежит спрятанное оружие. Одна нога здесь, другая в машине. Стив не хочет задерживаться в доме слишком долго — ему здесь не нравится. Он уже давно, практически со школьных времен, не принимает гостей. Стив даже обрадовался, что сбор перед последней вылазкой будет в доме Уэйна, а не его. Это ему на руку — не возвращаться лишний раз. И сейчас… сейчас он хочет сделать все поскорее. — Не сломайте ничего только! — кричит в проем двери, но Дастина и Эдди на первом этаже уже и след простыл. Стив вскидывает одну бровь, но уходит в комнату, чтобы забрать вещи. Они все сложены в шкафу: пистолет, копья, щиты. Мюррей передал ему часть вооружения, так как у него не хватало места, а дом Стива все равно пустовал. Нужны ли бинты? Стив закидывает все в большую сумку, сканирует комнату взглядом — не забыл ли чего. Спецодежда! Хлопает себя по бедрам, встает, перекидывает сумку через плечо и идет на второй этаж, чтобы взять все остальное. Лямка тянет вниз, и Стив подкидывает ее, чтобы она залезла на плечо повыше. Сумка такая же тяжелая, как мысли — о том, что времени остается все меньше. Скоро наступит начало конца. Дом совсем не меняется за те пару дней, которые Стив помнит в общем потоке событий. Все такой же пустой, холодный — чужой. Как незнакомец или родственник, который приезжает на семейные праздники, а ты каждый раз забываешь, как его зовут. Дом все такой же, но Стив все равно бегло осматривает каждую полку, картину на стене и фотографии, потому что дальше они поедут к Уэйну. А потом… потом — кто знает, сможет ли он сюда вернуться. Этот дом чужой, не любимый, но все же его. Везде подозрительно тихо. Как будто кроме Стива здесь больше никого нет. Он мог бы быстро определить ребят по смеху или голосу Эдди, но сейчас… везде тишина, и Стив хмурит брови. Он слышит голос Дастина из своей комнаты, когда поднимается на второй этаж. Говорит только он, как будто сам с собой — Эдди не слышно. Ступени тихо скрипят под его ногами. Стив плохо слышит, что именно происходит в комнате, и это заставляет двигаться еще быстрее, успеть — словно он пропускает что-то. Он округляет глаза и чувствует, как холодеет все тело. Потому что он, наконец, слышит и понимает, о чем они говорят. И Стив осознает, что есть вещи пострашнее Векны. — Я и не знал, — голос Эдди хрипло раздается из комнаты. Подозрительно тихий, серьезный. Так не похожий на эддин голос. Такой, каким Стив никогда не слышал его. — Он хранил здесь ее все время и не говорил. Ну конечно, он оставил ее, — в комнате Дастин дотрагивается до стула. Он не видел ее уже очень давно. Он не знал. Эдди опирается на стол, приклеивается масляным взглядом к своей жилетке. На ней не хватает нашивок и она вряд ли похожа на ту, какой он ее помнит — два года назад. Слишком чистая, слишком другая. Но это она. Это жилетка Эдди в комнате Стива. Стив видит, как Эдди сжимает губы и двигает челюстью, отворачивается, нервно проходится рукой по предплечью, задевает татуировки. Пяткой в ботинке он бьет по паркету. Вдруг снова поворачивается, смотрит на стул, как будто жилетка за эти пару секунд могла исчезнуть, Дастин ее спрятал. Его взгляд дрожит, и это тоже так на него не похоже. Что-то меняется в нем — смягчается, теплеет. Успокаивается. И дает слабину. Эдди прочищает горло и тут же лезет ладонью в глаза — чешутся, что ли. Ковыряет один, улыбается криво и не так широко. Сейчас он похож на себя лет пять назад, наверно. На себя в школе, когда был тише и у него не было таких длинных волос. Еще не было этой жилетки. Стив помнит этот момент — его в коридоре. Эдди и его друг из группы. Тот парень шутит, размахивает руками, а Эдди так же криво улыбается, что морщится нос. Они проходят мимо Стива и не замечают его, потому что он совсем один. Но Стив замечает их и смотрит вслед. Они теряются в толпе других детей, и Стив только еще пару секунд слышит отголоски их разговора. Друзья. Так вот какие они — друзья. Они заставляют тебя криво улыбаться и смотреть прямо в глаза, идти чуть расслабленнее и опереться на чужое плечо, потому что так веселее. Сейчас Эдди смотрит на свою жилетку, и Стив видит в нем другого Эдди. Того Эдди — теплого, но незнакомого. Эдди, который вдруг понимает, что человек им дорожит — и смотрит так снова. Как несколько лет назад из старого-старого воспоминания Стива. — А мне он сказал, что не знает, где она.. Все это время!.. — Дастин улыбается, пытается поймать взгляд Эдди, но тот будто забывает про друга. Мигом ловит взгляд Стива, когда тот влетает в комнату. Чуть ощеряется, напрягается, потому что без труда определяет чужую злость. — Что здесь вообще происходит? — гаркает Стив, по-злому-обиженно смотрит на них. — Кто тебе разрешил входить? — бросает в Дастина. Старается не смотреть на Эдди, на жилетку на стуле. Стыд маленькими иголками впивается во все тело. Так вот каково это — быть родителем, когда дети постоянно куда-то лезут и могут попортить тебе жизнь. Ведь это… секрет. Это только его. Дастин не должен был узнать, рассказать Эдди. А Эдди.. наверно, ему вообще не стоило никогда об это узнать — так, на всякий случай. Стив впервые задумывается, а так ли он не против целых шести — шести Дастинов, которые входят в его дом без разрешения и вламываются в комнату. Которые путают его жизнь. Он резко заслоняет собой стул — тот, на котором жилетка. Хмурит брови, пока наблюдает, как Дастин хапает ртом воздух и все никак не может ничего сказать в свое оправдание. — Эй, прости! Мы хотели посмотреть здесь все, окей? И вот, нашли… — Уходи! — перебивает Стив, кивает на дверь. Грудь бешено вздымается под кофтой. Злость, желание защититься — вот, что испытывает Стив. — А ну на выход! Стиву стыдно. Он сам наврал с три короба всем: и Дастину, и Робин, и даже Уэйну готов был наврать, лишь бы не отдавать жилетку. Но Дастин влез, и теперь всю вину можно скинуть на него — так проще и в то же время больнее. Дастину, правда, не стоило сюда заходить, потому что сейчас лучшим решением для Стива будет навсегда уехать из Хоукинса и удалить из телефонной книжки номера всех знакомых. В первую очередь — контакты Эдди и Уэйна. — Чувак, ты просто с катушек слетел сегодня! — Дастин закатывает глаза и выползает из комнаты. — Эдди, ты идешь? — Ага, погоди… — отлипает, наконец, от стола, смотрит на Стива внимательно. Глаза чуть округляются — так, сука, делает Робин, когда пытается его успокоить. Проходится по волосам пятерней и пытается спрятать в них улыбку. Улыбку — впервые в присутствии Стива. Жар снова касается кончиков ушей. Стив замирает, поджимает от страха живот и смотрит на дверь — нет ли Дастина. Дастина нет. — Слушай, ты все не так понял… — Стив упирает руки в бедра и отворачивается от двери, качает головой. — Я хотел отдать ее Уэйну, и… — Я рад, что она у тебя, — хрипит Эдди, заползает ладонями в карманы джинсов. Застывает со взглядом натянутого спокойствия. — Что она именно у тебя. Молчит только секунду, потому что он знает эти слова. Он всегда их знал — все два года. — Потому что я отдал ее тебе, а не дядьке. А в глазах — тепло, и даже будто промелькает искра. Стив не знает этот взгляд, но он должен значить что-то хорошее — перемену. Ведь правда, в Эдди меняется что-то. Стив зажмуривает глаза, вымученно кивает. Он замечает одежду на полке, сгребает ее, лишь бы занять себя чем-то, не смотреть в эти глаза. Потому что в груди разливается тепло, и это злит, пугает. Эдди подходит ближе. Делает шаг более уверенно, хотя все еще осторожничает — знает, что Стив в любой момент может дать заднюю. Смотрит прямо в глаза темным взглядом — внимательным, даже не ерническим. Он понимает. — Я хотел, чтобы ты оставил ее себе. Я думал об этом. Хотя мне казалось, что ты ее вернешь. Или выбросишь… Хмыкает на последнем слове, смотрит на Стива и щурит один глаз. А Стив… он злится, он обязательно отчитает Дастина и пригрозит ему чем-то страшным: выкинуть учебники или спрятать «Подземелья», чтобы тот не нашел. Но также Стив чувствует тепло: оно медом ползет по телу, греет. Сейчас злиться ему внезапно становится тяжелее, и он понимает, что что-то меняется и в нем самом. Мажет взглядом по рукам Эдди, где один палец усиленно пытается вывихнуть второй. Пытается ухватиться за какое-то из колец, но видит перед собой только вены. Как будто мед попадает и в его мозг — становится пиздецки тяжело думать. — Как я мог ее выбросить? Это все, что осталось. Осталось как память о тебе, — выдыхает устало, еще в прежнем запале раздраженно ухает голос на предпоследнее слово, чтобы напомнить, задеть, ткнуть, как провинившегося кота. Ему кажется, что Эдди смотрит на мыски своих ботинок, но тот смотрит не на них, а на стивовы. Медленно ползет взглядом по его телу — так, что Стив чуть сильнее сжимает одежду в кулаке. Он неосознанно расправляет плечи, мол, ну давай, скажи что-нибудь, смотрит так же прямо, смело — прямо в глаза. Тормозит на маленьком шраме под губой — таком аккуратном в сравнении с остальными на теле. Стив ощущает тепло чужого тела, и раздражение, злость уходят. На смену им приходит… что-то похожее по силе, но все же другое. Тело Эдди, обтянутое одеждой, близко. Поджарое тело. С венами на руках, дикими шрамами и — ну, конечно — уже ставшей расслабленной улыбкой. Что-то сдвигается в Стиве — неприятно-сладкое. Тянет снова вниз — так, что он теряется на пару секунд. С ним уже какое-то время такого не было. Желание. Наверно, оно было всегда — таилось где-то по соседству со злостью. Мысль битой снова прилетает в голову, когда Стив смотрит на шрамы Эдди: ему хочется к ним прикоснуться. Особенно к шраму на шее. И на боку — там, где этот шрам так напоминает раненый бок Стива. Почувствовать мясо под ладонью, ощутить тепло. Погладить, фантомно ощутить чужую боль, приласкать. Эдди доходит взглядом до лица Стива, облизывает зубы изнутри. Снова делает шаг вперед. — Оставь ее себе, пожалуйста, — выдыхает прямо в лицо, сглатывает. Стив медленно моргает, но смотрит, смотрит, смотрит в ответ… Как там, в Изнанке, когда они так же близко стояли друг к другу, и Стив случайно задел взглядом чужие губы. Стив задевает их снова сейчас. Стиву хочется ударить Эдди — за эти восемь месяцев. Так, чтобы отшатнулся, прикрыл ладонью рот и сжал челюсть на проверку — не сломана ли. Ему хочется схватить Эдди, впиться в его рот. Стиву хочется прокусить его шрам на шее — не до крови, а до болезненного следа. Или, может, совсем чуть-чуть. Стиву... много чего хочется. Но он понимает: дотронься он сейчас, и их обоих прошибет разряд электричества, настолько в комнате становится густо, тяжело. Это почти невозможно — остановить себя. Но им всем стоит поторопиться. Стив промаргивается, отступает и кивает — на просьбу. Он ведь услышал ее. Эдди медленно кивает в ответ, уже не смотрит на Стива и проходит мимо, чуть задевая плечом — случайно, без желания толкнуть. Опирается рукой на косяк двери, выходит из комнаты тихо — только слышны шаги тяжелых ботинок по лестнице, где минуту назад стоял Стив. А Стив вдруг раскрывает ладонь и видит свою мятую одежду — так крепко он ее сжал. Он вспоминает про ситуацию с жилеткой только спустя три часа. Три часа спустя он вяло отчитывает Дастина, пока перед глазами стоит чужая фигура совсем близко к его телу, и Стив может видеть себя в отражении чужих глаз. * Находка жилетки, правда, меняет многие вещи. Потому что Эдди сам начинает давить: смотреть, двигаться, говорить. Он начинает многое себе позволять — в понимании Стива. Его снова становится много: сейчас, правда, Стив не просто слышит о нем, он видит его. Но, возможно, его не так много вокруг, просто Стив чаще обычного ищет его глазами. Они все еще не разговаривают: Стив только смотрит, как Эдди собирает вещи и не берет — крадет копье Дастина себе. Вероятно, он думает, что это его пика, но нет — его у Стива. Стив не хочет влезать в это и вносить ясность. Ведь оружие Дастину может дать Майк — с ним и так поделилась Нэнси. Только и всего. Не потому, что, имея одинаковые копья, теперь они с Эдди так похожи. Нет, ни в коем случае. Он косится на Эдди, когда тот вяжет бандану и поправляет кофту — медленно, сосредоточенно, что забывает обо всех. Эдди не свойственна собранность, но в такие моменты — ответственные, тяжелые — он всегда становится тихим, внимательным. Не к остальным — к себе. Невозможно определить, что творится у него в голове. А у самого Стива ничего не меняется: Стив злится и хочет — так это можно назвать. Только теперь ему хочется злиться. Потому что Эдди реагирует на злость. Стив напяливает свой костюм, в котором отправится в Бездну: спецодежда, кепка, откуда-то вытаскивает красную бандану и вяжет на шее. Робин довольно хлопает его по плечам и кивает — все село как надо, ему вроде как даже идет — на комплименты Робин не падка. — Тебе точно будет удобно в жилетке? Она не жмет, а? — Да не, — Стив крутит туловищем и примиряется к одежде. Он ловит взгляд Робин и пожимает плечами. — Как влитой. — Кого-то ты мне напоминаешь, — бросает взгляд на бандану. Стив сам не помнит, где откопал ее. Да и зачем — тоже не знает. Ему просто… нравится. Закатывает глаза и отмахивается лениво от подруги — так, чтобы отстала, но не обижалась. — Пойду дальше собираться. Она хлопает друга по плечу и уходит мерить свою одежду, которую Нэнси обещала подшить. Вокруг суетятся все: чистят оружие, спорят и повторяют план. Ребят не так много, но шум стоит такой, будто здесь собралась целая рота — как на базе военных. Конечно, одежду замечает Эдди. «Конечно» – потому, что Стив хотел, чтобы заметил. Где-то глубоко-глубоко внутри. Даже вот, бандану откопал. — Круто выглядишь, брутально, — чуть тише говорит он Стиву. Крутит пальцем у его шеи, кивает на красную ткань. — Тебе идет. И улыбается — так, между прочим. Остается занятым приготовлениями, шурует вещами, но поглядывает то ли спокойно, то ли, наоборот, по-лисьи на Стива. Видимо, чтобы этого больше никто не заметил — только Стив. Вряд ли сейчас у Стива в животе бабочки — в низу живота сладко тянет. Тело отзывается на слова, как по команде. Разве так делают бабочки? Он промаргивается, указывает в ответ на Эдди — его черная бандана повязана на голове. Прямо как два года назад, будто он с ней и не расставался. — Тоже надел? — Йеп, — кивает и облизывает губы. Тянет руку, а сам смотрит, проверяет реакцию. Опускает ее на крепкое плечо. — Мы с тобой сегодня как два брата-акробата. А сам хмыкает, смотрит уже знакомым темным взглядом. Стив хрен знает, что у Эдди в голове. Но Стив чувствует, что Эдди тоже хочет. Чего — это уже другой вопрос. Со звездочкой, так скажем. Он отвлекается, иначе сойдет с ума: хватает копье, тряпку и лезет очищать металл на конце. Еще бы заточить — оружие бесхозным валялось очень долго и вряд ли от него будет сейчас какой-то толк. Чувствует на себе взгляд, как будто на него не просто смотрят, а медленно водят рукой — по спине, чуть задевают ключицу, скулу, а потом вновь опускают — к груди, талии, бедру и его внутренней стороне… Эдди несколько секунд смотрит, подбирается — видимо, хочет что-то сказать. Но в итоге молча выходит из комнаты. Стив выдыхает. Отбрасывает тряпку. Вдруг густо краснеет, осматривается по сторонам и поправляет ладонью пах в штанах. Ведь Стив — спортсмен, и его тело отзывается на слова и взгляд Эдди, как по команде. * Они добираются до дома Уэйна только под вечер — в Хоукинсе успевает стемнеть, но улица с новостроем хорошо освещена, и найти нужный дом оказывается не так сложно. За те несколько дней, пока Стив не видел дом, Уэйн успел сколотить симпатичную вывеску и написать на ней, что дом является собственностью Мансонов. Теперь он чуть выделяется на фоне таких же соседей-домов, хотя все еще выглядит кукольным. Ребята разбредаются, кто куда: Робин — снова с Уиллом — уходят болтать, Лукас и Макс смотрят телевизор и что-то обсуждают, мизинцами почти невесомо держатся друг за друга. Майк пытается увязаться за первой парой, но закатывает глаза и падает в кресло — не успел, и Уилл с Робин уже где-то прячутся. Дастин все гоняется за Эдди — блин, нам бы прочитать параграф из учебника! — но тот увертывается, шикает на него матом. Дастин виновато смотрит на Эл и утаскивает учиться ее — она, на удивление, только улыбается и позволяет себя увести. Стив снова на проверку хлопает себя по бедру, нащупывает пачку и выходит из дома. Прохладный ночной воздух бьет в лицо, но Стив только морщится, не уходит. Опирается на крыльцо и закуривает первую сигарету. Сейчас бы две выкурить — и можно обратно в дом, в тепло, ко всем остальным. Вряд ли закурить он сможет в Бездне — даже если будет хотеться. Нужно успеть сделать все сейчас. Чтобы не жалеть об упущенном завтра. Завтра им нужно будет уходить, и Уэйн снова не узнает, куда они пойдут, куда вдруг пропадет Эдди. Может, он оставит дяде записку — так, на случай, если что-то случится. Как Макс, когда она думала, что погибнет, написала письма всем остальным. Стиву писать некому — родителям разве. Но это кажется бессмысленным, пустым. Он стряхивает пепел с сигареты, засовывает ее в рот и лезет в карман — не за пачкой, за листом. Зажевывает бычок, тянет ткань — не поддается, сука. Поднимает глаза к потолку, лезет дальше — наконец, нащупывает бумажку. Всю сжеванную, местами порванную, он расправляет ее на колене и смотрит на середину. Перед ним белый лист и абсолютная пустота в голове. Ручка находится следом — валялась на крыльце. Стив слышит, как шумит дом позади него: гремит телевизор и передача, раздаются шаги. Где-то вдали проезжает машина. Он снова один, но сейчас это одиночество ощущается правильно. Стив стучит ручкой по ткани, выдыхает дым и начинает писать: «Привет. Это Стив. Мне жаль, что все так получилось.» Поднимает взгляд на дорогу — тяжелый, задумчивый. Говорить с родителями тяжело, писать им — еще тяжелее. Если бы можно было передать им свое чувство как-нибудь иначе — как отправить сообщение силой мысли — Стив бы сделал это, потому что так было бы проще, надежнее. — И когда ты начал? — вопрос застает врасплох, что Стив мигом сжимает лист в ладони и только слышит хруст бумаги. Не судьба ему написать, значит. Эдди выходит на крыльцо с сигаретой и становится рядом на безопасное расстояние. Не смотрит, не улыбается — так же приклеивается взглядом на дорогу впереди и выдыхает дым. Вокруг них — темнота, что не видно соседских домов. И Стиву кажется, что во всем Хоукинсе остается только этот домик — домик Мансонов — который освещен фонарем откуда-то сверху. — Начал — что? — Курить. Когда ты умер. Cтив затягивается, промаргивается, прикусывает кончик сигареты — до горечи, до неприятного ощущения во рту. Ему вдруг становится легко — он хочет побыть какое-то время с Эдди. Не наверстать, но сделать хоть что-то, что запомнится ему до завтрашнего дня. Стив рад, что Эдди приходит, будто желание Стива кто-то услышал и поспешил исполнить. — Полгода назад где-то. — Понял, — отвечает Эдди, сам затягивается. Не пытается разглядеть, что Стив написал на бумаге, и от этого тоже тепло, спокойно. — Как настрой? Стив хмыкает тихо, опускает голову. — Сойдет. Бывало и получше. Ты? — Сойдет. Бывало и похуже, — улыбается в сигарету, резко вдруг трет кожу на плече. Наверно, вспоминает военную базу, свое лечение. Молчит несколько секунд, только слышно, как он дышит и выпускает дым, а еще как под ним скрепит половица. Вдруг начинает резко: — Слушай, я знаю, ты на меня зуб точишь, и я бы хотел обсудить то, что ты не хочешь, чтобы я шел… — Точу зуб? — Стив вздрагивает. Мотает головой и поворачивается к Эдди. Он чувствует, как неприятное чувство скручивается где-то в груди — страх. — Кто так говорит вообще? — Ну, я, — Эдди криво щерится. Пытается то ли состроить какую-то рожу, то ли что. Но ему даже эта рожа подходит. — Учитывая то небольшое обстоятельство, что завтра мы все, может быть, помрем… Я хочу помереть с чистым сердцем, понимаешь? Ты же меня ненавидишь. — Я? Ненавижу? — морщится, затягивается быстро. Тело холодеет. Стив даже не успевает поспорить с Эдди насчет того, что никто не умрет — так, как спорила с ним Робин какое-то время назад. Эдди смотрит прямо, внимательно. Он знает, о чем говорит — знает и Стив. — Ты. Стив вскидывается, поджимает губы. Давит между пальцев сигарету, вымещая на ней то, что чувствует сейчас и не может сказать. Такого разговора сейчас он не ждал, и то, что его снова ловят, не злит — пиздец как пугает. — Да! Злюсь. Ты хочешь обсуждать это сейчас? — А когда? Когда будет подходящий момент? — Эдди щурит глаза. Взгляд прожигает Стива, как будто к его коже поднесли сигарету. — Подскажи мне, когда мы обсудим это? В Изнанке? Не-е-ет, нет-нет, во время того как Векна будет нас херачить. Да, там и обсудим наши отношения с тобой. Я сейчас себе запишу даже, чтобы не забыть. Эдди сам злится: тихо, сдержанно — будто шутит. Только вот не шутит он ни хрена — давится ядом, пытается подъебать, задеть — так, по-дружески с виду, но на деле — пиздец как сильно. Выдыхает, снова делает затяжку. Стив сполна чувствует эту злость, и отсутствие контроля — он впервые сталкивается с этим — вводит его в замешательство. Ведь Эдди шутил, умел найти подход к проблеме и, как в кампании, дипломатично все разрешить. Сейчас он злится, и Стив в испуге замирает — как заяц, который видит невдалеке от себя морду волка. Ведь по плану Стива Харрингтона должен был злиться только он — Стив. Случайно до крови дырявит кожу во рту, морщится. Поворачивается к Эдди и смотрит ему прямо в глаза: — Да нет никакой ненависти. Ты просто эгоист. Ты решил, что сможешь побороть свой страх… полез и умер. Ради чего, спрашивается? Ты должен был спасаться сам. Ты никому не помог. Прости, но ведь так и есть. Тебе же должен это кто-то, наконец, сказать. Ты должен был помочь сам себе. Мы, а это дети, я, Нэнси, Джонатан, Робин всегда придерживались плана, поэтому выживали. Ты был первым из всех, кто погиб. И после того как ты поиграл в героя, ты знаешь, что было с Дастином? Что было с Уэйном? Что было с нами? — Да не в них дело, Стив! Не в них ни хрена! Ни хренашеньки! — быстро качает головой, втягивает скулы. Смеется, а в голосе — холод, желчь. Сам уже смотрит по-злому, не сдерживается. Как будто в школе. — В тебе дело, Стив. Они-то меня уже давно простили. — Во мне? Ну, конечно! Да, а я не могу! Не могу простить! Ты не знаешь, Эдди. Ты не жил эти восемь месяцев здесь. А когда ты пришел, ты был уверен, что мы бросимся к тебе с распростертыми объятиями. После этих восьми месяцев ада. Морщится и задыхается воздухом, пытается высказать все, что так хотел, что копил в себе все это время и мог сказать только ему — Эдди. Стоит твердо, только чувствует, как горит тело — от адреналина, страха. Но Стив понимает, что сейчас должно полегчать. Обязательно… — Я бы вернулся раньше, если бы мог! Ты не знаешь, как я хотел вернуться домой, — Эдди выкидывает сигарету. Закрывается, играет челюстью — значит, неприятно. Ему неприятно, сука! Ну, пускай потерпит чуток. — Если бы ты мог, ты бы не подыхал там, в Изнанке, — чеканит так, будто колет металл, отворачивается от Эдди. — Вот почему я зол, понятно? Потому что ты умер! А я… Я… Я даже не смог извиниться! Да я ниче не смог! Стив зажмуривается, потом резко поднимает взгляд наверх и молится — провалиться бы сквозь землю. Только чтобы половица под ним сломалась, он бы провалился глубоко-глубоко и падал, пока не исчез где-то рядом с ядром Земли. Ведь это ужас, стыд. Сердце колотится — это все, что Стив чувствует сейчас. Оно — это ощущение — появляется теперь слишком часто. Но проходит несколько секунд, и Стив не замечает ни движения, ни звука со стороны. Только стук собственного сердца — из-за обиды, страха. Но вот злость куда-то исчезает, остается только жар в груди и пустота — от слов, которые сейчас не внутри него, а где-то в воздухе. Тишина длится неизвестно сколько. Оседает на крыльце, как пыль, что Стив краем уха постепенно начинает улавливать все тот же шум из дома, работающий телевизор и рев мотора от машин на дороге. Он слышит тихий смех Джонатана — вдруг, совсем неожиданно. Ведь это странно, думает Стив, слышать его смех. Ведь он толком никогда не слышал, как Джонатан смеется. Стив цепляется за эту мысль, чтобы прийти в себя и не думать о разговоре. Выдыхает, медленно ползет ладонью к пачке, чтобы достать вторую сигарету. Он выкурит ее и пойдет домой, ведь там, скорее всего, уже услышали их разговор. Но… Стив ногтем скребет ткань штанов — там, где под ней чувствуется пачка. — Прости. Но если вдруг ему понадобится, Стив выкурит и третью сигарету. И снова тишина. Стив бегает взглядом по балке крыльца и не может поднять взгляд на Эдди. Ведь это Эдди нарушает тишину — еле слышно, почти невесомо. Так, будто это не он, а ветер пролетает мимо них и шумит, пытается что-то сказать, а Стив вдруг разбирает в этом какие-то слова. Это странно — слышать извинения. Стив никогда не слышал их и редко извинялся сам. Но за секунду это становится ценным не только потому, что это ново, а потому, что это от Эдди. Стив чуть косится в его сторону, и тот, видимо, воспринимает это как возможность продолжать. Начинает накрапывать дождь. — Когда я проходил лечение, я мог только читать. Я учился — так, от нехер делать. Потому что… ну, я хотел выпуститься. Мы даже обсуждали это с Дастином до всего, потому что он пытался мне помочь и мы с ним иногда занимались. Алгеброй, хуялгеброй… Там я понял — себе помочь могу только я сам. Я решил, что раз мне нужно сидеть на базе, я хотя бы займусь чем-то полезным. Мне дали все материалы, все. Все, что я только мог попросить. Кроме связи. Я был, блядь, как в тюрьме. Как папаша. Ну, наверно, я ж все-таки не сидел. Я понял, что нужно уметь договариваться. Нужно было только найти лазейку. Подход. Я понял, что хоть как-то мне может помочь только радио — не сойти с ума. Мне его дали, а что с ним сделать? Я все равно не смог бы ни с кем связаться по нему, это было безопасно. Так я нашел Сквок. Ну, часа через полтора, пока листал все волны. Стив замирает, сглатывает. Он боится слушать дальше и в то же время все, что он хочет — чтобы Эдди не замолчал. Чтобы сказал все. — Я узнал голос Робин. Она вела передачу про хиты 80-ых. Ну, ее хрен не узнаешь, ее-то голосок! Каждую пятницу были хиты. Вела утренний выпуск новостей вторник и… среду. И потом… ну, я услышал тебя. Это было так странно, даже смешно: я слышал вас, но не мог ничего сказать. Типа: хей, бля, а я тут живой! Спасите-помогите, бедный Эдди сидит на базе военных… А вы и не знали. Вот так я и слушал. С утра слушал Робин, потом было лечение, кое-как я пытался что-то учить, но в итоге придумывал новые катки для Подземелий. Так, на всякий случай. Чаще всего я слушал ночные смены, потому что… А я хрен знает почему. Просто потому что. Я не мог засыпать в тишине. Ведь в это время работал Стив. Стив поворачивается к Эдди, смотрит на него широко раскрытыми глазами, но тот не ловит его взгляд, лениво затягивается и выпускает дым в воздух. Его тело расслабленно, но сказать, что он спокоен, нельзя. Наоборот — вскидывает в привычной манере брови, опять кривит лицо и выдыхает со смешком — нервным, непривычным, тихим: — Я уеду. Я все равно хотел свалить. Конечно, бля, завтра я пойду с вами, по-другому никак. И если я не сдохну второй раз, я уеду. Оставлю телефон только дядьке. Ну, Дастину еще. Я понимаю, все изменилось за два года. Ты прав. Мы толком друг друга не знаем — так, неделя там, неделя тут. Тут ты тоже прав. Я не хочу, чтобы ты злился, лады? Мне и самому не очень комфортно. Стиву, на самом деле, комфортно — только очень холодно сейчас. Он молчит, потому что не может успокоить сердце. Эдди уезжает? Куда? В Индианаполис? Ведь это не так — сел и решил. Значит, он думал об этом. Значит, знал об этом не один день. По коже проходит волна мурашек — странно испытывать их от страха. От ужаса, что нужно что-то сказать, а Стив не может — ком. Нужно сдержаться, ведь если он раскроет рот, то разрыдается. Впервые, наверно, за лет семь. Так проходит несколько секунд. Стив молчит и вспоминает себя в детстве, когда лежал в кровати, считал до пяти и не мог ничего сказать. Тогда это была ерунда, детский бред от скуки ночью. Но сейчас это важно. Сейчас Стив скажет. Только успокоит дыхание, затолкает ком подальше и убедится, что сможет держать себя в руках. Он обязательно скажет секунд через пять. Но Стив молчит — прямо как пятнадцать лет назад. Не может. Получается, ничего не меняется. Силуэт сбоку — совсем близко — отодвигается от перил крыльца. Привычно горбится, трет от прохлады плечи. — Ладно, я понял, — хмыкает устало Эдди, улыбается. — Прошу простить, что потратил твое время. Момент снова уходит. Уходит и Эдди — тихо закрывая за собой дверь, оставляя только запах гари. Дождь усиливается. Стив промаргивается, вытирает влагу вокруг глаз и бьет ногой по балке на крыльце. Так, что слышит треск дерева. Но этот кукольный домик сейчас ему ни капли не жалко. * На первом этаже пусто, только на диване разваливается Уэйн, а в кресле сидит Стив — не спится. Где-то промелькивает тень Эдди — уходит к себе спать. Точнее, не к себе, а в полупустую комнату для гостей, какой она подразумевалась. Эдди отдал ребятам свою комнату, чтобы те выспались, а сам пошел валяться на матрасе. Кто к ним приходит? Какие гости? То-то и оно — комната пустовала. Уэйн подсовывает Стиву пиво, кивает. Стив какое-то время по-дурацки смотрит на бутылку и пытается осилить текст на упаковке. Получается едва ли — тяжело. Голова не гудит, но ощущение такое, будто она весит тонну. Стив никогда не считал себя слабаком. Нет, никогда — и повода так думать не было. Может, только неудачником, но это разные вещи. Стив не слабак: он всегда говорил, если ему хотелось, делал, а потом думал. Но с Эдди… Все это сложно. И это злит. Стив злится на себя. — На, промочи горло, — кивает снова Уэйн и аккуратно пододвигает бутылку по столу к Стиву. Он промаргивается, благодарно кивает. — Спасибо. — Да не за что, — улыбается краем рта и снова смотрит в телевизор. Он пришел с работы поздно, когда Лукас и Макс уже ушли спать и диван перед экраном освободился. Многие постепенно разбрелись по комнатам: болтать, готовиться ко сну, проверять вещи. В доме стояла приятная тишина. До уха долетал выпуск новостей, но все это сливалось в белый шум, из которого нельзя было выцепить конкретные слова. — Ты вообще молодец, — не отрываясь от телевизора, протянул Уэйн. — А? — Говорю, молодец ты, сынок. Я же тебя знаю, Эдди с тобой общался. Живот снова поджимается — странно, удивительно. Откуда Уэйну знать? И почему он так думает? Думает так… неверно. — Мистер Мансон, вы, кажется, путаете… — А вот и нет! — чуть повышает голос он, но продолжает смотреть телевизор. Это, видимо, талант такой: поддерживать диалог и не отвлекаться от сути на экране. — Общался. Ну, неделю, две, а кто спрашивает? Я вот не спрашиваю. Общался с этим раздолбаем — и хорошо. Стив против воли хмыкает, берет, наконец, бутылку пива. Косит взгляд на мужчину, замечает его домашнюю футболку, седину в щетине. Они с Эдди очень похожи. Наверно, домашний Эдди выглядит так же — сложно сказать. Но Стиву бы хотелось, чтобы именно так Эдди и выглядел. — Вот ведь какое дело: я ведь думаю точно так же, как ты, сынок. И не думай, что я злюсь. Ты же беспокоишься об Эдди, ну? Стив вздрагивает вместе с бутылкой, возвращается к Уэйну, переводит на него ошарашенный взгляд. И в этом Эдди похож, значит, на дядю: любит с места в карьер. Так, что не хватает воздуха от неожиданности, и ты против воли распахиваешь глаза. — Да, — выдавливает Стив и промаргивается. Уэйн довольно кивает, наклоняет голову вбок, чтобы посмотреть на Стива. Какой-то весь он — располагающий. Ведь это их первый разговор, но Стив не чувствует себя странно. — А я не сомневался. Ведь я его увидел: живой, здоровый, и забыл нахрен, что он натворил. Медведь? Какой медведь! Их здесь кто-нибудь видел? Это все военные, черт бы их побрал. Ведь он им нужен был для чего, они его забрали и сами наплели, что что-то произошло. Нечисто тут, а что — не знаю. Но я ему всегда говорил: Эдди, плюнь ты на город! Уезжай. На последнем слова Стив поджимает губы. Значит, и Уэйн ему сидел на ушах из-за этого — уезжать. Но это правильно, так будет хорошо. Должно было быть хорошо — ведь Эдди ненавидели. А сейчас… Сейчас все улеглось, про него все забыли. Ну и зачем ему уезжать, с тоской думает Стив, и опускает взгляд себе под ноги. — А он что: нет, останусь, здесь мама, кто будет ухаживать за участком? Тьфу! Эдди прав, сынок, конечно, прав. Но гробить теперь жизнь что ли? Я ему говорил: уезжай, а он остался. И вот — бери и получай, пришлось хоронить. Но ведь когда в первый раз я его увидел, разозлиться не смог. Где тут злиться — живой племянник! Мы ведь одни друг у друга, и должны держаться вместе. А потом… а что потом? Так и не отругал, не сказал. Мне всегда характера не хватало. А вот в тебе он есть! Есть характер! Порода! Я таких знаю, — он хитро косится на Стива. Делает глоток. Стив непонимающе наклоняет голову, поджимает губы. Не чувствует, однако, что Уэйн хочет задеть, намекнуть на что-то нехорошее. — Только на папашку ты не похож. На Харрингтову породу. Ты другой, я это сразу понял. Так вот ты молодец, что его с небес спустил. Он тут ходил, как царь: и то ему, и се, раз живой. Ишь! Дебил, — по-доброму протянул Уэйн и переключил канал. — Ты правильно злился. И молодец, что сказал. — Сказать-то я сказал, — выдыхает Стив, крутит так и не открытую бутылку в руках. Выдыхает и чувствует вдруг, что хочет говорить, говорить, говорить… — А ни ему, ни мне от этого не легче. — Да ну? Как будто и нет Уэйна, а Стив сидит один в этой комнате и проговаривает мысли вслух. Но сейчас его слышат, понимают, и этот клубок в голове медленно, но верно расплетается. — Ага, — кивает Стив. — Я перегнул. А времени исправить мало… — тут он осекается, потому что Уэйн не знает и не должен узнать ни о чем. — Мне жаль. Я поступил не так. — Так извинись! Ведь Эдди мягкий. Ну, повыступает, как он любит, но простит. Он прощает. И тебя простит. Ведь я вас знаю! — Да я… — тянет неуверенно Стив, ковыряет горлышко бутылки. Открывает ее, наконец. Да ничего Уэйн не знает. Не должен знать. Но эта поддержка теплит что-то в сердце, как свеча растапливает воск, нагревает его, и теперь из него можно лепить все, что захочешь. — Да я не знаю, в общем. У меня с этим туго. Я знаю, что должен, я извинюсь. Просто это тяжело. — Послушай, Стив, — Уэйн впервые называет его по имени, что тот тут же ловит его взгляд. — Как говорил мой дед, судьба обычно прячется за углом. Как карманник, шлюха или продавец лотерейных билетов: ее три самых человеческих воплощения, — отхлебывает пиво. — Но вот чего судьба никогда не делает — так это не приходит на дом. Надо идти за ней самому. — Видимо, перебрал, — с шальной улыбкой думает Стив и тут же замечает несколько пустых бутылок из-под пива под ногами Уэйна, будто их только сейчас подсветили софитами. Но это ничего не меняет в Стиве: он так же расслаблен, внимателен к Уэйну. Уэйн ему нравится — как отец, как взрослый товарищ. Как дядя Эдди он тоже ему нравится, и Стив понимает, как тому повезло. Да, в общем-то, обоим им повезло — друг с другом. — Ведь сестра такая же была упертая. Я ей говорил: ну уступи, согласись. Она как посмотрит — ну, думаешь, Дьявол во плоти. Ведь мама Эддина. И что? Извинился, признал — она и согласится. Уж я-то Эдди знаю! Он такой же, как она. А он ждет. — Он ждет? — спрашивает Стив. Так, что голос подводит и чуть дрожит. Но Уэйн не замечает этого, все так же смотрит телевизор, только еще больше проседает на диване — засыпает. — Конечно, ждет. Вы ж друзья. — Да ты надрался! — шипит кто-то из-за угла, и выходит Эдди. Смотрит внимательно на дядю, не на Стива, будто пытается понять, о чем они говорили. Заметно, что он нервничает, но лицо остается спокойным, как маска, таким же бледным. Стив поворачивает голову в его сторону, как по команде, смотрит внимательно, выламывает брови неосознанно — лишь бы тот не услышал лишнего. Но Эдди, видимо, заходит в комнату слишком поздно и не застает их разговор. Уэйн оценивает сонным взглядом пустые бутылки — они ради приличия, видимо, сложены в аккуратный ряд. Поднимается с дивана, выключает телевизор и будто вспоминает про Стива — оборачивается к нему, хмельно и по-дружески ему подмигивает. — Вы только не переусердствуйте… с дружбой. Все, я ушел. — Иди-иди! Старый… — Эдди хочет добавить что-то еще, но только падает в плечах и закатывает глаза. Он не злится, ему даже весело — от Уэйна. Это успокаивает Стива, и он ждет, пока дядя Эдди тянется вразвалочку к лестнице на второй этаж — там его комната. — Не спится? — подбирается он, ставит так и не допитую бутылку снова на столик. Смотрит исподлобья на Эдди, потому что сам сидит, а Эдди шурует на кухне. — Воды захотелось, — брякает Эдди, продолжает шуметь. — Нальешь мне тоже? — А сам… — но осекается, выдыхает, гремит посудой и достает второй стакан. Смешной такой — с пингвинами. Он похож на детский, но Стив молчит, только поднимается с дивана и идет к кухне. — На, — Эдди протягивает стакан. Стив — намеренно или случайно — мажет пальцами по чужим, чуть сильнее надавливает на кожу Эдди, но отпускает, забирает воду. Руки, на удивление, теплые. Эдди ловит его взгляд, его глаза — и так темные — чуть темнеют. Стив понимает, что чувствует то, что не должен. Не здесь да и не сейчас. Но желание появляется против его воли. — Спасибо, — выдавливает он и сразу делает большой глоток — прийти бы в себя. — Ну, я спать, — бросает Эдди, ставит громче положенного стакан на столешницу и поворачивает к гостевой. Стив провожает его долгим взглядом, внимательно смотрит на спину. Широкую, красивую спину в полуоблегающей кофте. Залпом допивает воду в стакане и идет к себе. Садится на кровать, осматривает комнату — все ли на месте. Стаскивает бандану, кепку. Смотрит на дверь. Хорошо бы поспать, потому что встать нужно раньше остальных — все проверить, пересчитать запасы. В доме воцаряется тишина — ребята спят. Она напоминает Стиву те ночи, когда он лежал без сна и долго не мог успокоиться. Но вот сейчас он спокоен. Только чувствует, как странное нетерпение раздирает его грудь — ему нужно что-то — нужно что-то сделать. Сделать прямо сейчас. Стив считает до пяти — дурацкая привычка, но от нее никуда не деться, не избавиться — остается только смириться. Стив доходит в уме до пяти — и у него, наконец, получается. Он резко встает, идет к двери, распахивает ее. Чувствует себя как никогда уверенным, будто идет не он, а что-то постороннее толкает его тело вперед. Идет прямо, к комнате для гостей. Он скажет. Он попросит прощения. Он… Стоит перед гостевой комнатой только пару секунд и слышит в ней шум. Если он заснул, то все пропало… Считать до пяти снова не приходится — Стив аккуратно и в то же время быстро открывает дверь в чужую комнату. — Ой… — только глухо выдыхают перед ним. Эдди. Широко распахнутыми глазами смотрит на него. Точнее на его нос — так близко они стоят друг к другу. Ведь он тоже, видимо, собирался выйти. В густой темноте только глаза и видны — охреневшие, огромные. Стив не может оторваться от них. Он сглатывает, бешено дышит — только сейчас слышит, какое громкое у него дыхание, будто пробежал до комнаты марафон. — Я тебя ненавижу, — с придыханием говорит он. Только и может — снова. Плывет, потому что взгляд цепляется за губы, за то, как по-скотски Эдди двигает челюстью, и Стиву это нравится. Эдди замечает, понимает. Приоткрывает рот и выдыхает издевательски-спокойно: — Хорошо. И Стив притягивает Эдди к себе. Они сталкиваются зубами, но быстро ориентируются, раскрываются. Стив гортанно стонет, когда Эдди сразу, не спрашивая, толкается языком, пытается пройтись им, огладить рот. Зарывается в волосы в ответ — глубоко, до корней — тянет, сгребает их в кулак. Воздуха не хватает. Эдди толкает его на себя, чтобы они зашли в комнату, мастерски одной ногой захлопывает дверь. Судорожно шарит по телу Стива, оглаживает покатые плечи, задерживается на мышцах. Сжимает кожу, мнет ее под руками. — Я тебя… ненавижу, — выдыхает между поцелуями Стив и сам же лезет, прижимается, ластится к телу Эдди. Оно крепкое, жилистое, и к нему хочется прижиматься, хочется влезть в него полностью. Стив пытается что-то добавить, задеть, но только хнычет, потому что Эдди вдруг сжимает его задницу, а ртом спускается на шею, выцеловывает тонкий шрам. Мнет кожу сзади грубо, будто хочет избавиться от ткани, разорвать его несчастные штаны, и Стив выгибает спину навстречу ласке, как голодный кот. — Что-что? Я тебя не расслышал, — шепчет сладко, гортанно, глухо, и это отправляет мурашки бегать по всему телу. Тело реагирует быстро — в штанах становится туго, тесно. — Я говорю… М-м-м, что я тебя ненавижу, — а сам начинает подмахивать бедрами, тереться о бедро Эдди. Так они и стоят — прижатые к стенке. В голове пустота, и только руки и язык Эдди повсюду, повсюду… Стив чувствует, как на заднице уже должны остаться следы, а ведь Эдди не бьет, не шлепает по коже — только сжимает. Как тесто, думает вдруг Стив, и чувствует, как вспышка острого наслаждения прожигает его, идет от мозга прямо вниз, и он снова громко стонет. Стонет так, что Эдди с шальной улыбкой оказывается должен съесть этот стон, снова прижавшись к его рту губами — чтобы никто не проснулся, не услышал их. Они сталкиваются языками, Эдди обхватывает его, посасывает, а после отпускает — чтобы отстраниться и посмотреть. По взгляду понятно, что ему нравится то, что он видит. — Что? Нравится? — Стив призывно наклоняет шею, открывая на нее обзор, смотрит масляным взглядом на Эдди и пьяно улыбается. Он обязательно подумает об этом завтра. Вот именно тогда, как сказал Эдди, когда их будет херачить Векна. А пока… пока им обоим есть, чем заняться. — Очень нравится, — выдыхает Эдди и набрасывается на шею Стива. Кусает почти до боли, сразу зализывает укусы. Осторожничает со шрамом, но каждое касание именно к нему доставляет Стиву такое удовольствие, что тот лишь прижимается, зажмуривается и хнычет. — Будет видно. — Мне плевать, меть… Пометь шрам, — выдыхает Стив, а сам шарит рукой по чужому телу. — Ты меня убьешь завтра, — со сладкой улыбкой бурчит Эдди, а сам метит, кусает. Понимает, что такая возможность, падла, одна на миллион. И Эдди не дурак — Эдди использует ее сполна. — Да плевать, — тянет Стив и поджимает губы. Он громкий, нужно постараться быть тише. — Пометь меня везде. — Что ж ты делаешь, Стив… Сладкий, — выдыхает елейно, а потом так же мокро продолжает свою работу. Стив очерчивает чужую челюсть, спускается к груди, ведет ей по торсу, а после… накрывает вставший член Эдди ладонью. И тут же слышит чужой вдох. Стиву на секунду грустно, что первым слоем он чувствует не кожу, а ткань штанов. — М-м-м, господи, — тянет Эдди прямо на ухо, и узел в низу живота скручивается, скручивается, что сейчас уже должен разорваться. Ноги Стива неосознанно раздвигаются в сторону шире — чтобы и Эдди потрогал его там, сжал, как сжимает задницу. Это отрезвляет. Как он ведет себя, господи Боже… Стив промаргивается между поцелуями, но чуть отодвигается, хотя Эдди уже заваливается на него, придавливает к стене своим весом. Стив лижет чужой рот, проходится языком по губам и отстраняется — так, что между ними натягивается ниточка слюны. Даже в темноте и то ее оказывается видно. В глазах Эдди — безграничное желание, похоть. Эдди тяжело соображает и все-таки пытается сфокусировать взгляд на Стиве, узнать, почему они остановились. Стиву тяжело устоять, особенно потому, что он еще чувствует в ладони пульсацию. Ведь руку он так никуда и не убрал. Снова прижимается всем телом к Эдди, порывисто целует его, а после отходит и вытирает ладонью рот — настолько он мокрый. Ноющая боль раздирает штаны, и Стив надеется, что Эдди мучается так же. Они оба пытаются отдышаться несколько секунд, но Эдди все-таки первым снова пытается подойти, подластиться. — Не думай, что это что-то меняет, — тихо говорит Стив прямо в рот Эдди и выходит за дверь. Все, что он чувствует сейчас — как ноет его шея и задница. Но это… это, наконец, хорошо.