Шесть глаз, одна судьба.

— Мистер Хитклиф, а Готье дома? — робко осведомился Леон, его пальцы нервно перебирали край рукава. — В последнем правиле было сказано, что он не должен знать о книгах. — И как это связано с тем, что вам пора покинуть мой дом? — Гедеон устало потер переносицу, веки тяжелели от напряжения последних часов. В морщинках у его глаз читалась не только усталость, но и странная растерянность, словно он только что разглядывал себя в кривом зеркале и не узнал отражения. — Ну, а как объяснить, что мы впятером оказались у вас, если он нас встретит? Гедеон не подумал об этом. Он мысленно прокрутил график Готье — выставка современного искусства, «скучно, но необходимо для эссе». Должен был вот-вот подъехать. — Готье сейчас не дома, он скоро подъедет, — голос его звучал напряжённо. Он машинально поправил манжет, будто этот жест мог вернуть ему контроль. — Уходите. Быстрее. Пожалуйста. Последнее слово, сорвавшееся почти шёпотом, прозвучало неожиданно, почти чуждо для властного тона Гедеона Хитклифа. Это заставило всех встрепенуться. Оливия быстро накинула лёгкое пальто, её движения были изящными и точными. Оливер помог Леону собрать разбросанные листки с заметками, которые тот выронил. В воздухе витала неловкость и смутное предчувствие беды, которую они только что приоткрыли, но не смогли закрыть. Все, кроме Люмьера. Тот оставался неподвижен, прислонившись к косяку двери в своей фирменной небрежной позе. Но его глаза, обычно полные насмешливого блеска, сейчас были пристальны и серьёзны, они изучали Гедеона, будто высчитывая слабые точки в его броне. — А ты что, особенный? — Гедеон бросил на него взгляд, в котором смешались раздражение и усталая покорность. — Я же сказал — уходи. — Конечно, я особенный, — нежно, почти певуче пропел Люмьер, уголок его рта дрогнул в полуулыбке. Но в следующее мгновение любая игривость с лица исчезла, как будто её и не было. — Но у меня есть с тобой разговор. Важный. Наедине. Оскар, уже направлявшийся к выходу, замер. Его спина напряглась. Он медленно обернулся, и его взгляд, полный немого вопроса и старой боли, застыл где-то между Гедеоном и Люмьером. — Вотермил, тебя это не касается, — не поворачивая головы, бросил Люмьер, и в его голосе не было обычной язвительности, только холодное отстранение. — Можешь идти. Но Оскар, словно не слыша его, сделал шаг в сторону Гедеона. Воздух между ними сгустился, стал тяжёлым от невысказанного. — Гедеон… — голос Оскара сорвался, стал хриплым. Он протянул руку, не дотрагиваясь, просто жестом отчаяния. — Прошу. Позволь мне… объясниться. Хотя бы сейчас. После всего, что мы услышали… Гедеон отпрянул, будто от прикосновения к раскалённому металлу, к открытой ране. Его лицо окаменело. — Нет, Оскар. — Это было не криком, а выдохом, полным такой окончательной усталости, что от неё похолодело внутри. — Не сейчас. Не после этого. Иди домой. Просто… иди. Оскар замер. Секунду в его глазах боролись гнев, стыд и та самая щемящая, детская надежда, которая, казалось, никогда не угасала до конца. Потом он опустил руку. Плечи его сгорбились под невидимым грузом. — Попытка номер… — он бессильно хмыкнул, горько и тихо. — Какая разница. — Он повернулся и, не глядя ни на кого, натянул пиджак, движения его были резкими, почти грубыми. Дверь за ним закрылась негромко, но окончательно. Леон и близнецы уже были на пороге, когда Гедеон, всё ещё глядя в пол, произнёс: — В четыре часа. Собираемся здесь же. — Мистер Хитклиф, в четыре я не смогу, — мягко, но твёрдо сказал Леон. — У меня репетиция новой постановки. Без меня не начнут. Гедеон поднял на него взгляд, и Леону показалось, что в его глазах на миг мелькнуло что-то вроде понимания. — В половину пятого? — Смогу. — Отлично. А теперь — быстрее, — он махнул рукой, и в этом жесте была не просто спешка, а почти физическая потребность остаться одному, чтобы переварить прочитанное. — Пока не вернулся Готье. Оливер, открыв тяжёлую дубовую дверь, буквально наткнулся на кого-то в полумраке прихожей. Это была Сильвия. Она замерла с подносом, на котором стоял недопитый чайник и чистые чашки — видимо, собиралась зайти убрать. На её обычно бесстрастном, профессиональном лице читалось редкое, неподдельное изумление. — Мистер Брум? — вырвалось у неё, и её взгляд быстро скользнул по Оливеру, затем по Оливии, выглянувшей из-за его плеча, и наконец — по Леону. — Мисс Брум? И мистер Кагер? Ох, что же вы… мы не были предупреждены о вашем визите! Прошу прощения за беспорядок, мы бы всё подготовили должным образом! В её голосе звучала лёгкая паника хорошей хозяйки, застигнутой врасплох. — Здравствуйте, Сильвия, всё в порядке, не беспокойтесь, — быстро, с обаятельной улыбкой вступила Оливия, машинально поправляя прядь волос. — Мы уже уходим, это был… незапланированный краткий визит. В этот момент из глубины кабинета появился Гедеон. Его тень легла на стены прихожей, и Оливия невольно вздрогнула, почувствовав его присутствие прежде, чем увидела. — Сильвия, — его голос прозвучал низко и ровно, но в нём была та самая стальная нотка, которая не оставляла места для вопросов. — Никому. Ни слова об этом… собрании. Ни Готье, ни отцу, никому из прислуги. Это личное дело. Ребята уже уходят. Сильвия замерла, её острый взгляд мгновенно оценил ситуацию: взволнованные лица молодых гостей, напряжённую осанку хозяина, тяжёлую атмосферу секретности. Она была старой и мудрой лисой в этом доме. Мгновение она молчала, затем кивнула — коротко, почти по-военному. — Как пожелаете, сэр. И отступила, пропуская гостей. Её взгляд на мгновение задержался на Оскаре, который как раз выходил последним, опустив голову. В её глазах мелькнуло что-то сложное — может быть, воспоминание о пьяном юноше под окнами, а может, тень сожаления к тому, во что он превратился. Оскар, встретив её взгляд, попытался улыбнуться — не своей привычной уверенной улыбкой, а какой-то другой, более робкой, почти извиняющейся. И к его величайшему удивлению, уголки её строгих губ дрогнули. Это не была улыбка. Это было что-то вроде… признания. Минимальное, едва заметное движение мышц. Но для Оскара в тот момент это значило больше, чем десяток пустых светских комплиментов. Маленькая, хрупкая победа в войне, которую он давно проиграл. Гедеон остался у окна гостиной, отодвинув тяжёлую портьеру. Он наблюдал, как внизу плавно подкатил тёмный лимузин Брумов. Оливия что-то сказала водителю, кивнув в сторону Леона. «Подвезите и его, пожалуйста». Машина тронулась, поглотив их, увозя прочь от этого дома, полного призраков и нераскрытых тайн. В стороне резко взревел двигатель спортивного авто Оскара. Он рванул с места с визгом шин, не оглядываясь, будто пытаясь убежать не только от этого особняка, но и от собственного отражения в зеркалах книги. Только когда звук мотора растворился в вечернем воздухе, Гедеон отпустил портьеру и медленно повернулся к фигуре, всё ещё недвижимой в дверном проёме. — Ну? — голос его был тихим и хриплым от напряжения. — Что ты хотел, Люмьер? Говори. У меня мало времени. Люмьер оттолкнулся от косяка и сделал несколько неторопливых шагов вглубь комнаты. Он остановился перед камином, над которым висел портрет их матери, Грэйс Хитклиф. Её спокойный взгляд, казалось, был устремлён прямо на них. — Как думаешь, — начал он, не оборачиваясь, его пальцы скользнули по мраморной полке камина, — смогут ли эти книги… эти откровения… испортить то, что между нами осталось? Нашу старую, добрую, такую дружбу? — Вопрос был задан с привычной лёгкостью, но последние слова он произнёс нарочито медленно, вкладывая в них двойной смысл. — А кто сказал, что между нами что-то «осталось», Уолдин? — Гедеон усмехнулся, но это был сухой, безрадостный звук. — Мы не дети. Мы союзники по необходимости. Иногда — по привычке. Не более. — О, как же больно, — Люмьер притворно схватился за сердце, но тут же бросил маску. Он повернулся, и его глаза стали холодными и пронзительными. — Ты прав. Мы не дети. Поэтому давай без игр. Я спрашиваю тебя как человек, который знает, что скрывается за этими обложками лучше, чем ты думаешь. Смогут ли они всё разрушить? Гедеон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он прищурился. — Что ты имеешь в виду? Ты что-то знаешь? О книгах? О… авторе? — Кто знает… — Люмьер покачал головой, и в его улыбке было что-то опасное и печальное одновременно. — Может, я просто умею читать между строк. А может, вижу дальше, чем ты. Вопрос в другом. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. Комната будто затаила дыхание. Даже тиканье старинных часов на камине казалось оглушительным. — Что ты будешь делать, Гедеон Хитклиф, — произнёс Люмьер, и каждое слово падало, как капля ледяной воды, — когда твой мальчик, твой «младший брат», наконец вспомнит, кто он такой? Когда принц последней крови династии Берко будет вынужден взойти на трон, который ты так яростно от него прятал? Гедеон отшатнулся, будто получил пощёчину. Краска сошла с его лица. — Я… я уже отвечал на это, — выпалил он, но в его голосе не было прежней уверенности, только защитная скорлупа. — Он живёт обычной жизнью. Учится, ссорится со мной, дружит с этим… полукровкой. У него есть время. Ему всего шестандцать. — Шестнадцать — возраст, когда Александр Македонский уже подавил мятеж фракийского племени, — холодно парировал Люмьер. — Он не Македонский! — вырвалось у Гедеона, и он сам испугался ярости в своём голосе. Он сдержался, понизил тон, но в нём звучало отчаяние. — Он — Готье. Он мой брат. Я вырастил его. Я дал ему детство. Пусть дорастёт до девятнадцати, станет взрослее, окрепнет… Тогда я всё ему расскажу. Подготовлю. А может… — он замолчал, глотнув воздух, — а может, он вообще откажется. У него должно быть право выбора. — Выбора? — Люмьер фыркнул, но без насмешки. Это был звук горького реализма. — У него его нет, и ты прекрасно это знаешь. Он — последняя живая кровь Берко. Последняя нить, связывающая страну с законной властью, а не с кучкой марионеток в Совете, которые десятилетиями высасывают из Октавии всё соки. Страна гниёт, Гедеон. Она задыхается. И он — единственный, у кого есть законное право и, возможно, шанс это остановить. Твой долг — не прятать его, а готовить к этому. — Это не твоё дело! — Голос Гедеона сорвался на крик, в нём зазвучала та самая ярость, о которой так много писал Готье. — Он мой брат! Моя ответственность! Я дал клятву… — он запнулся. — Клятву его роду. Настоящему роду. Семье, которая доверила тебе своё сокровище, умирая, — тихо, но чётко договорил Люмьер. Он подошёл ближе, и теперь между ними было не больше полуметра. — Или ты уже забыл, ради чего всё это? Ради чего нашлись «родственники» Хитклифы, готовые принять чужого ребёнка? Ради чего твой отец играет роль, которую ненавидит? Ты не просто старший брат, Гедеон. Ты — регент. Страж. И твой долг — перед короной, а не перед мальчиком, который боится твоего гнева. Гедеон смотрел на него, и в его глазах бушевала буря. Гнев на правду, которую он не хотел слышать. Страх за Готье — того самого мальчика, которого он учил завязывать шнурки и ругал за двойки. Любовь, запутанная и тяжёлая, как цепи. И преданность — той самой клятве, что связывала его по рукам и ногам. — Как бы то ни было, — прошептал он, и голос его дрогнул, — он тот, кого я растил все эти годы. Тот, о ком заботился. Он для меня… больше, чем наследник. Он — семья. На это у Люмьера не нашлось язвительного ответа. Он лишь смотрел в окно, где уже зажигались первые огни Ромуса, и в его взгляде была странная смесь тоски и решимости. Он помнил всё. Помнил, как два мальчишки клялись в верности Бёрко. Помнил, какой недетской серьёзностью тогда горели глаза Гедеона. Помнил и свою собственную клятву — служить престолу, что бы это ни стоило. Тишина длилась вечность. Она была густой, почти осязаемой, наполненной грузом прошлого и страхом будущего. Наконец Гедеон развернулся и медленно, как бы преодолевая невидимое сопротивление, закрыл расстояние между ними. Он остановился так близко, что Люмьер почувствовал исходящее от него тепло и напряжение. — Люмьер, — произнёс Гедеон тихо, но так, что каждое слово врезалось в память, будто высеченное на камне. — Если когда-нибудь… если судьба поставит меня перед выбором — между долгом перед этим проклятым троном и жизнью, счастьем, будущим того мальчика, который там, рядом, в своей комнате, вероятно, сейчас думает о том, как ненавидит меня… ты знаешь. Ты отлично знаешь, что я выберу. Они смотрели друг другу в глаза. И в серых, холодных глазах Гедеона Люмьер не увидел ни капли лжи. Только усталую, безжалостную ясность. — Принца, — тихо закончил за него Люмьер. И на его губах, против воли, дрогнула та самая, горькая, победоносная улыбка. Но тут же он выпрямился во весь рост, и в его позе, в блеске глаз появилось что-то от того самого юного пажа, давшего клятву. — Тогда знай, Гедеон Хитклиф. Если ты когда-нибудь предашь его не как брата, а как наследника Берко… если ты поставишь его счастье выше судьбы целой страны, которую ему завещали… я тебя не прощу. Никогда. Мой отец, отдавший жизнь, чтобы сохранить эту тайну, не должен был умирать напрасно. И я… я не позволю тебе всё разрушить. Гедеон смотрел на него. И в его взгляде не было уже ни гнева, ни страха. Только бесконечная усталость и принятие. — Что ж… — он с трудом выдавил из себя улыбку — вымученную, кривую, полную горечи и какой-то странной нежности к этому безумцу, который стоял перед ним. — Значит, как всегда. За династию Берко? За страну, которая даже не знает, что ждёт своего правителя? Люмьер медленно, почти торжественно, положил правую руку на сердце. Старый, почти забытый жест верности вассала. Улыбка его стала шире, но в ней не было радости — только та же неизбежность, то же бремя, что и у Гедеона. — За династию Берко. За Октавию. И за того мальчика, который ещё не знает, какая ноша ему уготована. Он задержал руку у сердца на мгновение, затем резко опустил её, кивнул — коротко, по-деловому — и развернулся. Его шаги по паркету были твёрдыми и быстрыми. Он не оглянулся. Дверь в прихожую закрылась с тихим щелчком. Гедеон остался один в огромном, внезапно опустевшеей комнате. Сумерки окончательно вползли в комнату, окрашивая всё в сизые тона. На столе, залитом последним лучом уходящего солнца, лежали три книги. Они казались сейчас не просто бумагой и тканью, а тяжёлыми, живыми существами, хранителями правды, которая могла всё изменить. Или всё разрушить. За окном послышался мягкий звук подъезжающего автомобиля, знакомый скрип тормозов. Шаги на гравии. Голос Готье, что-то говорившего Сильвии на пороге — усталый, немного взволнованный после выставки. Гедеон глубоко вдохнул, выпрямил плечи. Он подошёл к столу, накрыл книги тяжёлым томом по экономике, задвинул их в дальний угол. На его лицо медленно, с огромным усилием, вернулось привычное, сдержанное выражение — маска уважаемого старшего Хитклифа. Маска, за которой он прятал и регента, и стража, и просто старшего брата, который боялся потерять единственное, что было по-настоящему его. Если бы можно было бы менять судьбу, его младшего брата, Гедеон бы за это отдал все что у него есть, даже свою жизнь..