Шесть глаз, одна судьба.

В комнате повисла тягостная, звенящая тишиной пауза. Леон, измотанный бесконечными перепалками, молча протянул книгу Оливии. Та приняла его с явной опаской, будто в её руках оказалось не бумажное издание, а живое, шипящее и потенциально опасное существо. — Пожалуй, я продолжу, — произнесла она тихо, слегка откашлявшись. Её взгляд скользнул по странице, и она принялась читать, стараясь сохранять в голосе максимальную, почти бесстрастную нейтральность. Глава 2. Иногда Скэриэл пропадал на неделю и каждый раз объяснял это тем, что уезжал сдавать контрольные и проверочные в школе. Я не знал, что представляет из себя домашнее обучение, а потому у меня не было причин усомниться в его словах. В те дни, когда Скэр не заявлялся ко мне домой без приглашения днём или ночью – даже я сам долгое время привыкал к его внезапным визитам, – я усиленно занимался учёбой. На книги, по которым нужно было написать эссе, тесты по языкам, практические уроки по тёмной материи и масштабные проекты по истории уходило всё моё время. — Разве на Запретных землях вообще возможно получить образование? — осмелился спросить Оливер, смягчая голос. — В тексте упомянуто домашнее обучение. Но здесь что-то не сходится, — задумчиво, почти про себя, произнес Люмьер. — А мы бы без твоего гениального намека и не догадались, — немедленно съязвил Оскар. На этот раз Люмьер, демонстративно проигнорировав колкость, лишь презрительно хмыкнул. Не получив отпора, Оскар, лишенный привычного азарта спора, заметно сник. Гедеон же витал в собственных мыслях. Его грызло неясное беспокойство касательно этой фигуры полукровки. Что он вообще забывает ночью в комнате Готье? Совсем утратил чувство меры? — Вообще-то, да, Готье и впрямь посвящал учёбе всё время, — подтвердил Леон. Оливия кивнула и продолжила, собравшись с духом. Отец уехал в другую страну на конференцию – что-то связанное с глобализацией экономики и финансов. Уезжал он часто, поэтому я привык и не обращал на это внимания. Утопая в бесконечных рефератах, эссе, докладах, я даже не замечал смену времени суток. Если бы не Сильвия, напоминавшая мне о завтраке или ужине, я мог бы сидеть голодным в своей комнате несколько дней. — И я вновь повторю: Готье совершенно наплевательски относится к собственному здоровью, — с явным неодобрением изрёк Люмьер, устремив взгляд прямо на Гедеона. Гедеон с утра и до вечера был занят чёрт знает чем, но точно чем-то очень важным, раз вставал рано, а возвращался, когда я видел десятый сон. Иногда мне казалось, что он просто не хочет сидеть со мной за одним столом. — Что он только нафантазировал? Я был поглощён делами, — сухо, без эмоций, отозвался Гедеон. В доме оставались прислуга и мы с Габриэллой, увлечённой репетициями. Любовь к балету досталась ей от мамы. Та лично сопровождала Габи в балетную школу и после занятий мило беседовала с учителями. Мама посещала все выступления, даже если Габриэлла выходила на сцену на пару минут, чтобы станцевать десятого лебедя в пятом ряду с краю. Я видел только пять выступлений сестры; иногда болел, иногда был по уши в домашних заданиях, но чаще просто находил уважительные причины, чтобы избежать похода в балетную школу. — Что ж, видимо, балет — не страсть Готье, — мягко заметила Оливия. — Хотя кому-то эта любовь всё же перепала, — с тёплой улыбкой ответил Леон, вспоминая, как юная Габриэлла бегала за ним, прося об автографе и новых балетных па. Я не испытывал такого, как хотелось маме, восторга от выступлений Габи. Для меня это было очень скучное, в лучшем случае получасовое, в худшем — двухчасовое мельтешение маленьких девочек в воздушных платьицах. От столь ёмкого и нелестного сравнения по комнате пробежала волна сдержанных усмешек. Даже на лице Гедеона мелькнула тень улыбки. Я засыпал в первые десять минут и постоянно боялся, что упаду со своего места в проход. Мама всегда тактично и незаметно будила меня в кульминационные моменты: например, когда я почти сползал с неудобного сиденья, когда начинал говорить во сне, во время сольного танца первой ученицы или когда на сцене появлялась сестра. Если удача была не на моей стороне, рядом присаживался Гедеон, и тогда вместо мягкого прикосновения мамы я получал болезненный толчок локтем в бок и презрительный взгляд вдогонку. — Гедеон, ну как можно? — с лёгкой, чуть насмешливой интонацией произнес Люмьер. — Подобные места — не для сна, — с каменным спокойствием возразил Хитклиф. — Надеюсь, из тех пяти раз, что Готье присутствовал на выступлениях, в остальные четыре рядом была его мама, — прошептал Оливер сестре, склонившись к её уху. Иногда мама устраивала вечеринки для родителей и девочек из балетной школы, чтобы Габи могла поддерживать дружеские отношения с остальными ученицами. – Грэйс, какой чудесный вечер, – ворковали другие мамочки. Они обменивались приветствиями, обсуждали успехи дочерей и восторгались платьями друг друга, как будто прибыли из каменного века и в жизни не видели женской одежды. Все пили шампанское, смеялись и улыбались. Повсюду виднелись цветные воздушные шары, маленькие пирожные, разнообразные канапе и коктейли, от которых меня воротило. — Это было очень мило с её стороны, — обратилась Оливия к Гедеону. Тот в ответ лишь молча, чуть заметно кивнул. Каждый раз я вспоминал эту балетную вакханалию содроганием, стоило маме заговорить об очередной вечеринке после выступления. Сразу принимался лихорадочно подбирать вескую причину, чтобы улизнуть этого праздника жизни, и, на удивление, у меня это выходило. — Видимо, Готье в принципе не жалует светские рауты, — констатировал Оскар. — Ну разумеется. В отличие от тебя, чья жизнь — сплошная череда вечеринок и возлияний, — не удержался от язвительного замечания Люмьер. — Иди к чёрту, — огрызнулся Вотермил. — Сейчас к чёрту отправишься ты, — поднявшись, парировал Уолдин. — Может, вы уже заткнёте свои глотки?! Люмьер, садись, пока я сам тебя не усадил, — прогремел Гедеон, и в его голосе прозвучала такая нешуточная угроза, что спор мгновенно угас. Оливия, выждав момент, снова углубилась в чтение. Отец очень любил маму и назвал нас всех в её честь: Гедеон, Готье, Габриэлла. — Как трогательно, — нежно произнесла Оливия. Если бы я не был свидетелем того, как отец проявляет любовь к маме, не поверил бы ни единому слову. Он всегда называл её «дорогая» или «милая»; когда возвращался домой, целовал её в щёку, а уходя рано утром, просил Сильвию не открывать шторы в их комнате, чтобы Грэйс и дальше сладко спала. Он не выносил, когда мама допоздна ждала его с работы, если он задерживался в банке; жутко злился, когда она встречала его в аэропорту или на вокзале после командировки. «Грэйс, ты с ума сошла! Зачем приехала? Здесь так шумно! Лучше бы дома осталась». Он присылал пышные букеты цветов на каждый праздник, даже если этот праздник никак не касался мамы. И он поддерживал все её затеи, вплоть до самых безумных, как, например, эти собрания после балетных выступлений. Гедеон, вспоминая те дни, невольно позволил себе слабую, но искреннюю улыбку. — Грэйс Хитклиф была поистине дивной женщиной, — почтительно произнёс Люмьер. В то время как отец почти не проявлял отцовских чувств ко мне или Гедеону, он компенсировал свою сухость, балуя маму и Габриэллу. Им любви доставалось с лихвой. Отец не стеснялся обнимать Габи, целовать её в лоб и внимательно слушать детский лепет. Обычно мы с Гедеоном, если нам случалось вместе застать эти телячьи нежности, изображали глухих и слепых, как будто не происходило перед нами что-то из разряда «необъяснимо, но факт». На эти строки Гедеон лишь резко отвернулся к окну. Младшие почувствовали неловкость, словно застали нечто слишком интимное. Оливер же горько хмыкнул про себя, ловя навязчивую мысль, что в его собственной семье всё могло сложиться иначе, родись он не сыном, а дочерью... Если сюсюканье отца с Габи выходило из-под контроля (однажды они совсем позабыли о нас – отец поднял сестру на руки, и они принялись танцевать под мелодию, которую он фальшиво напевал), Гедеон смущённо кашлял в кулак, как бы давая понять, что ему очень не хочется присутствовать при этой сцене. В такие минуты я понимал, что чувствует брат, и где-то в глубине сердца теплилась надежда, что не такие уж мы и разные. Оливия не сдержала улыбки, представляя столь неожиданный и трогательный образ статного Уильяма Хитклифа. Гедеон же размышлял о том, что младший брат, хоть и не родной по крови, но в чём-то определённо на него похож. Мама. Она заболела и умерла, когда Габи было шесть лет. Оливия, наткнувшись на эту строку, сдавленно сглотнула. Атмосфера в комнате резко сгустилась, стала тяжёлой и гнетущей. Гедеон мрачно нахмурился, его черты заострились. За год мама из весёлой и энергичной женщины превратилась в немощную и замкнутую. Когда врачи сообщили, что ей осталось жить от силы неделю, отец начал проводить в её спальне всё свободное время. Габриэлла постоянно плакала, сделалась нервной и пугливой. Она могла проснуться среди ночи и побежать в комнату родителей, чтобы проверить, дышит ли мама. Гедеон учился на втором курсе Академии Святых и Великих. До сих пор не могу понять, как он успевал горевать по маме, успокаивать отца и сестру и при этом оставаться первым по успеваемости. Иногда мне казалось, что нет силы, способной остановить его стремление попасть в Совет старейшин. Гедеон вспоминал те дни. Это было время невероятной внутренней борьбы, но он чувствовал груз ответственности — нужно было держаться, стараться ещё больше. Ради памяти мамы. Младшие ребята тоже притихли, вспоминая тот период, когда лицей только и судачил о постигшем семью Хитклифов горе, и каким отрешённым и замкнутым вернулся тогда Готье. Оскар вспомнил, как отправил тогда Гедеону короткое, но искреннее сообщение с соболезнованиями. Ответа он, впрочем, так и не дождался. Я же просто не мог поверить в болезнь мамы и в неутешительные прогнозы врачей. Я застрял на стадии отрицания, Гедеон, кажется, не сдвинулся со стадии злости. Отец всегда предпочитал торги. Он надеялся, что откупится от болезни мамы, — постоянно искал лучших врачей, тратил все деньги на новейшие лекарства и медицинские технологии нового поколения. Отец привык решать все проблемы с помощью денег. «И всё это оказалось тщетным», — пронеслось в голове у Гедеона с привычной горечью. Оливии становилось всё труднее читать из-за подступившего к горлу кома. Мне было четырнадцать, когда мама умерла. В день похорон (это была большая траурная панихида) шёл проливной дождь, с севера дул порывистый ветер, словно сама природа не могла принять смерть Грэйс Хитклиф. В тот день я сломал два зонта, промок до нитки и затем полмесяца пролежал с температурой. — Бедный Готье... Не могу даже представить, что он пережил, — с искренним состраданием проговорил Леон. Гедеон помнил, как тогда тревожился за младшего брата, как тихо расспрашивал о нём прислугу и сам заглядывал в комнату, пока тот спал. Мысль, что с Готье могло случиться что-то подобное, была для него невыносима. — Надеюсь, сейчас ему хоть немного легче, — произнёс Оскар, и в его обычно насмешливом тоне впервые прозвучали нотки участия. Я ничего не помню о похоронах, кроме ужасной погоды. Как будто подсознание пыталось защитить меня и стёрло всё плохое. Я не помню, что говорил священник, гости, что говорили отец или Гедеон. Пришёл в себя, только когда выздоровел и понял, что спальня мамы пустует. Её больше не было. Отец оставил всё в комнате нетронутым, но какое теперь это имело значение? Мама наполняла наш дом уютом. На смену уюту пришла тоска. «И слава Богу, что память пощадила его», — подумал Гедеон. — Ох, Готье... — с бессильным вздохом прошептал Оливер. Я стал жалеть о каждой упущенной возможности провести время с ней. Она просила вернуться пораньше из лицея и помочь, но я не хотел и врал, что буду занят (таких случаев могло набраться с десяток). Конечно, ей помогала прислуга, но теперь я понимал, что мама просто хотела побыть со мной. Она просила прийти на очередное выступление Габриэллы, а я говорил, что у меня полно уроков. — Он сокрушается об упущенном времени... — прошептал Оливер, и его тихий голос был слышен всем в наступившей гробовой тишине. Она подарила мне на Рождество нелепый длинный шарф, который я мигом засунул в самую бездну шкафа. Я никогда не носил этот её подарок, и однажды мама сказала под конец зимы: «Милый, если тебе не понравился шарф, ты так и скажи, я не обижусь». До чего же это было гадко с моей стороны. Я мог хоть раз надеть этот шарф при ней! Голова не отвалилась бы, а маме было бы приятно. Но теперь это всё в прошлом. Все мои сожаления так и останутся на моей совести. — А он сейчас и вправду носит какой-то шарф, — отметил Леон. — Готье очень сильно любил маму. Надеюсь, сейчас он не терзает себя чувством вины, — сказал Гедеон, скорее в пространство, чем кому-то конкретно. Мамы не было с нами уже два года, и мы вернулись к обычной жизни: Габриэлла больше не психовала из-за балета (после тяжёлой утраты она вовсе не хотела заниматься танцами), отец не закрывал на ключ спальню мамы, а Гедеон забрал её рыбок к себе в комнату. Больше не было балетных вечеринок, праздничных букетов по утрам и нелепых подарков на Рождество. Оливия читала с заметной, всё возрастающей запинкой. Такие откровенные строки давались нелегко. Гедеон помнил, как невыносимо тяжко было всем тогда... Когда тоска по ней достигла апогея, в наш район переехал Скэриэл Лоу. Услышав имя полукровки, атмосфера в комнате ощутимо оживилась, будто все разом смогли вдохнуть полной грудью. — После появления этого выскочки Готье хоть немного отвлёкся. Единственная польза от него, — с неохотой, сквозь зубы, признал Гедеон. Это случилось через полгода после её смерти. По всем новостным каналам, на первых страницах ежедневных газет и по радио говорили о группировке «падальщиков», или «крыс». Так их окрестили журналисты. Группировка, состоящая из низших «носителей смерти», потрясла Октавию, нашу страну, убийствами. Раскрыть их было не так-то просто на протяжении многих лет. Носители, или переносчики, смерти имели мощный иммунитет против многих заболеваний. Леон задумался, неспроста в повествование вплетается тема «падальщиков». Это явно связано с общей канвой. — Ему больше заняться нечем, кроме как следить за этой ерундой? — раздражённо буркнул Гедеон. Это давало им возможность продавать свои услуги и заниматься заказными убийствами. Так писали в газетах, но мне слабо верилось. Падальщики могли переносить вирусную пыль и заражать жертву. На чёрном рынке это был самый дорогой из представленных видов убийств. — Пусть перестанет забивать себе голову подобным вздором, — со злостью высказался Гедеон. Люмьер же мысленно усмехнулся, следя за ходом мыслей Готье. «Соображает парень. Жаль, с тем полукровкой не может быть столь же проницательным». Отличить заказной вирус от обычного очень сложно, следовательно, доказать чью-то вину практически нереально. Когда я впервые об этом услышал, то за ужином спросил отца о группировке, но тот хмуро окинул меня взглядом и посоветовал не забивать себе голову сомнительной информацией. — Он полагает, что вашу маму могли устранить «падальщики»? — с предельной осторожностью осведомился Оливер. — Неизвестно. Но даже если и полагает, пусть прекратит засорять мозги этой чепухой, — жёстко отрезал Гедеон. В Октавии много опасных болезней, которыми чаще всего заражались низшие (в основном на Запретных землях), реже полукровки. До чистокровных болезни доходили через контакты с заражённым. Обычно чистокровные семьи жили в центре городов. Мы платим высокие налоги, чтобы полиция усиленно следила за безопасностью. — Видимо, взносы оказались недостаточными. Охрана правопорядка в Октавии — дело первостепенное, — с язвительной усмешкой заметил Уолдин. — Особенно для тебя, для чего же ты сюда вернулся, — не преминул съехидничать Оскар. — Разумеется, ты же так по мне тосковал? — Люмьер одарил его слащавой, фальшивой улыбкой, от которой Вотермила передёрнуло. Решив, что спор исчерпан, Оливия поспешила вернуться к чтению. Низших, которым удавалось забрести в наши районы, быстро отлавливали и доставляли в участки, где тем приходилось сидеть не одни сутки за нелегальное нахождение на чужой территории. «Или же поступали так, чтобы их больше никто и никогда не обнаружил», — пронеслось в сознании Люмьера. Получить разрешение на проход в центр для низших – тот ещё квест. Я был уверен, что Центральный район в Ромусе, столице Октавии, защищён, но Скэриэл показал, как легко полукровки и низшие обходят законы, если это им нужно. — Вот так и функционирует наша дорогая Октавия, юные друзья, — с откровенной иронией обратился Люмьер к младшим. Те лишь заинтересованно переглянулись. — Заткнись уже, Уолдин, — прошипел Гедеон. Тот лишь раздражённо покачал головой, но на сей раз подчинился. Полиция долгое время не могла выйти на след падальщиков. Не хватало доказательств, прокуроры метали гром и молнии, зверели на глазах. Масла в огонь подливали журналисты, с удовольствием пишущие о носителях смерти. Конечно, они не могли упустить такой лакомый кусочек. Газеты и журналы пестрели самыми абсурдными заголовками. «Падальщики работают на чистокровные семьи». «К переносчикам смерти обращаются, чтобы избавиться от конкурентов в бизнесе и в политике». «Главный прокурор Ромуса просит город успокоиться и уверяет, что падальщики – раздутая опасность». — Ну куда же без наших ретивыхлетописцев? — с саркастической гримасой проговорил Люмьер. «И зачем он вообще вникает в этот бред?» — думал Гедеон. «Готье верит, что мать убили «падальщики»», — почти синхронно мелькнуло в головах у младших. Оскар же предпочитал не углубляться в эту тему. Мама умерла от болезни, и журналисты стали писать о том, что Грэйс Хитклиф, жену директора государственного банка, могли убить переносчики смерти. Фотографии нашей семьи не сходили с первых страниц местных газет. Перед домом сутки напролёт дежурили папарацци в надежде урвать фотографию расстроенного отца или плачущей Габи. В основном преследовали отца и старшего брата, так как они чаще меня выходили на улицу. — Мерзавцы. Без намёка на такт и сострадание, — с ледяной, сдержанной яростью процедил Гедеон, вспоминая те отвратительные дни. — Хотя Готье, слава Богу, не трогали, — отметил Оскар. — И правда, Готье ни разу не мелькнул на газетных полосах, — добавил Оливер. — Сейчас-то начнётся самое интересное, — почти напевно проронил Уолдин. Габриэлла не могла ответить ни на один из жестоких вопросов и всё время плакала. «Твари», — пронеслось в мыслях у почти всех присутствующих. Отец наказал Кевину не отпускать меня никуда и всегда быть рядом (как будто я вообще куда-то мог уйти один). Но однажды добрались и до меня. — Как я и предполагал, — сказал Люмьер, бросив многозначительный взгляд на Оскара. Тот в ответ лишь раздражённо цыкнул и отвернулся. — Да как они посмели?! — Гедеон яростно вскочил с дивана, будто готовый ринуться в бой здесь и сейчас. — Успокойся и сядь, Гедеон, прошу тебя, — вмешался Люмьер, стараясь говорить максимально миролюбиво. — Всё это уже в прошлом. Давай же узнаем, что же там произошло на самом деле. Гедеон, с трудом обуздывая гнев, резко опустился на диван. Оливия, поймав его кивок, быстро отыскала нужное место. Я отправился в Музей современного искусства, так как нужно было сдать эссе о влиянии искусства на человека. Я и так затянул с этим заданием, потому что никак не мог взяться за учебу после похорон. Лицей пошёл мне навстречу – очень неожиданный и щедрый подарок с их стороны – и разрешил сдавать домашние работы позже. Кевин не стал со мной заходить: «Простите, господин Готье, но от всего этого современного искусства меня тошнит, можно я вас подожду в машине?» — Следовало уволить его ещё тогда! Что он себе позволяет? — с нескрываемым негодованием высказался Гедеон. Конечно, я согласился: во-первых, Кевин впервые что-то у меня попросил (я отмечу этот день в календаре), во-вторых, я хотел не спеша в одиночестве пройтись по галерее. Когда на улице стемнело, я вышел из музея. Это стало моей ошибкой, нужно было попросить Кевина зайти внутрь. В ту же секунду на меня налетел незнакомец. Это был невысокий, худой мужчина. — А вот и он, долгожданный журналист, — практически хором произнесли Оливер и Леон, после чего невольно улыбнулись друг другу и бодро дали пять. Возможно, он ждал меня с самого начала, просто не мог подойти раньше из-за водителя. Я никогда прежде не видел его. Журналист. Один из тех, кто поджидал отца или Гедеона у нашего дома. Он защёлкал фотоаппаратом со вспышкой, и меня ослепило. Встав на моём пути, мужчина торопливо заговорил, продолжая фотографировать. — Вот подлец. Если я его когда-нибудь найду, живого места на нём не останется, — пообещал Хитклиф сквозь стиснутые зубы. — Готье ведь никогда раньше не сталкивался с журналистами, да? — уточнила Оливия. — Нет, — коротко бросил Гедеон. От этого осознания всем стало ещё неприятнее. Мысль «Ненавижу этих кровососов» витала в воздухе, не требуя озвучивания. – Мистер Хитклиф, как вы думаете, вашу маму могли заразить? У вашего отца были с кем-нибудь ссоры? Кого вы можете подозревать? Я прикрыл глаза рукой, как будто это могло уберечь от вспышек (пару снимков моего удивлённого лица он всё же успел сделать), развернулся и забежал обратно в музей. Слава богу, журналиста не пустила охрана, преградив ему дорогу. Он продолжал, стоя у входа, громко кричать мне вслед: «Мистер Хитклиф, вы слышали что-нибудь о носителях смерти?! Ваше мнение на этот счёт?!» — Я его прикончу. Точка, — мрачно пообещал Гедеон. — Мне жаль Готье. Для него это был первый подобный опыт, — с сочувствием произнёс Леон. Я был так ошарашен и испуган, что попятился. Это было моё первое близкое знакомство с папарацци. Я узнал о них из новостей о звёздах, когда наткнулся на музыкальный канал. Всё это казалось мне таким далёким. Звёзды, слежка, папарацци. Другой мир. И вот один из этих надоедливых репортёров подловил меня. Успокоился я, только забежав за угол и скрывшись с глаз журналиста. Затем выхватил телефон и на ходу написал сообщение Кевину: «Забери меня у чёрного входа». Не хватало ещё обсуждать случившееся с сотрудниками музея, с волнением смотревшими мне вслед. Меньше всего хотелось сейчас вообще с кем-либо говорить. В этой ситуации общение с Кевином по эсэмэс показалось мне подарком небес. Впервые я был рад, что мы с ним не слишком сблизились и мне не придётся пересказывать ему все детали столкновения. — Обойдётся! Ему ещё и отчитываться перед водителем пришлось бы, — с откровенным брезгливым отвращением буркнул Гедеон. Я прошел вперёд и ещё раз завернул за угол, но тут услышал голос администратора музея: «Мистер Хитклиф, постойте!» – и ринулся к чёрному входу. Он располагался с другой стороны здания, и я надеялся, что Кевин знает об этом. Мне не улыбалось ещё раз столкнуться с папарацци и тем более выслушивать его гнусные вопросы и утверждения. «Моя мама заболела и умерла. Её никто не заразил», – повторял я про себя, как мантру, пока, словно обезумевший, бежал вперёд. Гедеон с горечью сожалел, что его не оказалось тогда рядом с братом. Возможно, он бы и вправду не сдержался. — Почему он умолчал об этом? — прозвучал вопрос Гедеона, полный недоумения и затаённой обиды. — Сейчас как раз и выясним, — отозвался Люмьер. Младшие тоже задумались. Выходит, Готье ни с кем не делился этой историей. Я чуть было не врезался в железную дверь, в последний момент опомнился и остановился, пытаясь отдышаться. Мне казалось, что за мной гонятся, но это был только стук моего испуганного сердца. Я дышал так, словно у меня чёртова бронхиальная астма и сейчас я отброшу коньки. — Да у него приступ паники, — констатировал Оскар. — Да ты прям гений, новоявленный Жан Пиаже, — немедленно съязвил Люмьер. — Заткнись, слышишь? — И не подумаю. Издеваться над тобой — моё любимое развлечение. — Да ты... — Закройте ваши пасти. Сейчас же, — холодно, почти без интонации, произнёс Гедеон. После этого у всех окончательно отпало желание продолжать перепалку. Гедеон кивнул Оливии, и та, сделав глубокий вдох, продолжила. Толкнув дверь (на случай чрезвычайных ситуаций они открывались только наружу), я очутился на улице. Было темно и тихо. Справа находились мусорные контейнеры, слева – пустая дорога, ведущая к проезжей части. Там, где-то вдалеке, люди шли с работы, стояла моя машина и поджидал тот самый журналист. Я замер в дверном проёме, сомневаясь, выйти мне или нет. Если закрою дверь – потеряю возможность вернуться в безопасный музей. Будет только один выход – к главной дороге. Я получил сообщение от Кевина: «Подъезжаю» – и медленно пошёл к дороге. Кажется, интуиция меня не подвела: я знал, что папарацци не сдадутся так просто. Сзади послышался шум, за мусорными контейнерами кто-то был. – Мистер Хитклиф, меня зовут Фрэдди, я из «Дэйли Ньюс Ромус», хочу задать вам несколько вопросов. Гедеон намертво запомнил это имя. — И где же этот кучер? Что он так мешкает? — спросил Оскар. — У него даже имя какое-то отталкивающее, — с брезгливостью произнёс Оливер. — Надеюсь, Кевин сейчас подоспеет, — сказал Леон. — А мне кажется, кое-кто другой уже вовсю подоспел, — с заговорщицкой улыбкой проговорил Уолдин. — Ты что ли? — спросил Оскар. Гедеон до хруста сжал кулаки. «ПУСТЬ ТОЛЬКО ПОСМЕЕТ ПРИБЛИЗИТЬСЯ К НЕМУ». — Нет. Сейчас увидишь. Я опомниться не успел, как он крепко схватил меня за руку. Я закричал и, кажется, стал биться в истерике. Сейчас я понимаю, что выглядел, мягко говоря, так, будто у меня начался припадок. Возможно, мне стоило обратиться к психиатру после всего произошедшего. Кажется, мои крики напугали даже журналиста. Он отпустил меня, но продолжал что-то говорить и вытащил из кармана куртки диктофон. – Мистер Хитклиф, я… – А-А-А! – Я правда орал так, словно надеялся, что все сбегутся сюда и спасут меня. Может, кто-нибудь сообразит вызвать полицию. — О Боже, бедняга Готье, у него натуральный приступ паники, — прошептал Оливер. — Надеюсь, ему сейчас помогут, — ответил Оскар. Увидев последующие строки, лицо Оливии вытянулось. «Неужели Скэриал? И знакомство их началось именно так?» Все присутствующие замерли, устремив на неё заинтересованные взгляды. Оливер заглянул через плечо в книгу, и на его лице тоже отразился немой шок. Оливия, пересилив себя, продолжила. И тут кто-то на велосипеде врезался в Фрэдди и сбил его – я ошарашенно заткнулся. Журналист с грохотом рухнул на асфальт. Диктофон выпал из его рук. Парень, мой ровесник, отбросил велосипед и со всей силы пнул диктофон в стену. — Скэ-ри-ал Ло-о-у! Какое удачное, просто волшебное стечение обстоятельств, — с наслаждением растянул Люмьер. Оскар лишь недоверчиво уставился на него. — Единственный полезный поступок за всю его никчёмную жизнь, — буркнул Гедеон. — Так они и познакомились, — констатировал Леон. – Сукин сын! – прокричал Фрэдди и подполз к остаткам диктофона. Возможно, это была и правда ценная для него вещь, раз он принялся с осторожностью собирать обломки. – Простите, мистер. Я вас не заметил. Пришлите мне счёт, я возмещу ущерб. – Парень действительно выглядел виноватым. Я даже на секунду поверил в его представление. Он повернулся ко мне: – Чего встал как вкопанный? Бежим. — Нестандартное начало дружбы, если не брать в расчёт обстоятельства, — усмехнулся Оливер. Незнакомец подтолкнул меня в сторону главной дороги, и мы вместе понеслись вперед, как будто Фрэдди мог погнаться следом. Когда мы выбежали из переулка, Кевин на машине резко затормозил прямо перед нами. Я, наверное, никогда так не был рад ему, как сейчас. Он посмотрел на уже успевшего подняться на ноги и держащего в руках обломки диктофона журналиста, затем на нас и проговорил: «Залезайте, живо». – Мой велосипед… – Я попрошу охранника музея подержать его у себя, – перебил его Кевин. Я первым ринулся в тёплый салон автомобиля. Оглянувшись, заметил, как мой спаситель мнётся и смотрит то на свой велосипед, то на меня. – Вы же не повезёте меня в полицию? – с подозрением произнёс парень, обращаясь к водителю. – Что? Нет! Я отвезу тебя к нам. Ты спас господина Готье. Ты заслужил по меньшей мере ужин. — ЧТО?! Да как он смеет принимать такие решения?! И ни слова не сказать! А Готье почему молчал?! Сколько же всего творилось у меня за спиной? — взорвался Гедеон. — Да кому ты, в сущности, нужен, — скорее себе, чем кому-то, буркнул Оскар. Младшие ребята бросили на Вотермила неодобрительные взгляды. Всё-таки в книге Скэриал выступил спасителем. Парень ещё раз взглянул на меня, как бы оценивая, можно ли нам доверять. Честно говоря, у меня были нехорошие мыслишки бросить его тут и мчаться домой. Так и подмывало попросить Кевина захлопнуть дверь и гнать изо всех сил. — Здравый рассудок, — одобрительно кивнул Люмьер. — Увы, другие мысли возобладали, — с нескрываемым раздражением ответил Гедеон, негодуя от мысли, что брат позволил какому-то полукровке сесть с собой в одну машину. Оглядываясь на Фрэдди, который громко ругался и пытался починить диктофон, я решил ускорить процесс. – Сядь, пожалуйста. – Голос предательски дрогнул. Я тут же залился краской и отвернулся. Хотелось верить, что я не выглядел уж слишком жалким. «Да что ты, Готи! Ты был как побитый щенок, которого оставили под дождём на улице. Моё сердце не могло устоять. Я же не железный!» — Представляю, какую испытывал Готье неловкость, — озорно заметил Оливер. «Заткнись. Просто замолчи». В машине, успокоившись, я радовался, что мы покинули этот злосчастный музей. И тут до меня – не сразу – дошло: мы везём кого-то к себе домой. Я, не поворачиваясь, тихо произнёс: – Меня зовут Готье Хитклиф, я чистокровный. – Впервые полукровка ехал со мной на заднем сиденье. – Скэриэл Лоу. Полукровка. – Он улыбнулся (я это увидел боковым зрением) — Ну вот, их первая встреча. Довольно-таки занятно, — с усмешкой проговорил Люмьер. Гедеон бросил на него осуждающий, ледяной взгляд. и затем обратился к Кевину: – А мы точно не в полицию? Я только переехал, и мне неприятности не нужны. В этот вечер дома оставалась только прислуга. Я ужинал со Скэриэлом в большой столовой, и это был самый неловкий наш вечер. Мы не знали, о чём говорить, каждый уткнулся в свою тарелку, слышалось только тихое позвякивание столовых приборов. «И как он умудрился умолчать о таком?! А этот кучер о чём вообще думал?!» — Гедеон буквально изнутри разъедало чувство досады и гнева. — Самый неловкий их вечер, без сомнения, — заливаясь смехом, протараторил Оливер. «Конечно, было неловко. Я думал, что наложу кирпичей. Я впервые оказался в доме чистокровных и тем более ел с чистокровкой за одним столом!» Я попросил Кевина ничего не рассказывать отцу. Мне вообще не хотелось вспоминать этот инцидент. Тот охотно согласился. Ему тоже не нужны были проблемы, ведь из-за этого он мог лишиться работы. — Отлично, теперь он точно лишился работы, — с холодным удовлетворением сказал Гедеон. С того дня мы сдружились. Инициатором всех наших встреч всегда был Скэриэл. «Кто бы мог усомниться», — почти синхронно мелькнуло в мыслях у присутствующих. Он не боялся завалиться в мою комнату через окно, стоило отцу и брату уйти из дома. В первое время я опасался его, не знал, о чём с ним разговаривать, но вскоре оказалось, что нам комфортно вместе, неважно, общаемся мы или молчим. Впервые я понял, что такое радость от того, что кто-то жаждет со мной встретиться и просто поболтать. — Чёрт, а вообще были ли у Готье друзья до Скэриала? Ну, кроме тебя, конечно, Леон, — спросил Оливер, но его взгляд невольно скользнул в сторону Гедеона. Тот лишь развёл руками. Вопрос заставил его задуматься. А ведь в самом деле... Был ли Готье настолько одинок? А брат ещё и дистанцировался... Всё ради мнимой «безопасности» Готье... — До знакомства со мной Готье был довольно одинок, — подтвердил Леон. — Ему просто отчаянно не хватало обычного человеческого общения, — сказал Оскар, вспоминая, как однажды пригласил Готье в ресторан. А ведь с ним было действительно интересно и легко говорить. Когда дружба со Скэриэлом стала заметна всем домочадцам, мне пришлось сказать, что я познакомился с ним в библиотеке, когда готовился к защите проекта в лицее. — Готье врёт, словно ребёнок, — с улыбкой заметил Леон. — Точно! — со смехом согласился Оливер. Гедеон на это лишь выразительно закатил глаза. «Разумеется, этой нелепой сказке никто не поверил». Скэриэлу эта легенда особенно пришлась по душе: «Ага, с моим внешним видом я мог в библиотеке только дурь толкать» и «Ну, не знаю, Готи, твои родные поверят в эту брехню, только если они совсем отбитые». На это все вновь не сдержали смеха, кроме, разумеется, Гедеона. — У Скэриала и вправду весьма специфическая внешность, — заливаясь смехом, проговорил Брум. — Да ему никто и не поверил. Просто сделали вид, что приняли эту небылицу, — закатив глаза, сказал Гедеон. — Будь это сказано про Оскара, я бы тоже не поверил. Он уже похож на заправского алкоголика. Так что поверил бы лишь, если б сказали, что познакомились в баре. Или, на худой конец, по его бизнесу, — с ядовитой ухмылкой, глядя на Вотермила, произнёс Люмьер. — Заткнись, — прошипел Оскар. Люмьер лишь ехидно усмехнулся в ответ. Младшие товарищи с внезапным интересом переглянулись, уловив слово «бизнес». Оскар Вотермил ведёт предпринимательскую деятельность? К счастью или нет, мои родные были вполне адекватные и поэтому, когда я рассказал легенду о знакомстве со Скэром, Габриэлла громко рассмеялась, словно я выдал остроумную шутку. Отец выглядел недовольным, когда услышал, что Скэриэл Лоу – полукровка. И, говоря «недовольный», я имею в виду, что он мог в ту же минуту вызвать всю семейку Лоу на допрос с пристрастием. А Гедеон впервые пристально посмотрел на меня. «Да ты рехнулся?» – крупными буквами читалось на его лице. Скажу только, что я бы не удивился, узнав, что в тот день отец достал своё завещание из сейфа и переписал всё моё наследство на Гедеона и Габриэллу. — Отец никогда не поступил бы так, — покачав головой, уверенно заявил Гедеон. — Ну конечно, этой нелепой выдумке никто не поверил, — произнесла Оливия. — И, кстати, на этом глава заканчивается, — захлопнув книгу, объявила она. — Кто будет читать дальше?