Как Баратеон завоевал Вестерос через постель

Тишина в саду изменилась. Она стала неподъемной, скорбной, пропитанной запахом старой крови и несбывшейся справедливости. Оберин молчал долго, глядя в пустоту. Его рука, всё еще сжимавшая рукоять скрытого кинжала, медленно разжалась. Весь его цинизм, вся его напускная веселость испарились, обнажив выжженную пустыню мести, которую он так тщательно скрывал за маской. — Ты плакал по ней, — негромко произнес Оберин. Это не был вопрос. — В ту ночь ты стал дорнийцем больше, чем многие из тех, кто родился здесь. Принц медленно поднялся и подошел к Орису. Он положил ладонь на затылок юноши — жест, который у Красного Змея мог означать как отцовское благословение, так и смертельный захват. Но в его пальцах чувствовалась лишь странная, суровая поддержка. — Ты сказал, что не можешь объявить войну тем, кто уже объявил её тебе. Но ты ошибся. Ты объявил им войну еще тогда, в том темном туннеле. И все эти годы ты сражался в одиночку, Орис. Когда они разошлись, слова Оберина — «в ту ночь ты стал дорнийцем» — продолжали накатом бить в голове Ориса. Он искал в них надежду. Возможно, он наконец нашел тех, кто готов разделить с ним тяжесть его груза. Вернувшись в свои покои, Орис почувствовал, как к горлу подступает жажда, но рука замерла у кубка. Если бы он находился в Красном замке, то там мог быть яд. В каждой капле воды, в каждом куске хлеба мог таиться яд — оружие женщин, трусов и калек. Орис знал как минимум двоих, кто с улыбкой накормил бы его смертью. Жара стала невыносимой. Орис ворочался на влажных простынях, не в силах провалиться в сон. Зной Дорна казался ему живым существом, которое душит его. В порыве бессильной ярости он прижал бархатную подушку к голове с такой силой, что нитки начали трещать, угрожая лопнуть. Он замер в последний момент, тяжело дыша и заставляя себя расслабиться. Сон пришел внезапно, тяжелый и путаный. Перед его закрытыми глазами проносились лики женщин, оставивших след в его душе: чьи губы коснулись его руки с фальшивой нежностью; чью невинность он забрал, оставив ее; та, которая дразнила его сегодня, обещая наслаждение, смешанное с опасностью. Орис проснулся от прикосновения прохлады. Утренний бриз, еще не успевший превратиться в раскаленное дыхание пустыни, вольно гулял по покоям, лаская лицо принца. Это было редкое мгновение покоя в знойном Дорне. Он огляделся. Возле комода, где замер его верный полэкс, ждало новое одеяние, принесенное безмолвными слугами, пока он был во власти снов. Орис поднялся и потянулся, чувствуя, как каждая мышца наполняется силой; лучи восходящего солнца золотили его кожу. Непокорные волосы цвета воронова крыла рассыпались по плечам, щекоча лицо. Одним уверенным движением он перехватил их дорогой шелковой нитью, собрав в тугой аккуратный узел. В зеркальной глади полированного камня отразился парня, чья красота могла бы лишить дара речи и крестьянку, и знатную леди. Густая чернота волос оттенял лёгкий бронзовый загар и пронзительную синеву глаз, а обнаженный торс казался высеченным из цельной скалы. Орис облачился в рубаху из тончайшего дорнийского шелка цвета «черного пепла». Глубокий вырез обнажал шею и верхнюю часть груди, а широкие рукава были плотно перехвачены на запястьях кожаными ремнями. На ткани едва заметно мерцало тиснение — голова оленя, чьи рога причудливо переплетались со змеиными хвостами. Следом он натянул штаны из темной мягкой замши, заправив их в сапоги на плоской подошве, идеальную обувь для бесшумного шага по мрамору и песку. Голод давал о себе знать, но в голове уже зрел план, требующий немедленного воплощения. Орис подошел к массивному монолиту из камня, отполированному до зеркального блеска, это был стол в его покоях. Его края украшала изысканная инкрустация из золота и перламутра, изображающая дорнийские солнца, а ножки были выполнены в виде змей, попирающих скорпионов. На столе его ждали чистые пергаменты, медная чернильница и острое перо. Он опустился в кресло, которое само по себе было гимном власти. Вырезанное из красного сандала, оно возвышалось над ним, увенчанное резными головами драконов. Золотистая кожа дорнийского быка, простеганная дорогой нитью, мягко приняла его вес. Сандал натужно скрипнул под мощным телом принца. Орис замер на мгновение, собираясь с мыслями, затем обмакнул перо в чернильницу. Спустя двадцать минут тишину покоев нарушил тихий шелест шагов. В залу вошли слуги; они склонились в глубоком поклоне, приветствуя принца с тем безмолвным почтением, которое принято в высших домах Дорна. На массивный стол, за которым работал Орис, опустились подносы с завтраком, достойным короля. Начав с плодов, Орис потянулся к свежему инжиру и финикам. Огромные, мясистые, они буквально лопались от медовой сладости. Один из плодов брызнул соком, оставив на краю пергамента липкий сладкий след, досадное напоминание о том, что земные наслаждения всегда мешают делам. Следом пошел козий сыр: белоснежный, дерзко соленый и острый, густо посыпанный хлопьями красного перца, он мгновенно пробудил чувства. Но истинным удовольствием стали колбаски из ягненка. Совсем небольшие, щедро приправленные паприкой и кумином, они были обжарены до идеальной хрустящей корочки. Орис ел их с жадностью, чувствуя, как пряный сок наполняет его силой. Напитки заслуживали отдельного внимания. Сначала принц согрел горло горячим мятным чаем, чей аромат прояснял мысли. Затем он взялся за кубок с лимонным вином, сухим и легким напитком, наполовину разбавленным ледяной водой и соком лайма. Слуги предусмотрительно не предложили ему крепких дорнийских вин, и Орис был им за это благодарен. Перед его глазами всегда стоял живой пример пьянства — его отец, Роберт Баратеон, чье величие утонуло в винных бочках. Глядя на прозрачную влагу в своем кубке, Орис поклялся себе, что никогда не станет рабом хмеля еще очень давно. Он не желал превращаться в шумную тень великого воина, какой стал его отец; его разум должен был оставаться таким же острым и холодным, как его полэкс. Спустя некоторое время тишину покоев нарушил стремительный шаг. В дверях появился Финн, и его вид заставил Ориса на мгновение забыть о пергаментах. Если Орис в новых одеждах выглядел как суровый завоеватель, то Финн превратился в воплощение дорнийского соблазна. На нем была рубаха из тончайшего шелка цвета темной хвои. Ткань была коварной: под прямыми лучами солнца она казалась плотной, но стоило Финну отступить в тень, как шелк становился почти призрачным. Он не скрывал его сухого, жилистого тела, где каждый шрам на фоне мускулов казался почетным знаком отличия. Манжеты сияли изумрудными запонками в виде извивающихся змей — подарок, достойный фаворита. В этом наряде Финн выглядел как вожделенный любовник Солнечного Копья, способный с одинаковой легкостью вскружить голову и знатной леди, и искушенному лорду. Его стройные ноги облегали штаны из мягчайшей кожи — возможно, кобры, а может, тончайшей замши глубокого бутылочного цвета. На бедрах покоился изящный ремень, на котором красовались два острых дорнийских кинжала и клинок, чья рукоять из резного нефрита стоила целого состояния. — Орис, посмотри, что мне подарила Нимерия Сэнд! — голос Финна дрожал от восторга. Для парня, выросшего в суровости холодного мыса, такая роскошь казалась сном. Он сиял, не в силах сдержать детскую радость. Подойдя вплотную, Финн наклонился к принцу и прошептал, напрочь забыв о субординации и титулах: — Кажется, я всерьез приглянулся дочери Красного Змея... С этими словами он, не дожидаясь приглашения, по-хозяйски рухнул на пустую постель Ориса, раскинув руки в стороны. Его счастье было настолько искренним и заразительным, что Орис невольно рассмеялся. Ему было плевать на этикет; в этом чужом, раскаленном мире Финн оставался единственным человеком, который видел в нем не будущего короля, а просто друга. — Это лучшая новость за всё утро, — Орис искренне улыбнулся, глядя на своего «изумрудного» товарища. — Похоже, Дорн покоряется тебе быстрее, чем мне. Финн нехотя поднялся с мягких перин и подошел к столу, чей зеркальный блеск теперь был частично скрыт чертежами. Он склонился над плечом Ориса, внимательно изучая резкие, уверенные линии, нанесенные на пергамент. — Ты выбрал рога... совсем как твой отец, — в голосе Финна прозвучало неприкрытое удивление. — На шлеме они выглядят благородно, — Орис поднял взгляд на друга, и в его глазах блеснула искорка тепла. — Это символ силы, которую я заберу себе. Но посмотри на себя... Ты выглядишь как истинный дорнийский красавец, Финн. Единственное, что тебя выдает — твоя бледность. Здешнее солнце должно как следует прижечь твою кожу, прежде чем ты окончательно станешь своим в этих песках. — Со временем это случится, — усмехнулся Финн, разглядывая свои руки. — Если я раньше не сгорю до костей. — Не хочешь набросать эскиз для собственной брони? — добродушно предложил Орис, протягивая ему чистое перо. — Я? — Финн опешил. — Орис, доспехи на заказ стоят целое состояние. У меня нет таких земель и сундуков, чтобы оплатить работу мастера такого уровня. — Зато они есть у меня, — Орис коротко рассмеялся, и это была редкая, искренняя шутка. — Золото Ланнистеров и Баратеонов наконец-то послужит доброму делу — оно оденет моего лучшего воина. Садись. Орис поднялся, уступая свое массивное сандаловое кресло другу. Финн нерешительно сел, чувствуя себя странно в «троне» принца, но, взяв пергамент, быстро увлекся. Его рука двигалась стремительно и уверенно. Финну не нужна была помпезная роскошь; он привык к легкости и функциональности, которые спасали ему жизнь в стычках. Несмотря на радость от шелков Нимерии, в вопросах войны он оставался практичным северянином, знающим цену лишнему фунту стали на плечах. Орис привычным движением перекинул через плечо широкий кожаный ремень, закрепляя на спине «Разрушитель». Его полэкс, тяжелый и жаждущий дела, покоился за плечами принца, словно сложенные крылья хищной птицы; для Ориса этот вес был не более чем досадной мелочью. Они покинули прохладное, пахнущее розовой водой нутро замка, пока солнце еще не успело превратить камни в раскаленные угли. Орис не таился. Его путь лежал через центральную галерею, мимо неподвижных стражников в медной чешуе. Тяжелые, размеренные шаги Баратеона отдавались гулким эхом под высокими сводами, заставляя дорнийцев инстинктивно выпрямлять спины. Рядом с ним, словно тень, скользил Финн — его шаги были мягкими, почти бесшумными, как у змеи, ползущей по шелку. Дорнийцы провожали их настороженными взглядами. В их глазах Орис был диковинным и опасным зверем, сошедшим со страниц преданий о древних Штормовых королях Дюррандонах, чья ярость когда-то сотрясала сами горы и пески Дорна. Когда они миновали Тройные врата, дворцовая тишина сменилась оглушительным хаосом Теневого города. Здесь реальность била по чувствам наотмашь: крики зазывал, грохот повозок, едкий запах пыли, жареного на углях мяса и специй, от которых свербило в носу. Орис прокладывал путь сквозь это людское море, не замедляя шага. Толпа инстинктивно расступалась перед его широкими плечами, словно волны перед носом корабля*. Финн шел вровень с ним, и его изумрудные волосы в лучах полуденного солнца казались ярче, отливая цветом глубокого илистого моря. — Говорят, этот кузнец из истинных ройнаров, сохранивший секреты старой воды и огня, — отозвался Финн, ловко огибая лоток с перезрелыми, источающими приторный аромат дынями. — Дорнийцы мастера легких копий и тонких, как чешуя, лат. Боюсь, наша затея с тяжелой броней превратит нас в запеченное в металле мясо под этим солнцем. Они свернули на Улицу Излучин. Здесь дома, выкрашенные в цвета выгоревшей охры и пыльной розы, нависали друг над другом, даруя спасительную тень. Краска на стенах давно облупилась, обнажая старый, почерневший от времени кирпич. С каждым шагом гомон рынка стихал, уступая место ритмичному, тяжелому звону, который заставлял вибрировать сам воздух. Этот звук Орис узнал бы среди тысячи других — песнь наковальни. — Чувствуешь? — Орис остановился, глубоко вдыхая раскаленный воздух, пропитанный гарью, древесным углем и запахом разогретого железа. — Это запах стали. Финн лишь поморщился; такая жара, помноженная на жар печей, была ему не по душе. Они замерли перед массивным строением из темного вулканического камня у самой Извилистой стены. Над входом покачивалась тяжелая вывеска с выбитой наковальней, сияющей в лучах зенита. «Молот Солнца». — Пришли, — Финн поправил пояс с кинжалами, его взгляд стал сосредоточенным. — Будь начеку. Свободные мастера Дорна не любят склонять голову перед титулами. Орис лишь усмехнулся. Он отодвинул тяжелую, пахнущую дегтем кожаную штору и шагнул в багровое марево кузницы. В центре, среди искр и дыма, их встретил старый ройнар. Его лицо, сморщенное, как забытый в песках виноград, было обрамлено сединой, но тело оставалось крепким и жилистым, словно сплетенным из корней старого дерева. Старик щурился так сильно, что казалось, он зажмурился вовсе, но Орис кожей чувствовал — этот мастер видит их насквозь, от пряжек на сапогах до самой сути их душ. *Изначально я хотел написать слово «дредноут», но понял, что это будет архаизмом. Первые дредноуты появились только в 20 веке. Старый кузнец не просто работал, он словно «избивал» раскаленную стальную заготовку тяжелым молотом. С каждым ударом по кузнице разлетался сноп яростных искр, освещая его лицо. Кожа Малора была темной от рождения, но сейчас она казалась высеченной из угля и копоти; пот прочерчивал на его щеках светлые борозды, смешиваясь с грязью и смогом. Он отдавался металлу без остатка, словно вел с ним бесконечную войну. Наконец, он опустил молот и повернулся к гостям. Его взгляд был острым, как свежезакаленное лезвие. — От тебя воняет солью и штормом, парень, — прохрипел старик, глядя на Ориса. — А от твоего спутника несет холодной бездной морского дна. Дорн не любит чужаков. Если задержитесь здесь слишком долго, здешнее солнце выжжет вам глаза, а какое-нибудь жаркое копье найдет щель в ваших ребрах. — С кем же я имею честь говорить? — спокойно ответил Орис, не поводя и бровью под тяжелым взглядом мастера. — Малор из Ройны. Одни зовут меня безумцем, другие — ужасным мастером, — старик закашлялся от дыма и внезапно прищурился на Финна. — Но скажи мне, почему твой зеленоволосый друг вырядился как твой любовник из борделя? Финн, вопреки ожиданиям кузнеца, даже не моргнул. Парень с Мыса Кракена слышал шутки и похлеще от подвыпивших матросов и суровых воинов. Он лишь лениво оправил дорогую шелковую рубаху, пропуская колкость мимо ушей с истинно северным спокойствием, но все же, дорнийский характер начал прилипать к нему, как песок на мокрое тело, слова кузница казались почти комплиментом. Орис, усмехнувшись выдержке друга, достал из потертой кожаной сумки два свитка пергамента и протянул их кузнецу. Малор развернул их грязными пальцами. Скорость, с которой он считал линии, выдавала в нем мастера. — Северные доспехи, — выплюнул Малор. — Север начинается за Перешейком, старик, — холодно возразил Финн. — Всё, что ниже — это юг. — Плевать, — Малор из Ройны даже не посмотрел на него. — Для нас всё, что за Красными горами — это далекий, ледяной Север. — Ты сможешь это выковать? — перебил их спор Орис. Малор замер, вглядываясь в чертеж. — Смогу. Но в этой консервной банке вы изжаритесь заживо, не успев дойти до передовой. Дорн не прощает тяжелой стали. Однако... — на губах старика промелькнула улыбка старого хищника, — я могу попробовать смешать дорнийскую легкость с прочностью севера. Использовать чешуйчатую нахлестку под пластины... Это будет чертовски интересная работа. И чертовски дорогая. — Деньги — это забота короны, — выдохнул Орис. — Ты получишь столько золота, сколько весят эти доспехи. Малор снова впился взглядом в пергамент, задержавшись на эскизе шлема с ветвистыми рогами. Его глаза расширились. Он медленно перевел взгляд на массивную фигуру Ориса, на его полэкс и уверенную осатку. — Рога... — прошептал кузнец. — Неужели ты тот самый Баратеон, что проявил себя на турнире десницы? — Слава в Семи Королевствах летит быстрее ворона, — усмехнулся Орис, позволив себе тень гордости. Обсудив детали и ударив по рукам, они договорились: Малор закроется в кузнице на месяцы, чтобы попытаться сотворить шедевр, который объединит два мира. Доспехи доставят в Солнечное Копье, когда сталь впитает в себя достаточно дорнийского солнца, чтобы стать долговечной. Орис и Финн вышли из жаркого марева кузницы, щурясь от ослепительного солнца. Всего в десяти метрах от них, плотно прижавшись к Извилистой стене, высилось двухэтажное здание из выцветшего розового песчаника. Оно казалось молчаливым и таинственным на фоне рыночной суеты. Над массивной дубовой дверью покачивался кованый фонарь в форме свернувшейся кобры, в чьих челюстях был зажат граненый красный кристалл, зловеще вспыхивающий на свету. Окна были закрыты резными мушарабиями — деревянными решетками, которые позволяли обитателям следить за улицей, оставаясь в спасительной тени. С балконов тяжелыми гроздьями свисал жасмин; его густой, сладкий аромат отчаянно сражался с запахами пота и навоза, долетавшими с ближайшего рынка. — Что это за место? — спросил Орис, кивнув на странный дом с рубиновым глазом кобры. Финн, которому было двадцать два, усмехнулся с видом знатока. Шестнадцатилетний принц, несмотря на свою стать, во многих вопросах жизни всё еще оставался новичком. — Больше чем уверен — это бордель, — ответил Финн, бросив на друга лукавый взгляд. — Хочешь зайти и проверить, так ли хороши дорнийки, как о них поют барды? — Я даже не знаю... — Орис на секунду замялся, глядя на резные решетки окон. — Я был в таком месте лишь однажды, в четырнадцать. Женщина, что была вдвое старше меня, отдалась мне бесплатно. Я до сих пор гадаю, поняла ли она, кто я, или просто была в хорошем настроении. — Бесплатно? — Финн улыбнулся. — И за какие же такие заслуги она решила разориться? — Я и тогда был... крупным парнем, — ответил Орис. В его голосе не было бахвальства, он просто говорил правду, глядя на свои широкие ладони. Но судьба не дала им времени на воспоминания. Тишину улицы разорвал пронзительный женский крик на грани истерики. Вслед за ним из-за дубовых дверей донесся грохот разбитой посуды и звук переворачиваемой мебели. А затем резкий, короткий вскрик мужчины, захлебнувшийся так, будто его горло встретилось с острой сталью. Орис и Финн переглянулись. Больше не нужно было слов. Олень и морской змей сорвались с места одновременно, бросаясь к дверям «Кобры» прежде, чем неповоротливая городская стража успеет даже повернуть головы на шум. Орис с размаху впечатал сапог в массивную дубовую дверь. Створки вылетели с треском, впуская их в багровое марево. Внутри стоял удушливый смог от кальянов, застывший в воздухе плотной пеленой. Вместо мебели — только многослойные ковры из Мира и Тироша, устилающие пол, и горы шелковых подушек, расшитых золотой нитью. В центре зала замер чернокожий бородатый мужчина. Он был полностью наг, а его торс, пах и ноги были густо измазаны свежей, еще дымящейся паром кровью, у его ног лежал парень с перерезанным горлом. Одной рукой он мертвой хваткой вцепился в заложницу — смуглую проститутку со зрелым телом и массивной, тяжелой грудью, которая ходила ходуном от её истеричного дыхания. Прижав нож к её горлу, он уже готовился пустить сталь в ход. Финн среагировал мгновенно. Не тратя времени на меч, он выхватил дорнийский кинжал и, словно опытный загонщик, метнул его точно в шею ублюдка. Сталь вошла глубоко. Пленница, взвизгнув от ужаса, вырвалась и бросилась прочь; её огромные груди бешено подпрыгивали и тряслись при каждом шаге, пока она с криком исчезала в глубине задымленного зала. — Я проверю второй этаж, там тоже кричат! — бросил Орис и рванул к лестнице. Финн лишь коротко кивнул. Он подошел к упавшему на колени мужчине, который хрипел, пытаясь заткнуть дыру в горле. Сиверс аккуратно отступил в сторону, чтобы фонтан крови не запятнал его изумрудный шелк, вырвал кинжал из раны и с хрустом вогнал его прямо в глазницу врага. Он еще был жив — он смотрел на ярко-зеленыме глаза своим единственным целым оком, пока тот резко не повернул клинок, словно ключ в замке. Высвободив сталь, Финн позволил трупу рухнуть на ковры. Из соседней комнаты выбежали трое полуодетых бандитов, оглашая зал яростным криком на низком валирийском. Финн лишь на мгновение заглянул туда, откуда они вышли: на ложе лежала мертвая чернокожая девчонка, совсем молодая, с мечом, торчащим из груди. На лице Финна застыла гримаса ледяного отвращения. «Никакого милосердия», — прошипел он про себя. Его правая рука легла на нефритовую рукоять короткого меча. Бандиты были обречены: оружие было лишь у одного, татуированного громилы. Финн резко пригнулся, уходя под выпад, и коротким, диким взмахом отсек четыре пальца, которыми нападавший сжимал клинок. Меч с лязгом упал. Ослепленный болью, мужчина инстинктивно схватился своей второй, здоровой кистью за обрубки, пытаясь остановить хлещущую кровь. Финн, не меняя выражения лица, следующим молниеносным ударом начисто отрубил эту кисть. Теперь у бандита не осталось пальцев, чтобы хвататься за жизнь — только две культи, из которых фонтанами била красная жижа. Пока тот в ужасе смотрел на свои обрубки, Финн резким боковым взмахом перерезал ему горло. Финн снова ловко уклонился от брызг, бережно храня подарок Нимерии. Ублюдок повалился на пол, пытаясь зажать рану на шее бесполезными локтями, захлебываясь в собственном отчаянии. Финн проводил его агонию холодной улыбкой. На первом этаже осталось двое. Безоружные, они дрожали, глядя на зеленоволосого демона, который только что превратил их товарища в кусок кровоточащего мяса. Финн никогда не считал себя кровожадным или мучителем. Он не искал вкуса крови и не находил радости в чужих мучениях. Но вид мертвой девочки, брошенной на грязных простынях с мечом в груди, пробудил в нем нечто, что он пытался похоронить долгие годы. Это была не просто ярость — это была старая, невыплаканная боль. Ему было четырнадцать, когда он, бросив всё, сбежал с родного Мыса Кракена. В охваченных мелкими стычками Речных землях он прибился к двум бродягам чуть старше него. Тогда мир казался проще: они вместе делили тяготы пути, вместе воровали и спали под открытым небом. В одной из случайных деревень они встретили девочку. Она не испугалась их лохмотьев, а улыбнулась и протянула им краюху теплого хлеба. Для маленького Финна, привыкшего к соленому ветру и суровости, она стала олицетворением всего доброго, что осталось в людях. Она показалась лучом света, он влюбился в нее. Пока Финн промышлял на рынке, добывая еду на завтра, те, кого он считал братьями, превратились в зверей. Они схватили ту девчонку, сорвали с неё платье и надругались над ней, ударили её ножом в самое сердце — туда, где жила доброта. Узнав правду, Финн не кричал. Он несколько часов просидел на коленях в грязи, захлебываясь беззвучными слезами. А ночью, когда костер в лесу догорел и они погрузились в спокойный сон, юный Сиверс достал свой нож. Он резал их долго, словно животных. Он превратился в дикое, окровавленное чудовище, которое не могло остановиться. Он нанес не меньше трехсот ударов на двоих, превращая их лица и плоть в бесформенное месиво. Кровь залила его по самое горло, смешиваясь со слезами, которые не переставали капать. После той ночи он снова остался один, «верный приливу»*, который уносил его всё дальше от дома. Теперь, в задымленном зале дорнийского борделя, Финн посмотрел на двух оставшихся бандитов. В его глазах больше не было азарта схватки — только холодная, беспросветная мгла. — Вы зря выбрали её, — прошептал он, и голос его звучал как звук приближающийся волны. Финн начал свой танец. Его короткий меч с нефритовой рукояткой превратился в размытую полосу стали. Он наносил удары методично, с ледяным расчетом, полосуя их кожу сотнями мелких, неглубоких надрезов. Кровь брызгала на шелковые подушки, пропитывала ковры, превращая пол в скользкое багровое болото. Бандиты выли, пытаясь закрыться руками, но клинок Финна находил новые и новые участки плоти, срезая лоскуты кожи и мышц, пока их тела не превратились в сплошное, сочащееся розовое мясо. Первый бандит попытался что-то крикнуть, но Финн сорвался с места. Он не просто убивал, он вскрывал их жизни, как старые раны. Короткий меч с нефритовой рукояткой вошел бандиту в живот и с хрустом пошел вверх, рассекая грудину. Скрежет стали о позвоночник прозвучал как приговор. Кишки каскадом обрушились на тирошский ковер, дымясь в душном воздухе борделя, пока мужчина в судорогах ползал по полу, безуспешно пытаясь запихнуть свою жизнь обратно. Второй, обезумев от увиденного, вжался в стену. Бежать было некуда — за спиной лишь холодный песчаник, впереди — смерть с зелеными волосами. Финн посмотрел ему в глаза, и в этом взгляде не было ничего милосердного. Молниеносным, почти небрежным взмахом он полоснул бандита между ног, начисто отсекая его мужское достоинство. Дикий вопль захлебнулся, когда Финн, подавшись вперед, с хрустом вогнал клинок прямо в лицо негодяя, пробивая челюсть и пришпиливая его голову к стене. «Прости, что я снова опоздал», — подумал он, и одна-единственная слеза прочертила чистую дорожку на его окровавленной щеке. Тишина вернулась в зал так же внезапно, как и крики. Финн стоял среди растерзанных тел, тяжело дыша. Его кисти были в густой, темной южной крови, а по лицу стекали капли, которые он даже не пытался стереть. Снаружи он был победителем, но внутри нет. *«Верные приливу» дивиз дома Сиверс.