Шесть глаз, одна судьба.

Тяжёлая, бархатная тишина комнаты поместья Хитклифов была нарушена лишь мерным тиканьем старинных напольных часов да едва уловимым потрескиванием поленьев в камине. Гедеон стоял у окна, спиной к комнате, но каждые несколько секунд его взгляд, острый и неумолимый, скользил к тонкому золотому циферблату на запястье. Пять минут. Для человека, чья жизнь была выверена с точностью швейцарского механизма, это было не просто опоздание — это был вызов, маленькое, но раздражающее свидетельство всеобщего разгильдяйства. «Непунктуальность — это воровство. Воровство моего времени и неуважение к собранным здесь», — сурово звучало у него в голове. — Остынь, Гедеон, прошло всего пять минут, — лениво протянул Люмьер, развалившись в кресле с видом философа, наблюдающего за миром сквозь призму мягкой иронии. Его длинные пальцы барабанили по резному подлокотнику. — Внезапный ливень, пробки на выезде из города — причин может быть масса. — Скорее их хроническая, патологическая неорганизованность, — отрезал Гедеон, не удостаивая его взглядом. Он не успел договорить, как в дверь буквально врезались. Массивное дубовое полотно с грохотом ударилось о стену, заставив всех вздрогнуть. В помещение, словно два штормовых фронта, ворвались близнецы Брум, всё ещё увлечённые жаркой, шипящей перепалкой. Было очевидно, что кто-то кого-то толкнул уже на пороге. — Это ты виноват! — выпалила Оливия, её щёки горели румянцем возмущения, а глаза сверкали. — Я?! Я при чём? Это старая карга сама подножку себе подставила! — парировал Оливер, с возмущением отряхивая невидимую пыль с безупречного рукава пиджака. — Оливер Брум и Оливия Брум! — Голос Гедеона прогремел, подобно раскату грома перед бурей, наполнив комнату леденящей статикой. — Объясните мне эту непунктуальность и вопиющее бескультурье? Близнецы застыли на пороге, будто поражённые параличом. Только сейчас до них дошло, в какой обстановке и перед какими людьми они предстали. Вся их бравада мгновенно испарилась. — Ой… — только и смог выдавить Оливер, застыв с глуповатой, виноватой полуулыбкой. — Наши глубочайшие извинения, в пути возникли небольшие непредвиденные сложности, — мгновенно взяв ситуацию в свои руки, Оливия заговорила гладким, отрепетированным тоном, пытаясь смягчить удар своим обаянием. — Ваши извинения меня не интересуют, — холодно, словно отрубая, произнёс Гедеон. — Просто убедитесь, что подобное непозволительное поведение больше не повторится. Всё ясно? — Совершенно ясно, — хором, почти шёпотом, ответили близнецы, поспешно занимая свои места. — Какой же ты колючка, Гедеон, — с насмешливым покачиванием головы заметил Люмьер. В его голосе звучало не осуждение, а нескрываемое удовольствие от наблюдения за столь ярким проявлением характера. — А ты — придворный шут, но я, в отличие от тебя, предпочитаю держать свои нелестные оценки при себе, — парировал Гедеон, бросив на него взгляд, полный такого ледяного презрения, будто Люмьер был чем-то липким и неприятным, принесённым на подошве сапога. Леон молча кивнул близнецам — сдержанный, но дружелюбный жест в этой морозной атмосфере. Люмьер лишь лениво махнул рукой, не отрывая задумчивого взгляда от языков пламени в камине. А Оскар… Оскар казался полностью оторванным от реальности. Он сидел, уставившись в одну точку в полумраке, его брови были сведены в глубокой, почти болезненной задумчивости. Выражение лица выдавало человека, решающего задачи вселенского масштаба, а не просто присутствующего на собрании. — Так, — Люмьер хлопнул в ладоши, мягко, но настойчиво возвращая всеобщее внимание к делу. — Если память мне не изменяет, договорились — каждый читает по одной главе, верно? — Получив общий, неохотный кивок, он продолжил, нарочито растягивая слова. — Тогдаааа… по жребию или по зову сердца остаются я, Гедеон и Оливер. Есть желающие взять на себя этот благородный и тяжкий труд? Желающих, разумеется, не нашлось. Оливер делал вид, что изучает замысловатый узор на персидском ковре, а Гедеон лишь едва заметно поднял одну бровь, давая понять, что участвовать в этом фарсе не намерен. — Что ж, — с театральным вздохом мученика, взваливающего на себя тяжкий крест, Люмьер поднял книгу. — Если подвиг никто не жаждет совершить, придётся мне. — Он смахнул несуществующую слезу с ресниц, и на его губах расцвела ядовитая, довольная улыбка. — Как раз прочитаем о блистательных проёбах и приключениях нашего дорогого Оскара в запретных землях. Младшие товарищи — Леон и Брумы — услышав неожиданный, грубый мат от обычно довольно сдержанного Уолдина, округлили глаза. Это было ново и слегка шокирующе. — Заткни свою пасть, Уолдин! Самый святой, что ли? — взорвался Оскар, вынырнув из своих мрачных раздумий. — Ты даже свой болтливый язык за зубами удержать не способен! — Люмьер, без мата. Сейчас же, — пригрозил ему Гедеон, тыча в его сторону указательным пальцем. В его тоне звучала такая родительская, не терпящая возражений строгость, что даже Люмьер на секунду сник. — Последнее предупреждение. — Понял-понял, капитан, — сдавленно пробормотал тот, делая виноватое лицо. — Ну, тогда, экипаж, погнали. Он открыл книгу на прошлой главе, перелистнул страницу с преувеличенным трепетом и приготовился к чтению, приняв вид сказителя, собравшего вокруг себя благоговейную аудиторию у костра. глава 4 За окном окончательно стемнело, когда мы пересекли границу и очутились на Запретных землях. Пограничники контрольно-пропускного поста даже не остановили нас, завидев номерные знаки автомобиля и Оскара за рулём. — А почему Оскара так легко пропустили? — не удержался Оливер, его живое, неподдельное любопытство пересилило осторожность. Он с интересом глянул на старших. — Потому что его физиономия там — лучше любого пропуска, а его кредитные карты знают в лицо даже бездомные коты, — со счастливым смешком проговорил Люмьер, явно наслаждаясь моментом. — Не твоего ума дело, — с резким, обжигающим раздражением сказал Оскар, чувствуя, как жар стыда подступает к его ушам. — Заткнись наконец и просто читай, клоун. — Продолжай, Люмьер, — приказным, не терпящим дискуссий тоном произнёс Гедеон. Люмьер с преувеличенной покорностью вздохнул и снова уткнулся в книгу, на этот раз без комментариев. Запретные земли находились на юге и состояли из многочисленных низких построек, полуобветшалых зданий, на первый взгляд казавшихся заброшенными, но это было обманчивое впечатление. — К сожалению, люди там всё-таки живут, — тихо, словно делая неприятное, постыдное признание самому себе, пробормотал Оскар. — И без твоих ценнейших пояснений мы бы как-нибудь догадались, — с язвительной усмешкой парировал Люмьер. — Я не с тобой разговаривал! — Оскар скрипнул зубами, и его пальцы с хрустом сцепились, будто он в этот момент представлял, как эти самые пальцы сжимают наглую глотку Уолдина. — Почему я вас постоянно должен одёргивать и затыкать, как каких-то невоспитанных щенков? — голос Гедеона зазвучал с нарастающим, холодным как айсберг гневом. — Вы меня уже откровенно бесите. Младшие, наблюдая за этой странной, взрывной динамикой между тремя старшими, мысленно улыбались. Никто из них не ожидал, что чопорный, незыблемый Гедеон, эксцентричный Люмьер и заносчивый Оскар могут общаться в таком… фамильярном, почти братски-грубоватом ключе. Особенно поражал Гедеон, выходящий из себя. Это было сродни наблюдению за извержением вулкана, считавшегося потухшим. В мыслях Оливии проскочила тонкая, но цепкая нить любопытства: Что же их связывает? Какая давняя, зарытая в прошлое история стоит за этой показной враждой, которая выглядит слишком уж личной? Здесь отсутствовала какая-либо развитая инфраструктура. Никто не решался что-то строить, потому что существовала большая вероятность того, что уже за первые дни все стройматериалы разворуют. Мы ехали по главной дороге мимо перекошенных домов, лачуг, узеньких улочек, захламлённых и заросших дворов, сменявшихся пятиэтажными мрачными зданиями. — Как же это ужасно… — с неподдельной, тихой грустью прошептала Оливия, и её взгляд стал отстранённым, будто она пыталась представить эти безрадостные картины. — Это и есть неприкрытая правда жизни, — неожиданно серьёзно, без тени насмешки согласился Люмьер, на миг отрываясь от книги. Оливер же думал о другом. Если полукровки живут в таких условиях, то что уж говорить о низших? И мысль о Скэриэле, выросшем среди таких же руин и запустения, заставила его невольно прикусить губу до появления маленьких, алых капелек крови. Леон, заметив это, легонько толкнул друга коленом. — Оливер, прекрати, — прошептал он ему на ухо, его голос был полон мягкого, но настойчивого упрёка. Оливер вздрогнул, выпрямился и сцепил пальцы в тугой, белый от напряжения замок, стараясь взять себя в руки. Оливия бросила Леону быструю, благодарную улыбку. Тот ответил ей лёгким, почти незаметным кивком. Люмьер, будто не замечая этого маленького, трогательного обмена, продолжил читать ровным, повествовательным голосом. Несмотря на бедность и убогость района, на улицах было многолюдно. Прохожие кричали, смеялись, толкали друг друга, пьяные сидели и лежали вдоль дорог. — До чего она довела страну, наша милая, просвещённая Октавия, хах, — произнёс Люмьер, и в его голосе смешалась горькая, язвительная усмешка с оттенком глубокого, личного разочарования. — Можешь прочитать хоть несколько предложений без твоего неизменно ценного и глубокомысленного вмешательства? — с нескрываемым, клокочущим раздражением спросил Гедеон. — Нет, конечно! Без меня тут воцарится скука смертнаяяяя, — запел Люмьер, качая головой в такт своим словам. — Точнее, наконец-то воцарится спокойствие, и никому не придётся раздражаться. Ответил ему Оскар. — А тебя точно никто не спрашивал! Заткни свой брюзгливый рот и сиди молча. Как раз тут скоро события дойдут и до тебя, любимого, — с ехидной, торжествующей ухмылкой парировал Люмьер. Оскар раздражённо скрестил руки на груди и демонстративно отвернулся к тёмному окну, всем видом показывая, что выходит из этой детской игры. Леон же внимательно, почти изучающе разглядывал Люмьера. Откуда он взялся в их окружении? Никогда не видел его с Гедеоном вместе раньше, но они общаются как старые, закадычные враги, знающие друг о друге всё сокровенное и больное. Тут и там я видел маски и капюшоны: чистокровных здесь было больше, чем я мог себе вообразить. — Откуда там может быть столько чистокровных? — с напускным, но живым, жгучим любопытством спросил Оливер. В его голове уже зрела рискованная, мальчишеская мысль: а может, и ему когда-нибудь стоит туда съездить, чтобы увидеть всё своими глазами? — Многие из нас там… ищут развлечений, — ответил Оскар, всё ещё глядя в окно на погружённые во тьму сады. — Пьют, отдыхают, гуляют без оглядки на условности. Там можно позволить себе всё, что запрещено в позолоченной клетке центра. Это весело, это… освобождает. — И там же происходят самые жестокие, бескомпромиссные и часто кровавые дуэли, — холодно, словно отчитывая урок по незыблемым правилам их мира, добавил Гедеон. — А… нападают там на чистокровных? Бывает такое? — Оливер повернулся уже конкретно к Оскару, видя в нём самого доступного и, что уж греха таить, опытного источника запретной информации. — Да, но случается это крайне редко. Никто не хочет навлечь на себя гнев и месть целой страны, — снова, уже устало ответил Вотермил, подпирая рукой подбородок и наконец оборачиваясь к комнате. — Если ты когда-нибудь, в погоне за острыми ощущениями, соберёшься туда «на экскурсию», я тебе лично все кости переломаю, — без единой улыбки, смертельно серьёзным шёпотом, который слышал только брат, сказала Оливия. Оливер озадаченно посмотрел на её милое, невинное, фарфоровое личико. И вот как все не замечают её истинную, стальную, почти хищническую натуру? Мне показалось, что я очутился в другом мире. Пёстрая и шумная толпа заполонила всё пространство. Я прилип к окну и не мог оторвать от них взгляда, впервые увидев столько низших и полукровок в одном месте. К моему удивлению, многие из них не выглядели так, как нам показывали по телевизору. Новостные передачи пугали высоким уровнем преступности за пределами Ромуса, транслировали видео, где низшие, словно зомби, бродили по улицам Запретных земель и нападали друг на друга. Полукровки запугивали своих детей: «Если не будешь учиться, закончишь на Запретных землях». Да, локации не изменились, это всё то же место, что и в новостных сводках, но низшие и полукровки, которых я сейчас видел, выглядели весёлыми и беззаботными. — Значит, это всё — неправда? Преувеличение? — неловко, поправляя и так безупречные волосы, спросил Леон. — Нет, не вся. Такое тоже есть, но телевидение продаёт ужас, сенсацию, а не скучную, серую, будничную повседневность, — пояснил Оскар, и в его голосе впервые за вечер прозвучала усталая, горькая искренность. — А возможно ли как-то… помочь им? Облегчить их участь? — в голосе Оливера звучала наивная, почти детская надежда, в которую он сам не верил, но очень хотел верить. — Нет. Мы бессильны против системы, — отрезал Гедеон, и в его словах была беспощадная, железная, неоспоримая правда. — Пока у руля власти стоит непоколебимый Совет Старейшин, — ехидно, как зловещее, насмешливое эхо, добавил Люмьер. Их взгляды встретились на долю секунды — вспышка какого-то глубокого, молчаливого, опасного понимания. После которой Гедеон тут же, резко отвел глаза, погасив вспыхнувшую в них алую искру немого гнева. Люмьер поспешно вернулся к книге, будто испугавшись, что спровоцировал не ту, слишком уж откровенную реакцию. – Приехали, – проговорил Оскар. Мы провели в напряжённой тишине последние полчаса, и Оскар постоянно следил за мной боковым зрением, как будто боялся, что на светофоре я выскочу из машины. — С Оскаром за рулём можно захотеть выпрыгнуть не только на светофоре, жаль, бедный Готье, — с театральной, преувеличенной грустью произнёс Люмьер, закатывая глаза к резному потолку. — Да ты меня уже окончательно достал! — выпалил Оскар, теряя последние остатки самообладания. Его и без того натянутые нервы лопнули. — Это вы меня уже достали! — Голос, который нельзя было ни с кем перепутать, разрезал воздух, как лезвие гильотины. Гедеон встал. Он не кричал, но его тихий, насыщенный до предела яростью шёпот был страшнее любого рёва. — Почему я должен постоянно вас разнимать? Вы можете внятно объяснить мне это? Вы ведёте себя как избалованные, невоспитанные котята! Младшие, которые сидят рядом, демонстрируют в тысячу раз больше зрелости и выдержки! Обретите же, ради всего святого, хоть тень приличий! Оливия вздрогнула от этой внезапной, сокрушительной вспышки, но, к своему собственному удивлению, Гедеон не стал ей менее интересен. Скорее наоборот — эта ярость, столь тщательно скрываемая обычно под непроницаемой маской холодности, делала его только живее, человечнее, опаснее. Люмьер и Оскар замолчали, застигнутые врасплох такой неожиданной и мощной реакцией. Они заигрались, пересекли невидимую, но хорошо известную им обоим черту. — Извини, Гедеон, — с трудом, сквозь стиснутые зубы выдавил Оскар, смотря ему прямо в глаза. Это признание далось ему нелегко. — Мне не нужны твои дешёвые извинения, — отрезал Гедеон, садясь и закрывая глаза. Он выглядел внезапно уставшим, опустошённым. — Продолжай, Люмьер. И, умоляю, без твоих идиотских комментариев. Люмьер, неожиданно посерьёзнев и потеряв весь свой шутовской, клоунский задор, лишь молча кивнул и снова начал читать, теперь уже без пауз, ужимок и язвительных отступлений. Он припарковался у двухэтажного здания, сплошь покрытого неоновыми вывесками. Оно сияло и мигало как рождественская ёлка в сочельник и сильно выделялось среди неприметных домов. Клуб «Глубокая яма». — Там и такое есть? Настоящие клубы? — Оливер не смог скрыть искреннего, почти детского изумления. Его представления о Запретных землях как о серой, унылой трущобе снова дали трещину. — Клубы — это сердце, душа и главный магнит Запретных земель, — ответил Оскар, пожимая плечами с видом знатока и завсегдатая. — Ну, или, точнее, личный райский сад и место для духовных медитаций нашего Оскара, — едва сдерживая довольный, язвительный смех, добавил Уолдин. Он просто не мог удержаться, даже под угрозой нового взрыва гнева Гедеона. Оскар стиснул зубы. Он чувствовал, как с каждым прочитанным словом его вина в глазах Гедеона становится всё весомее, всё неоспоримее, превращаясь в тяжкий, давящий груз. Он тонул в этом чувстве, и не было спасательного круга. «Глубокая яма», — мысленно, стараясь запомнить, отметила Оливия, закручивая на палец шелковистую прядь светлых волос. Интригующее название. Стоит запомнить. – прочитал я на вывеске. Впрочем, такое название меня даже не удивило. Честно говоря, я не горел желанием падать в эту яму вслед за Белым Кроликом. — «Алиса в Стране чудес»? — удивился Леон, на мгновение оторвавшись от созерцания сложенных на коленях рук. — Готье постоянно вставляет отсылки на неё в разговорах. Видимо, она ему действительно нравится, — заметил Оливер с лёгкой, понимающей улыбкой. Ему самому была ближе другая, более серьёзная литература, но эта деталь в характере Готье казалась милой. Гедеон на мгновение позволил себе уйти в воспоминания. Маленький Готье, уютно устроившийся рядом с ним, под тёплым пледом, широко раскрытые, полные чуда и доверия глаза, следящие за строчками… Тень тёплой, почти болезненной улыбки тронула его строгие губы и тут же исчезла, смытая новой, солёной волной актуальной боли и гнева. К клубу стекались вереницы людей, как мотыльки на свет. Вход представлял из себя полуподвальные железные двери, охраняемые крупного телосложения полукровками. Я увидел длинную очередь и обомлел. Неужели мы с Оскаром сейчас встанем в конец этой цепочки? На одно только ожидание в ней можно потратить больше часа! — Сомневаюсь. Оскар, ты же там самый почётный и желанный гость, верно? Тебя пропустят без лишних вопросов и церемоний, — ядовито, с притворной, слащавой почтительностью сказал Люмьер, скалясь в улыбке. — Верно. Куда уж там простым полукровкам или низшим, — с ледяной, зловещей усмешкой добавил Гедеон. Его всё ещё душила, терзала изнутри та история. Мысль о том, чтобы придушить Вотермила здесь и сейчас, всё ещё казалась сладкой и справедливой. Оскар, открыв рот для язвительного, уничтожающего ответа Люмьеру, застыл, услышав слова Гедеона. Его лицо побледнело. Он всё ещё зол. До сих пор. Боже правый, как же он тогда облажался… Люмьер, увидев эту немую, испуганную реакцию Оскара, сиял как кошка, съевшая не одну, а целый выводок канареек, но, не обнаружив ответной словесной атаки, немного сник. Ему стало скучно. – Надень. – Он протянул мне лисью маску; она была как настоящая, просто мечта таксидермиста. – И накинь это. Я натянул маску. В ней было сложно дышать, она сужала боковое зрение, и чувствовал я себя, как будто мы приехали грабить банк отца. — И снова этот «банк отца»! — Оливер фыркнул, не сдержав смеха. Леон тоже закашлялся в кулак, пряча широкую, непрошеную улыбку. Оливия лишь загадочно улыбалась в своём углу, сохраняя девичье, светское спокойствие. Оливер знал, что если бы не гнетущее присутствие старших и не наэлектризованная атмосфера, она бы хохотала вместе с ними. Гедеон в ответ только выразительно закатил глаза, демонстрируя полное непонимание и неприятие такого, на его взгляд, примитивного и неуместного юмора. Я посмотрел в зеркало заднего вида: маска полностью скрыла моё лицо, в глубине тёмных лисьих глазниц ничего не было видно. Радовало только то, что в этой дыре меня никто бы не узнал. Я пригладил волосы и накинул недлинный чёрный плащ с капюшоном. В таком виде можно колядовать на Хеллоуин. «Сладость или гадость?» — Гадость, — тут же, без тени сомнения или игры, сказал Гедеон, его голос прозвучал как холодный, беспристрастный приговор. — Сладость, — одновременно с ним, но с игривой, соблазняющей интонацией выпалил Люмьер и тут же осклабился, поймав на себе тяжёлый взгляд Гедеона. Гедеон лишь презрительно фыркнул и демонстративно отвернулся. Я никогда не выпрашивал сладости. В наших кругах это не принято. Обычно на Хеллоуин кто-нибудь устраивал большой бал-маскарад, куда все могли прийти в разных костюмах – и тогда детям конфет доставалось вдоволь. — Ну хоть так-то можно, — с лёгкой, едва уловимой, но искренней грустью проговорила Оливия, накручивая светло-золотистый локон на тонкий палец. Она тоже в детстве тайно мечтала о простом, весёлом, шумном «сладость или гадость?», пробегая от дома к дому, а не о чопорных, предсказуемых балах под присмотром десятка горничных. Мы вышли из машины и, к моему облегчению, пошли в противоположную от очереди сторону. Оскар в волчьей маске выглядел устрашающе. Просто волк-переросток. – Ты здесь никогда не был, верно? – Ага. – Места, которые я посещал, можно было пересчитать по пальцам одной руки. — А теперь к этому короткому, невинному списку прибавились и злачные Запретные земли, — заметил Люмьер скорее для себя, смакуя каждое слово и мысленно добавляя их в свою копилку знаний о Готье, его слабостях и страхах. – Обещаю, что будет весело, если ты запомнишь пару правил: ничего не брать у других, ничего не пить из чужих рук, будь то алкоголь или вода. Запомнил? — Ничего он не запомнил! — с сдавленной, клокочущей яростью выдохнул Гедеон, уставившись на Оскара так, будто пытался пробудить в нём запоздалую совесть силой одного лишь испепеляющего взгляда. — Очень весело и познавательно! — Люмьер же, напротив, впитывал каждую деталь, каждое правило, словно собирал драгоценный компромат или составлял исчерпывающую инструкцию по выживанию в подобных местах. Леон, услышав гневную, полную горечи реплику Гедеона, насторожился. Значит, Готье всё-таки нарушил одно из этих правил. Возможно, даже не одно, что и привело к катастрофе. – Да, – кивнул я, но Оскар на меня не смотрел. Мы обходили клуб с другой стороны. – Что мы будем делать здесь? – Мне нужно кое с кем встретиться, но в этом нет ничего незаконного. – Он обернулся ко мне. – Этот человек не любит центр города. Держись рядом со мной и ни с кем не болтай. — И заметь, это ты сам сказал ему «держись рядом», — с убийственной, торжествующей усмешкой заметил Люмьер, наслаждаясь моментом и чувствуя себя гениальным прокурором. Оскар молча поджал губы, чувствуя, как гложет его изнутри червь стыда и раскаяния. Уолдин был мерзко, отвратительно прав. Он дал указание, взял на себя ответственность и тут же, не задумываясь, бросил того, за кого был в ответе. Полный, беспросветный идиот. Гедеон молча сжимал кулаки, его челюстные мышцы напряжённо играли под бледной, почти прозрачной кожей. Перечитывать это, слышать эти опрометчивые, пустые обещания, было самой изощрённой, медленной пыткой. – Знаешь, я мог бы посидеть в машине… – Я прикусил язык. Прозвучало трусливо. – Да, мог бы, но веселее будет пойти со мной. – Оскар рассмеялся и похлопал меня по плечу. Я чуть не выплюнул лёгкие от его удара. – Просто держись рядом, и всё останется под контролем. — Точно всё под контролем? — с сарказмом, шипящим как ядовитая змея, протянул Люмьер. — Попробуй только хоть раз ещё к нему прикоснуться, — голос Гедеона зазвучал как скрежет стали по льду, низко и смертельно опасно. — И ты во всей красе увидишь, что такое настоящая, тотальная потеря контроля. Оскар, наконец, до конца осознал, как сильно он тогда напугал Готье своей незапланированной поездкой, и «дружеским», грубым, несоразмерным хлопком. Что я, чёрт возьми, делал? Он молча, покорно кивнул Гедеону, признавая свою вину без единого слова, его взгляд был полон немого стыда и мольбы. Оливеру же становилось всё интереснее и тревожнее одновременно. Что же такого страшного, непоправимого случилось дальше, если старший Хитклиф, обычно непробиваемый как скала, так остро, почти животно реагирует? Оливия разрывалась между жгучим, неподдельным любопытством и трезвой, воспитанной мыслью, что они, возможно, грубо, бесцеремонно вторгаются в чужую, очень личную жизнь. Но книги оставили не просто так… В этом был свой, тревожный смысл. По голосу было понятно, что он улыбается, но за волчьей пастью ничего не разглядишь. Мимо нас блуждали низшие: парни в лохмотьях, с копнами тёмных сальных волос и чумазыми лицами; девушки в короткой одежде, с распущенными волосами и броским макияжем. Оливия, слушая описание, с лёгким, почти эстетическим интересом представляла себе эти вызывающие, вульгарные, но оттого не менее притягательные образы. В их чопорном, высшем обществе такая откровенность была немыслима, но в ней была своя, дикая, необузданная и честная притягательность. Чистокровные девушки из моего окружения делали вычурные причёски с многочисленными украшениями, сложными конструкциями, которые, в моём понимании, не поддавались законам физики. Я не имел ни малейшего представления, как они создаются. Некоторые причёски одноклассниц выглядели просто, но я догадывался, что за этим стоял двухчасовой труд их горничных. Обманчивая простота обескураживала. Оливия прикрыла рот изящной, с тонкими пальцами рукой, сдерживая тихий, серебристый смешок. Ей нравилась эта детская, мужская непосредственность в мыслях Готье, его наивные, но такие искренние попытки понять и деконструировать загадочный женский мир. Оливер же думал, что их с Готье мысли насчёт этого не так уж далеко разошлись. Причёски девушек их круга и правда были отдельным, сложным видом искусства, а чаще — изощрённой пыткой для носящих их. Гедеон же мысленно перенёсся в прошлое, вспомнив долгие, кропотливые, тайные часы, потраченные на то, чтобы научиться плести Габриэлле сложные косы, колоски и пучки. Это был его тихий, никем не замеченный и неоценённый подвиг братской любви, его личный ритуал заботы. В моём классе учились близнецы Брум – Оливер и Оливия. — А вот и мы! — с горделивой, весёлой улыбкой провозгласил Оливер, пытаясь разбавить сгустившуюся, гнетущую атмосферу. — Интересно, что же он думает, — с лёгким, кокетливым, но искренним любопытством сказала Оливия, наклоняясь вперёд и подпирая изящный подбородок ладонью. В Оливию были влюблены многие парни из выпускных классов (не буду утаивать, нравилась она и мне), но Оливия никому не отвечала взаимностью, предпочитая общество своего брата. Люмьер, встретив в тексте прямое, недвусмысленное признание Готье, на мгновение, почти незаметно нахмурился, но тут же стёр это непроизвольное выражение с лица и продолжил читать с прежней, напускной, профессиональной невозмутимостью. Оливия смущённо опустила длинные ресницы, чувствуя, как по её щекам разливается лёгкий, предательский, тёплый румянец. Она, конечно, догадывалась, но слышать это так прямо, из его собственных, не предназначенных для чужих ушей мыслей… было неловко и в то же время странно щекочуще, лестно. Оливер же внутренне довольно потирал руки. Он давно знал о симпатии Готье, но теперь все сомнения насчёт Скэриэла окончательно рассеялись. Дело ясное. Гедеон слушал, и в его душе бушевала настоящая буря противоречий. Значит, Оливия Брум. Он окинул её оценивающим, почти отцовским, изучающим взглядом, анализируя её профиль, манеры, осанку. Девушка из хорошей, уважаемой семьи, умна, воспитана, красива, с сильным характером… Достойная партия, если, конечно, её чувства будут искренни, а не расчетливы. Оливия, почувствовав его тяжёлый, аналитический, неспешный взгляд, отвернулась к окну, ещё больше смутившись и покраснев, что, впрочем, только придало ей очарования. Люмьер и Оскар синхронно, как по команде, заметили её реакцию на признание Готье и на оценивающий взгляд Гедеона. И оба, независимо друг от друга, про себя подумали одно и то же: Ей не младший Хитклиф интересен. Совсем. Взгляд говорит сам за себя. Я не знал, кто первым пустил омерзительные слухи, быть может, очередной отвергнутый поклонник или кто-то из девчонок в отместку за её популярность, но вскоре близнецов начали подозревать в инцесте. Конечно, я считал эти слухи абсурдными. — Отвратительно, — с искренним, глубоким, брезгливым презрением произнёс Гедеон, морщась, будто почувствовал в воздухе дурной, гнилостный запах. — Обиженные, несостоявшиеся подростки — самое мерзкое и непредсказуемое творение природы, — философски, с лёгкой, невесёлой гримасой добавил Люмьер. Оливер побагровел от немой ярости при одном лишь воспоминании об этих гнусных, подлых сплетнях. Но слова Готье, назвавшего их абсурдом, согрели его душу, как глоток крепкого, старого коньяка в стужу. Всё-таки он не зря считал Хитклифа другом, не зря тянулся к его честности и прямотой. Оливия же, услышав о слухах, с силой сжала тонкие складки своего дорогого платья, и в её глазах на миг вспыхнул холодный, опасный, хищный огонёк, который тут же был погашен привычной, безупречной маской светской леди. — Не обращайте на них внимания, — тихо, но с необычной для него твёрдостью и теплотой сказал Леон, глядя на близнецов. — Люди часто говорят гадости от скуки, глупости, зависти и собственной несостоятельности. Они кивнули ему в ответ с благодарными, мягкими, немного грустными улыбками. И Леон подумал, как же они, несмотря на внешнюю разность характеров, похожи в этот момент — в этой братской, неразрывной солидарности против всего враждебного мира. Ну, они же близнецы. Две половинки одного целого. В обычные дни Оливия приходила с простыми и аккуратными причёсками, но по праздникам её волосы украшали ленточки, цветы, заколки в виде птиц и бабочек. Это выглядело завораживающе. Оливия походила на нимфу: прекрасная, утончённая и недоступная. Леон усмехнулся, вспоминая, каким томным, зачарованным, почти благочестивым взглядом Готье иногда, украдкой провожал Оливию в коридорах лицея. Он, как внимательный наблюдатель, всё видел. Саму Оливию такие стандартные, возвышенные, поэтические комплименты уже давно не трогали — она слышала их слишком часто от слишком многих поклонников. Но странная, щемящая неловкость от того, что это были мысли Готье, что он так внимательно, по-мужски разглядывал и анализировал её, оставалась. Гедеон продолжал своё молчаливое, пристальное, оценивающее изучение девушки. «Нимфа»… Да, пожалуй, точное и даже поэтичное определение для неё. Из древних мифов, прекрасная и… да, недоступная. Такая подстать Готье. — А мы точно должны всё это слушать? — с внезапным, искренним раздражением протянул Оливер, нарушая ход мыслей старших. — И, кстати, вам не кажется, что мы грубо, бесцеремонно, без спроса вторгаемся в личную жизнь, в сокровенные мысли Готье? — В этих подробностях, в его мыслях и впечатлениях, могут скрываться важные, даже ключевые детали для его безопасности, — твёрдо, без тени колебаний ответил Гедеон, не отрывая взгляда от пылающего, танцующего в камине огня. — А книги оставили нам не просто так, не для праздного любопытства. Я должен всё знать, всё понять, каждый уголок его сознания в тот момент, чтобы защитить его сейчас. Это моя прямая обязанность и долг. Люмьер энергично, как марионетка, закивал, полностью и безоговорочно солидаризируясь с Хитклифом, что в данной ситуации выглядело почти комично. Оливер скрипнул зубами, но смолчал, подавив протест. Он понимал железную логику Гедеона, но на месте Готье он бы без сожаления, с чувством глубочайшего стыда сжёг бы любой дневник, в котором было хоть слово о его сокровенных, не предназначенных для чужих глаз чувствах. Полукровки, работавшие в Ромусе, для удобства заплетали косу или делали пучок. Я видел пару раз маму и Габи с распущенными волосами, но они были частью моей семьи, и я воспринимал это как должное. — Если бы мужчины хоть раз попробовали прочувствовать на себе, каково это — носить на голове эти сложные, тяжёлые архитектурные сооружения целый день, они бы зауважали нас ещё больше, — с лёгкой, изящной, но меткой насмешкой заметила Оливия, снова принимая свой светский, непринуждённый, слегка отстранённый вид. Кажется, я остановился и засмотрелся на низшую – девушку с длинными тёмными волосами, – но Оскар остановился следом и окликнул меня. Он подошёл и торопливо проговорил: – Не отключайся, Готье. Всегда будь начеку. И самое главное – никому не позволяй стянуть с тебя маску. — И я так понимаю, маску всё-таки сняли? — с наигранным, преувеличенным, детективным любопытством спросил Люмьер, выразительно поднимая брови. — Читай дальше, — сквозь стиснутые, почти белые от напряжения зубы произнёс Гедеон, и в его голосе снова зазвучала холодная, опасная сталь. Оскар почувствовал, как по его спине пробежали ледяные, противные мурашки. Эти воспоминания, болезненно оживавшие со страниц, медленно, но верно доводили его до состояния животного, беспомощного ужаса и стыда. – И капюшон? – Бог с ним, с капюшоном. Надев это, ты уже подтвердил, что не из низших, а значит, у тебя есть деньги. Здесь отдыхает много чистокровных октавианцев. Если спадёт капюшон, просто быстро поправь. Но крепко следи за маской. Какой-нибудь пройдоха-низший или полукровка может сфотографировать твоё лицо и затем шантажировать тебя. – Оскар давал советы, как опытный, видавший виды завсегдатай этого клуба. — Значит, маска и капюшон — это своеобразный, безмолвный знак «деньги здесь, подходите»? — уточнил Леон, всегда стремившийся к систематизации и чёткому пониманию любой информации. — Да, именно так, это неписаное, но строгое правило, — быстро, перебивая, ответил за Оскара Люмьер, самодовольно растягиваясь в улыбке, словно поймал кого-то на слове или блеснул эрудицией. Оскар, уже собравшийся ответить, сдавленно, бессильно вздохнул и откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Опять опередил, мерзавец… – Я понял. — Ну-ну, — со знакомым, язвительным смешком проговорил Люмьер, и в его глазах снова заплясали весёлые, бесовские огоньки. Гедеон лишь сильнее, до боли сжал кулаки, так что его коротко остриженные ногти впились в ладони, оставляя на коже красные, глубокие полумесяцы. Мы очутились у ещё одной двери. Громила-полукровка подозрительно осмотрел нас. Оскар, не пересчитывая, отдал ему деньги. Громила убрал их в карман, затем Оскар протянул руку и получил яркую печать на запястье. Получив свою, я последовал за Вотермилом в глубь «Ямы». Проведя пальцами, я смазал эмблему клуба. Яркая краска осталась на руках. – Печать легко стирается, это чтобы обезопасить нас, – пояснил Оскар. — Безопасность на высшем, почти банковском уровне, — с фальшивым, слащавым придыханием прошептал Люмьер, прикладывая руку к сердцу в театральном жесте. — Боже правый, ты можешь уже заткнуться, наконец? — с отчаянной, почти жалобной мольбой в голосе взвыл Оскар, хватаясь за голову, будто пытаясь защититься от града насмешек. — Нет, — коротко, как удар отточенного ножа, отрезал Люмьер, скалясь в победной, злой ухмылке. Не видя ожидаемой взрывной, эмоциональной реакции, он надулся, как обиженный ребёнок. Ему стало неинтересно, скучно. Мои заблуждения о Запретных землях рассеивались с космической скоростью. Я всегда считал, что клубы усиленно следят за соблюдением возрастных ограничений. По крайней мере, в центре я не мог попасть в элитные клубы, пока мне не исполнится девятнадцать лет. — Да щас, — с видом завсегдатая всех мыслимых и немыслимых запретных заведений Оскар махнул рукой, стараясь вернуть себе хоть тень былой, бравадной уверенности. — В центре тоже можно пролезть куда угодно, было бы горячее желание и пачка купюр потолще, для затравки. — Опыт, почерпнутый в многочисленных битвах за право на порок, говорит, Вотермил? — ехидно, с еле сдерживаемым смехом спросил Люмьер. Оскар предпочёл проигнорировать его, сделав вид, что полностью поглощён созерцанием узора на ковре. Не увидев должной, яростной реакции, Люмьер начал заводиться, как заводная, сломанная игрушка. Значит, он недостаточно язвит, не попадает в самую больную точку. Но тут было раздолье для малолетних правонарушителей вроде меня. — Готье-бунтарь, — с одобрением и лёгкой, здоровой завистью протянул Оливер, но, поймав ледяной, предостерегающий, словно обухом по голове, взгляд Гедеона, тут же откашлялся и принял вид примерного, невозмутимого, благовоспитанного ученика. Ещё на подходе к «Яме» были слышны музыкальные биты. У клуба многие танцевали, музыка гремела так громко, что земля будто вибрировала в такт. Оказавшись внутри, я чуть не оглох. Лучи света, как лазерные мечи, рассекали тьму. Было жарко, душно и шумно. Оскар, шедший впереди, оглянулся на меня и показал большой палец: «Всё в порядке». Нет, ничего не в порядке. Я чувствовал себя в этом лисьем костюме как космонавт в скафандре. Просто Нил Армстронг, ступивший на Луну. Или Готье Хитклиф, впервые очутившийся в клубе. — Самый первый и потому незабываемый опыт, — с напускной, почти официальной значимостью отчеканил Люмьер, выпрямляясь в кресле. Гедеон мысленно, горько добавил к этому: «И последний. Последний в его жизни, если я что-нибудь смогу с этим поделать. Я сделаю всё, чтобы это больше никогда не повторилось». Когда я думал, что отстоять очередь у входа в «Яму» – то ещё испытание, я просто не видел людей, плотным кольцом окружавших бар. И, конечно, Оскар шёл прямо туда. Вотермила ничто не остановит на пути к алкоголю. Он пробирался сквозь толпу медленно, но упорно, как ледокол разрезает лёд. Вот здесь Люмьер уже не смог сдержаться и заржал в голос, откинувшись на спинку кресла и схватившись за живот. — ТОЧНО В ЦЕЛЬ, ГОТЬЕ ХИТКЛИФ! ПРЯМО В ЯБЛОЧКО! ВЕЛИКОЛЕПНАЯ МЕТАФОРА! Гедеон, возможно, даже позволил бы себе тень короткой, горькой улыбки, оценив меткую, почти литературную метафору брата, но тут заржал Люмьер. Нельзя смеяться с того, с чего смеётся Уолдин. Это было бы предательством по отношению к самому себе, к своему гневу, к брату. Леон, Оливия и Оливер еле сдерживали смех, их плечи мелко, предательски подрагивали. А Оскар сидел, сгорбившись, надутый и хмурый, как грозовая, налитая свинцом туча перед бурей. – Привет, милый, – начала красивая полукровка на моём пути. Она была чуть выше меня. – Не хочешь повеселиться? — Не хочет, — яростно, сквозь стиснутые, как тиски, зубы отвергнул Гедеон, будто его голос, прозвучавший здесь и сейчас, в этой комнате, мог что-то изменить в том порочном, уже случившемся прошлом. Она говорила громко, пытаясь перекричать оглушительный шум, но остальные слова потонули в грохоте. Я сделал вид, что не расслышал её (что было почти правдой), и последовал за Оскаром. Не хотелось отстать и затеряться в этой беснующейся, чужой толпе. Пока мы пробирались к бару, меня успело облапать человек десять. Я чувствовал прикосновения везде, куда можно было дотянуться. Это было отвратительно. Я отбивался от чужих, наглых рук, когда мог, но большую часть времени просто надеялся на то, что меня не обчистят; в кармане брюк находился телефон – единственное, чем я мог похвастаться сегодня. Гедеон, слыша это, чувствовал, как его разум заполняется густым, чёрным, удушающим гневом. Особенно по отношению к Оскару, который вёл его неопытного, наивного брата через этот ад, этот вязкий, грязный кошмар. Оливия искренне, всем сердцем сочувствовала Готье. Для такого замкнутого, нелюдимого, воспитанного в строгости парня подобные бесцеремонные, грубые прикосновения незнакомцев должны были быть настоящей пыткой, нарушением всех границ. Полусдохший мобильный поддерживал ощущение, что ещё есть тонкая ниточка, соединяющая меня, на случай чрезвычайного происшествия, с привычным миром. Если я потеряю Оскара, нужно будет самостоятельно выбраться из «Ямы», позвонить Кевину и попросить его забрать меня домой. И он не позвонил. Не смог. Через сжатые до хруста зубы, выдохнув воздух, Гедеон еле сдерживал своё самообладание. Он не должен был сорваться, не сейчас. Но каждая строчка, каждый образ были ударом хлыста по его душе. До Оскара только сейчас, со всей беспощадной, ослепляющей очевидностью, дошло, что Готье в любом случае не смог бы позвонить — у него не было номера Оскара. Боже мой. Какой же я беспросветный, тупой, безответственный идиот. «Представляю лицо Скэриэла, когда расскажу ему, где я был сегодня вечером». – Эта мысль заставила меня ухмыльнуться. Хоть что-то, что я мог поведать о своих буднях, помимо скучных историй о лицее. — А нам-то он ничего не рассказал! — с наигранно-обиженным, капризным видом Брум повернулся к Леону. Глядя на его непонимающее, растерянное, милое лицо, Оливер расхохотался. И Леон, не выдержав, засмеялся вместе с ним, сбрасывая накопившееся напряжение. Оливия лишь наблюдала за ними с еле заметной, тёплой, сестринской улыбкой, радуясь, как её брату становится хоть немного легче в этой тяжёлой, гнетущей атмосфере. — Как же он ему доверяет… Какая прелесть, — почти нежно, с поддельной нежностью проговорил Люмьер, и в его голосе на миг прозвучала нотка гнева. Мне было сложно дышать, я не понимал, связано ли это с неудобной маской или с тем, что каждый второй в клубе курил. Густой сигаретный дым обволакивал, словно кокон. Такое чувство, что я мог к нему прикоснуться. От обилия дыма запершило в горле. Я попытался откашляться, но это не помогло. — Скорее, и то и другое вместе, гремучая смесь, — почесав затылок, Оскар стал нервно теребить крахмальный край своей безупречной рубашки, пытаясь хоть как-то притупить нарастающий приступ тревоги и всепоглощающего стыда. Иначе он тут просто перегорит, сгорит дотла от этого внутреннего, пожирающего пожара. Когда мы добрались до бара, всё, чего я хотел, это воды. – Привет, Джеймс, мне сухой мартини и… – Оскар повернулся ко мне, затем снова к бармену и рассмеялся, – и бутылочку воды. — Хоть алкоголь не додумался ему брать, — с сухим, безрадостным, уставшим раздражением произнёс Гедеон. — Я не настолько конченный и безответственный, чтобы брать выпивку несовершеннолетнему, — ровно, с достоинством, глядя в пол, ответил Оскар Гедеону, стараясь поймать его взгляд и найти в нём хоть крупицу прощения. Тот на это только презрительно, коротко фыркнул и уставился в тёмное, как смоль, окно, за которым начинало окончательно вечереть. Сегодня небо было поистине прекрасно, пылающее солнце тонет в пелене, растопырив по небу последние лилово-багровые мазки. Воздух густеет, становится тягучим и звонким. Тени длинные, как забытые обещания. И только первый холодный блеск звезды в синеве над головой ставит тихую точку. И от этого контраста между безмолвной, вечной красотой за окном и сиюминутной, пошлой мерзостью в книге становилось только горче, невыносимее. Я приподнял маску и опустошил бутылку в один заход, отчего мне полегчало. Оскар выпил свой коктейль и вернул пустой бокал с оливками бармену. – Повтори. – Он заказал ещё один коктейль. — Напьётся до положения риз, до бесчувственного состояния или же сохранит подобие разума? Делаем ставки, господа? — оживившись, как профессиональный букмекер, спросил Уолдин с таким видом, будто он реально заправлял солидной, подпольной букмекерской конторой. — Я не против, — с азартом, забыв на миг о субординации, отозвался Оливер. — И я, — осторожно, но с неподдельным интересом добавился Леон. Оскар смотрел на них как на предателей, мелких, подлых и вероломных. Больше он им ничего не ответит. Ладно, ответит, но позже, когда они останутся одни, и он сможет вдоволь намылить им шеи. — Никаких идиотских ставок, — резко, как удар бича, оборвал их Гедеон. — Люмьер, продолжай читать. У нас не так много времени, чтобы тратить его на подобные глупости. — Хорошо, хорошо, ваше величество, — поклонился Люмьер, при этом делая вид, что придерживает невидимую шляпу, хотя в руках у него была только книга. Гротескный, шутовской, провокационный жест. Я с ужасом представил, что Оскар скоро напьётся и станет неуправляемым, и не знал, как его остановить. — Я знаю свою меру, — глухо, себе под нос пробормотал Оскар, сам не веря в свои слова. Он схватился за собственную руку, как будто за последний спасательный круг в бушующем море стыда и раскаяния. Он отчётливо чувствовал, что как только вернётся сегодня домой, напьётся в хлам, в стельку, чтобы забыть этот позорный вечер, эти воспоминания, этот взгляд Гедеона. — Да? — с убийственной, скептической, разоблачающей усмешкой переспросил Гедеон. — Да… — уже с не такой уверенностью, с надломом повторил Оскар. — Его уже не остановить, — поставив ладонь перед Оскаром, будто отгораживаясь от заведомого грешника, Люмьер театрально перекрестился. — Amen. Да упокоит Господь его разум. Все остальные, включая обычно сдержанную Оливию, не выдержали и фыркнули. Даже Гедеон позволил себе тень короткой, почти невидимой, уставшей улыбки, тут же спрятанной за маской привычной строгости. — Не рушь мне и без того шаткий, как карточный домик, авторитет, Уолдин! — прикричал Оскар, краснея от злости и унижения. — Ты сам его успешно, собственными руками похоронил, я лишь констатирую неопровержимые факты, и всё, — с ядовитой, довольной, кошачьей улыбкой Люмьер выговаривал каждое слово, специально растягивая их, наслаждаясь моментом и мукой Оскара. — А теперь не мешай, — видя, что Оскар, наконец, собрался что-то сказать, он его опередил. — Я читаю. Тишина в зале. – Где твой друг? – Мне хотелось, чтобы он быстрее решил свои дела и мы вернулись домой. И я уже планировал вызвать такси, потому что садиться в машину с выпившим Вотермилом за рулём – всё равно что играть в русскую рулетку. Гедеон только и думал, пронизывающая, как шило, мысль сверлила мозг: Вот почему он не вызвал такси? Почему, Готье? Почему ты не послушал свой здравый смысл? — Я бы тоже ни за что не рискнул сесть в одну машину с подвыпившим Вотермилом за рулём, — смотря на младших, Люмьер произнёс это как непреложную, жизненную истину, и в его голосе звучало суровое, отцовское предостережение. – Где-то здесь. – Оскар взмахнул рукой, обводя жестом весь клуб. – Смотри, какие девочки. Он указал на девушек, извивавшихся в танце у шестов. – Гедеон тебя сюда никогда не притащит. – Оскар по-братски приобнял меня. – Наслаждайся видом. Если хочешь, могу купить тебе приватный танец. Это стало последней каплей для Гедеона. Вся его выдержка, всё самообладание, собранное по крупицам за этот долгий, мучительный вечер, рухнуло в одно мгновение, как карточный домик под порывом урагана. Он вскочил с такой нечеловеческой скоростью, что тяжёлое кресло откатилось назад с громким, пронзительным скрипом. В два длинных, стремительных шага он преодолел расстояние до Оскара и, прежде чем кто-либо успел понять, что происходит, со всей накопленной яростью врезал ему в челюсть. — Ты! — Гедеон рычал, вцепившись Оскару в грудки дорогой рубашки и прижимая его к спинке дивана. Его лицо, обычно такое холодное, бесстрастное и совершенное, исказила чистая, первобытная, слепая ярость. — Кто ты такой, чтобы растлевать моего несовершеннолетнего брата?! Какой ты ему ещё приватный танец купить хочешь?! Я тебя сейчас убью на этом месте, я тебя закопаю там, где даже твой всесильный отец не найдёт! В комнате воцарилась мертвая, оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, хриплым, звериным дыханием Гедеона. Леон и Люмьер вскочили, но на секунду замерли, не решаясь подойти, поражённые масштабом вспышки. Оскар, шокированный, с быстро наливающейся синевой на скуле, смотрел на Гедеона широко раскрытыми, непонимающими, испуганными глазами. Физическая боль была ничто по сравнению с осознанием глубины, первозданности этой ярости, этого разочарования. Люмьер первым пришёл в себя, стряхнув оцепенение. — Гедеон, отпусти. Всё, хватит. Ты делаешь только хуже и себе, и ему. С трудом, будто каждое движение давалось через невероятную, титаническую силу воли, Гедеон разжал пальцы и отступил на шаг. Он выпрямился, отряхнул ладони, будто стряхивая с них невидимую, омерзительную грязь, и его взгляд снова стал ледяным, отстранённым. Он был бледен как смерть, а его глаза горели холодным, адским, немым огнём. — Сильвия! — крикнул он, не отводя взгляда от Оскара. —Принеси лёд. Его голос был хриплым от сдавленных, невысказанных эмоций. Через мгновение в дверях, приоткрыв их с опаской, появилась перепуганная, бледная полукровка, её глаза были круглы от неподдельного ужаса. — Господин Гедеон? Лёд… вы просили? — Да. Принеси. И побыстрее. Он взял у неё пакет со льдом, завёрнутый в плотное, льняное полотенце, и швырнул его прямо на колени Оскара, не глядя. — Что… что здесь произошло? — робко, запинаясь, спросила Сильвия, озираясь по комнате, где младшие сидели, застыв как изваяния, а на диване сидел молодой Вотермил с окровавленной, распухшей губой и диким взглядом. — Ничего, Сильвия, — быстро, принимая вид добродушного и слегка рассеянного хозяина, сказал Люмьер, выходя на первый план. — Недоразумение. Мальчишеская, невинная потасовка, ничего серьёзного. Эмоции, понимаешь. — Может, чаю принести? Всем? Для успокоения нервов? — предложила она, глядя на всех с нескрываемым, материнским беспокойством и заботой. — Спасибо, не на… — Да, чай был бы как нельзя кстати! Прекрасная идея! — перебил Гедеона Люмьер, улыбаясь Сильвие самой обаятельной, беззаботной улыбкой, какой только мог. Гедеон бросил на него убийственный взгляд, полный немых, но страшных обещаний будущей мести, но, увидев бледные, испуганные лица младших, тяжело кивнул Сильвии. — Хорошо. Сделайте нам, пожалуйста, чаю, Сильвия. На всех, — он произнёс это со вздохом, в котором звучала предельная, всепоглощающая усталость. Когда дверь за ней тихо закрылась, в комнате снова повисло тяжёлое, неловкое, гнетущее молчание. Оскар машинально прижимал лёд к распухающему, болезненному лицу, не поднимая глаз, полностью погружённый в пучину собственного стыда и отчаяния. Леон смотрел на него с нескрываемым, острым, человеческим сочувствием. Брумы замерли, понимая, что стали невольными свидетелями чего-то очень личного, древнего, болезненного и тайного, разрывающего тонкую, хрупкую плёнку светских приличий, за которой кипели настоящие, нешуточные страсти. — Ну что, — сдавленно, хрипло проговорил Гедеон, возвращаясь на своё место. Он казался выжатым, опустошённым, постаревшим на десять лет, но внутренний, стальной стержень по-прежнему держал его спину прямо, а подбородок — высоко. — Ты будешь читать дальше или нет? — А что мне ещё остаётся, о великий и ужасный? — с театрально-грустным, усталым вздохом сказал Люмьер, поднимая книгу. Ему, впрочем, уже совсем не хотелось смеяться или язвить. Шутка зашла слишком далеко, обернулась настоящей драмой. Он продолжил чтение, и его голос теперь звучал ровно, монотонно, без привычных издёвок, интонационных игр и клоунады. Глоток воздуха, густой от напряжения, казался ледяным. Люмьер сглотнул, чувствуя, как его собственный язык, обычно такой острый, стал тяжелым и неловким. Он не смотрел на Оскара, прижимающего к лицу уже тающий комок льда, и на Гедеона, чей профиль в свете камина был высечен из гранита презрения. Он уставился в книгу, и буквы на миг поплыли перед глазами. Но он собрался, сделав глубокий, почти незаметный вдох, и его голос, лишённый теперь всего, кроме ровной повествовательности, снова заполнил комнату. Он читал дальше. Текст, который теперь казался ему обвинительным актом, а не забавной историей. Он указал на девушек, извивавшихся в танце у шестов. Я не заметил их, когда вошёл в «Яму», но теперь понял, что большая часть посетителей окружала небольшие танцполы, стоящие на возвышении. Пьяные мужчины размахивали купюрами, кто-то умудрился кинуть на танцпол кредитную карту. В этот неловкий момент (неловко было только мне, Оскар последовал своему совету и наслаждался девушками) Вотермилу на мобильный телефон пришло эсэмэс. Он быстро прочитал, убрал телефон и повернулся ко мне. – Посиди здесь, хорошо? Я быстро. Туда и обратно, обещаю. Сиди здесь, пей воду, или хочешь сок? – Я выбрал второе, и Оскар обратился к бармену. – Дай сок, апельсиновый подойдёт. – Он снова повернулся ко мне. – Ты ведь пьёшь апельсиновый сок? И куда же делся Готье... — мысль, острая как игла, вонзилась в сознание Оскара сквозь туман боли и стыда. Он сжал влажное полотенце в руке так, что из него брызнула вода. Как же он тогда, вернувшись к пустому месту у бара, впервые почувствовал леденящий укол страха. Не за свои дела, а за того, кого оставил. — Пил. До этой злосчастной поездки, — с горькой, хлёсткой горечью отчеканил Гедеон, не поворачивая головы. Его слова повисли в воздухе как приговор не только Оскару, но и тому беззаботному прошлому. Оскар отвел взгляд в пол, в его глазах стояло не столько страдание от синяка, сколько глухое, тоскливое отчаяние. Он давно и безоговорочно проиграл эту немую войну взглядов, доверия, а теперь и физического противостояния. Леон задумчиво смотрел на Гедеона. А ведь и правда, — подумал он, — с того самого дня я ни разу не видел, чтобы Готье притрагивался к апельсиновому соку. Ни в школе, ни на приёмах. Он будто вычеркнул его из своего рациона. Я кивнул. Оскар оплатил заказ и протянул мне высокий стакан с ядрёно-жёлтым содержимым. – Помнишь мои слова перед клубом? Ни у кого ничего не пей, не бери и не принимай. — Как я понимаю, автор не зря повторяет это правило второй раз? — тихо, больше утверждая, чем спрашивая, сказала Оливия. Её голос, обычно звонкий, сейчас звучал приглушённо, словно она боялась нарушить хрупкое перемирие. Ей никто не ответил. Ответом было тяжёлое, красноречивое молчание, густое, как смоль. Оскар сжался в комок, Гедеон лишь сузил глаза, а Люмьер, не поднимая взгляда от книги, молча кивнул, подтверждая её догадку. Оскар поправил маску и ринулся в толпу. Через пару секунд я потерял его из виду. – В первый раз тут? – участливо спросил бармен, кажется, его звали Джеймс, полукровка; он искренне улыбался мне, попутно готовя коктейль. – Ну да… – Я надеялся, что он не спросит про мой возраст. — Самый первый и незабываемый опыт, — с напускной, деланной гордостью проговорил Люмьер, но на этот раз в его голосе не было былой ехидны, только усталая констатация факта. Он уже не пытался злить Оскара — в этом больше не было смысла. Но Джеймс только подмигнул мне и отошёл к другому концу барной стойки, куда его позвал очередной посетитель. Теперь я окончательно ощутил себя не в своей тарелке. Рядом с Оскаром я не чувствовал себя так паршиво, но стоило ему уйти, как я понял, что чертовски не хочу здесь находиться. — Стоило тогда уехать. Вызвать такси и просто уехать, — сдавленно, будто разговаривая сам с собой, бубнил Гедеон, снова и снова прокручивая в голове этот единственно правильный, простой и недоступный тогда вариант. — Но он не уехал, — тихо, но отчётливо, как эхо, проговорил Люмьер, улавливая его слова. Оскар почувствовал, как холод от льда проникает глубже кожи, прямо в кости. Лёд хоть как-то помогал унять пульсирующую боль в щеке, но было невыносимо ужасно от осознания того, что он оставил Готье. Одного, растерянного, шестнадцатилетнего мальчишку в этом зверинце. Это осознание жгло сильнее любого синяка. Я отпил пару глотков сока и принялся делать единственное, что мог в этой ситуации, – наблюдать за другими. Первые десять минут я не отлипал взглядом от девушек на танцполе и даже решился попросить у Оскара приватный танец. Услышав это, Оскар вытаращил глаза на книгу, не веря своим ушам. Серьёзно? Он… он хотел приватный танец? В его голове смешались шок и какая-то дикая, нелепая гордость за смелость Готье, тут же затоптанная новым валом стыда. Гедеон тоже не ожидал такого поворота. Он резко повернул голову к Люмьеру, будто надеясь, что тот ошибается, что слова на странице изменятся. Его взгляд был полон нового, ошеломлённого негодования. — А Готье не мелочится, — с весёлым, пытающимся быть беззаботным, одобрением произнёс Оливер, стараясь хоть как-то разрядить обстановку. Леон на слова Оливера лишь слабо улыбнулся, качая головой, но в его улыбке читалась та же смесь удивления и неловкости. В последующие двадцать минут я чётко осознал, что Вотермил меня кинул. — Кинууууул, — с протяжной, почти печальной интонацией, без привычного злорадства, произнёс Люмьер. — Я не кидал его! — взорвался Оскар, но уже без прежней силы, больше от бессилия и отчаяния. Голос его сорвался на хрип. — Я правда искал его! Чёрт побери, я обегал весь этот чёртов клуб! — Потом кому-нибудь это расскажешь. На досуге, — бросил Люмьер, уже не глядя на него, и продолжил искать глазами нужные строчки. Спорить дальше не хотелось никому. Я даже не знал номера его телефона, чтобы позвонить и напомнить о себе. Это было беспечно с моей стороны с самого начала. Следовало ещё у ресторана закончить встречу и отправиться — Думает правильно, а поступает, увы, с точностью до наоборот, — проскрежетал Гедеон, и его злила не только ситуация, но и эта проклятая, типично подростковая беспечность, так дорого обошедшаяся им всем. – Привет, красавчик, скучаем? – Та самая брюнетка, что пыталась заговорить со мной в толпе, уселась рядом. Услышав об этой низшей, у Гедеона в глазах снова вспыхнула знакомая, холодная ярость. Вот она. Источник бед, акулья улыбка в этом болоте. – Да нет, я просто друга жду. – Я огляделся, Вотермила нигде не было видно. – А где твой друг? – Скоро придёт. – Не хочешь угостить девушку? – Она флиртовала, а я сгорал от стыда. У меня не было ни гроша. — Бедный Готье, так ещё и девушка флиртует, так ещё и денег нет, — с искренне-грустным, сочувствующим видом проговорил Оливер, забыв на миг о более серьёзных опасностях. — Ещё бы её угощать, — фыркнул Гедеон с глубоким, брезгливым раздражением, снова уставившись в окно, как будто там, в отражении, он мог найти ответы на все свои вопросы. – Прости, я забыл кошелёк… – Ничего, красавчик. Ты не местный? – Живу в центре, – ответил я и прикусил язык. Мне показалось, что это не та информация, которую следует тут сообщать. — Ха-ха, классика. Он действует быстрее, чем думает, — с весёлым, но уже усталым сожалением сказал Люмьер. — И до него только дошло, — Гедеон с силой провёл рукой по лицу, демонстрируя всю глубину своего отчаяния от такой наивной глупости. А, так ты, возможно, чистокровный. Могу тебя развлечь, если хочешь. – Она наклонилась ниже, и я увидел её глубокое декольте «из первых рядов». – Тут есть приватные комнаты. Когда лёгкое головокружение прошло (я ещё никогда не видел столько обнажённого женского тела, как сегодня) и я заставил свою голову работать, то представил себе, на сколько лет её могут посадить за моё растление. Мне не хотелось её подставлять. Возможно, она правда и не догадывалась, что мне всего шестнадцать. Маска и капюшон скрывали внешность, а охранник и бармен не спрашивали мои документы. Оливию дико, по-кошачьи, до дрожи в пальцах злила эта полукровка (или низшая? она уже не могла отличить). Так бы и повыдёргивала у неё все эти накладные, дешёвые волосы прядями. Сидя с нахмуренными, сведёнными у переносицы бровями, Оливер одёрнул сестру. — Ви, если будешь так хмуриться, к утру морщины проступят, — с заботой, но и с лёгким, братским подтруниванием сказал он. Оливия улыбнулась ему, но в её улыбке не было ни тепла, ни света. — Думаю, ей бы и возраст не помешал. Судя по всему, моральных преград у неё нет, — пытаясь сохранять ровный, аналитический тон, сказал Леон. — Верно, — сквозь зубы, сдавленно выдохнул Гедеон, и в этом слове звучало обещание страшной мести, если бы эта тварь вдруг оказалась перед ним. Пока я обдумывал всё это, моя собеседница успела заказать и получить коктейль, посыпанный кокосовой стружкой. Она подняла свой бокал. – За встречу, милый. Я поднял свой стакан с соком. Мы выпили. Прочитав фразу этой девушки, Люмьер нарочито сделал свой голос максимально писклявым и слащавым: «За встречу, милый». Но на этот раз никто не засмеялся. Шутка упала в гробовую тишину. Все, кроме Гедеона, смотрели в пол или в окно, а Гедеон лишь сильнее сжал челюсти. Билли, так звали девушку, болтала о всякой ерунде, при этом нежно гладила меня по коленке. Я не сразу заметил, что с моим организмом стало что-то происходить. Вот и оно. Тот самый момент, — проскочила леденящая мысль у Гедеона, и его сердце сжалось в тугой, болезненный комок. Он почти физически почувствовал вкус той беды. — Ему что-то подсыпали? — с шокированным, испуганным шёпотом спросил Оливер, отодвигаясь в кресле, будто опасность была рядом. — Да. И дешёвку какую-то. Чтобы эффект наступил быстро и мощно, — со знанием дела, с видом опытного, видавшего виды токсиколога, ответил Люмьер, и в его голосе не было насмешки, только холодная констатация. Младшие ребята сидели в шоке, затаив дыхание. В их благополучных, отлаженных жизнях такое было немыслимо, как падение с другой планеты. Но в то же время им было и дико, жутко интересно — это была настоящая, опасная жизнь, о которой они только читали. Как же Оскар облажался, блять. Окончательно и бесповоротно. — мысль Оскара была проста, беспощадна и крутилась по замкнутому кругу. Гедеон его точно не простит. Как, возможно, и Готье. Что я натворил?! Перед глазами поплыло. Билли показалась мне такой замечательной и доброй. Музыка уже не долбила по ушам, как прежде. Готов был поклясться, что видел, как дрожат стены. Я начал улыбаться, хотя за маской этого не было видно. Мои движения стали плавными, медленными. Я поднял руку и повертел ею. Она была такой лёгкой, словно не моя. Билли взяла меня за руку и улыбнулась. — Дешёвка. Быстрый, но грязный кайф, — с презрением, как от зубной боли, повторил Уолдин. Вот как себя Готье чувствовал, — пронеслось в мыслях Гедеона, заставляя его содрогнуться. Так легко его обработали, опустили до состояния восторженного идиота… И вот такого, доверчивого человека, хотят посадить на трон? – Пойдём со мной. – Её голос был приятным, так что я сразу последовал за ней. Как крысы на зов гамельнского крысолова. Кто-то толкнул меня, и я чуть не упал, но Билли подхватила меня. Какая она очаровательная. Всегда меня поддержит. А какая у неё мягкая рука. Я шёл за ней и восторгался её волосами. Они были тёмные, волной спадали на плечи. Я дотронулся до них. Она вела меня на второй этаж по широкой металлической лестнице. Тут и там целовались парочки. Клянусь, я видел искры любви над их головами. Мне захотелось поцеловать Билли. Я отбросил капюшон, в нём было жарко. Когда мы поднялись на второй этаж, я снял маску, которая мне уже порядком осточертела. Услышав о том, что маска слетела, Оливер тихо, непроизвольно ойкнул, прикрыв рот рукой. Беда. Полная, окончательная. Оливия с ужасом думала о том, какой чудовищный, извращающий восприятие эффект произвёл наркотик на Готье. Это было ужасно, отвратительно и… жалко. До слёз жалко. Гедеон еле сдерживался, сжимая края своей безупречной рубашки так, что на тонкой ткани появились заломы. Казалось, он вот-вот порвёт её. — Видимо, маска ему уже не нужна была. Он себя и так чувствовал неузнаваемым, — с грустным, безнадёжным вздохом сказал Люмьер. — Заткнись и просто читай до конца, — приказал Хитклиф, не глядя на него, голос его был сух и безжизнен. – Ого, а ты реально симпатичный, – улыбнулась она. — Но хоть в чём-то она, пожалуй, права, — отозвался Оливер, и в его голосе звучала братская, почти гордая уверенность. Готье и правда был красив, в этом не было сомнений. Впервые в жизни девушка сделала мне комплимент. Самая красивая девушка, даже лучше Оливии. Оливия остолбенела. Лучше её? Что за дрянь он принял, если вот эта… эта пошлая «Билли» показалась ему лучше? Её щеки запылали уже не от смущения, а от возмущённой обиды. Это было уже слишком! — Неправда, — тихо, но с неожиданной твёрдостью сказал Леон, смотря прямо на Оливию, словно стараясь убедить её, а не книжного Готье. Та ему искренне, с благодарностью улыбнулась, и её настроение немного улучшилось, но осадочек, как говорится, остался. – Как тебя зовут, милый? – Меня зовут… – ГОТЬЕ! — Вот и наш принц на чёрном коне, — с усмешкой, но без прежнего злорадства проговорил Люмьер. — Скэриэл? — оживился Оливер, забыв на миг о драме. — Он самый, — кивнул Люмьер, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Я услышал знакомый голос и обернулся. Парень выше меня, бледный, худой, с копной чёрных волос до плеч, шёл к нам. Его лицо скрывала чёрно-серая маска птицы с заострённым клювом. Выглядела она устрашающе, как маска чумного доктора в Средневековье. – Ты кто такая?! – Парень набросился на Билли. – Я здесь работаю, идиот, – неожиданно огрызнулась та. — Точно Скэриэл. Ни с кем не спутаешь, — с облегчением улыбнулся Оливер. — Хорошо, что там был Скэриэл, — с таким же, чистым облегчением выдохнул Леон, и даже Гедеон невольно кивнул, соглашаясь с ним. – Готье, это я. – Он сбросил маску. – Узнаёшь меня? Тёмные глаза, подведённые чёрным карандашом, высокий прямой нос и сжатые в тонкую линию губы. Он выглядел недовольным. – Скэр, – улыбнулся я, отпустил Билли и полез к другу обниматься. – Тебя так долго не было… Гедеон, слыша каждое действие, каждую деталь, понимал, насколько же Готье, наверное, в тот момент нуждался в простом человеческом контакте, доверии, дружбе. И эта потребность, такая очевидная и такая неудовлетворённая в их собственном доме, больно резала по душе, оставляя чувство вины, которое он тут же подавил, переведя всё в привычное русло гнева на Оскара. — И как всё удачно, почти по сценарию, сложилось. Прямо в нужный момент прибежал Лоу и спас его, — с хитрой, неоднозначной улыбкой сказал Люмьер, искоса глядя на Гедеона. Тот только подозрительно, с тенью глубокого непонимания посмотрел на него, но на этот раз промолчал. – Уходим отсюда. – Он закинул мою руку себе на шею. – Что ты успел принять? – Ты охренел? – Билли не сдавалась, она толкнула Скэриэла, но тот не обратил внимания. – Отпусти, он со мной. Я сейчас вызову Филла, он тебе жопу надерёт. – Ты идиотка? Новенькая, что ли? – прошипел в ответ Скэриэл. – Я тут работаю почти месяц! Этот чистокровный мальчишка – мой клиент! — Так он знаком с кем-то из администрации клуба. Или, по крайней мере, его там знают, — произнесла Оливия, и в её голосе звучала не догадка, а холодная констатация факта. Гедеона это тоже насторожило, заставило насторожиться ещё больше, но в тот момент, описанный в книге, он был бы только бесконечно благодарен Лоу, что бы там ни скрывалось за его связями. – Зови Филла, он тебя спустит с этой лестницы и даст пинка под зад из клуба. – Я ещё никогда не видел Лоу таким злым. Мне захотелось отойти от него и пожалеть Билли. Она старалась, работала, а Скэриэл всё испортил. — Испортил? Готье под веществами, защищающий свою соблазнительницу — это что-то новенькое, — с лёгким недопониманием и иронией сказал Леон. — Слишком сильно они искажают разум и чувства, стирают границы, — мрачно, исходя из печального опыта, ответил Оскар. — Опыт, опять же, говорит, Вотермил? — ехидно, но уже почти автоматически спросил Люмьер, не ожидая ответа. – Куда собрался, придурок? – спросил он, когда я слабо попытался вывернуться. – Не ругай её, она не виновата. – Мне хотелось заступиться за девушку, ведь она была так добра ко мне. Она была самой дружелюбной здесь. — Очень добра. Просто ангел во плоти, — с убийственным, ледяным сарказмом сказал Гедеон, и его пальцы снова впились в бархатную обивку кресла. – Господи, ну что за тупица. – Вместо того чтобы наброситься с руганью, он улыбнулся и потащил меня вниз. Билли осталась стоять на своём месте, разгневанная, она походила на богиню войны. Я помахал ей рукой. – Надень. – Он натянул на меня свою маску, ещё более неудобную, чем лисья. — Хорошо, что догадался надеть на него маску, хоть и довольно поздно, — осведомилась Оливия, и в её голосе звучало явное одобрение этому практичному, хоть и запоздалому шагу. Хоть в чём-то Лоу оказался прав и предусмотрителен, — проскочила мысль у Гедеона, против его воли. – Не хочу. – Я попытался её убрать. Мне было душно. Я хотел вернуться к Билли и извиниться за поведение Скэриэла. — Обойдётся. Ему с ней больше никогда не встречаться, — резко, почти рявкнул Гедеон, от чего все снова вздрогнули, привыкая к этим вспышкам. – Тебя могут узнать, надевай по-хорошему. – Лоу всегда знал, как надавить на меня. – А то я вернусь к той девушке и устрою ей проблемы. Я обиженно надел маску. – Хочу домой. – Без проблем. — Он хотел к себе домой. А не к нему, в его лачугу, — с раздражительным, полным горечи тоном проговорил Гедеон, будто это могло что-то изменить. На улице у «Ямы» Скэриэл остановил такси и усадил меня на заднее сиденье. Я прислонился к окну, меня захлестнула грусть, словно я покидал прекрасное место. За окном проносились лачуги и трущобы, периодически сменяясь узенькими улочками и низкими зданиями. Скэриэл что-то говорил мне, но я отмахнулся от него. Тело становилось тяжёлым, голова свинцовой. — Какое замечательное, душевное место. Просто курорт, — с саркастичным, язвительным восторгом Люмьер захлопал в ладоши, но хлопки прозвучали одиноко и глухо. — И здесь, судя по всему, Готье уже начинает отходить от наркотика. Наступает депрессивная, тяжёлая фаза. Показалось, что вся печаль мира настигла меня в этом такси. Хотелось спрятаться в какой-нибудь пещере и заснуть навсегда. Наверное, я отключился в машине, а когда проснулся, то увидел, что нахожусь в чужой комнате. На мне не было рубашки и брюк, и я почувствовал себя героем какой-то молодёжной комедии. Голова трещала, как будто это я вчера выпил несколько порций мартини, а не Оскар. — Скэриэл его… раздел? — с шоком и смущением прошептал Оливер. Гедеон знал о том, что его брат терпеть не мог спать в одежде, тем более в уличной, он считал это варварством, так что его этот факт не особо удивил, только добавил доли раздражения к этому Лоу за такую фамильярность. — Не несколько порций, а с добрый десяток, ещё как минимум, — с усмешкой, но без энергии сказал Люмьер. — Заткнись уже, — с усталым, почти апатичным раздражением бросил Оскар. — Да щас, это же моя любимая глава по «проёбам» Вотермила! — попытался вернуть себе дух Люмьер, но веселья в его голосе не было. Он понимал, что скоро ему тоже может прилететь, если он не угомонится. — Не матерись, идиот, — автоматически, уже без прежней силы, отозвался Гедеон, опустошённый. Оскар! Он оставил меня у бара и ушёл. Я понятия не имел, где он, да я даже не знал, где нахожусь сам. — Да-да-да, оставил его, как ненужную вещь. Беспризорника, — тыча пальцем в сторону Оскара, но уже без прежнего азарта, говорил Люмьер. — Не оставлял я его! — с уже надломленным, усталым, почти плачущим от бессилия голосом прошипел Оскар. — Я искал! Я же говорил! Через силу огляделся, голова болела от каждого резкого движения. Из открытого окна пробивались первые солнечные лучи. Светало. Комната была пустой, если не считать шкафа и кровати. Повсюду разбросаны вещи, хозяин этого места точно не славился чистоплотностью. Поднявшись, я увидел возле кровати на полу свой телефон. Он был разряжен. Бесполезный кусок пластика. Я стянул простыню и накинул её на себя, как древнеримскую тогу. — Заряжать его надо было, чтобы не был бесполезным куском пластика, — с раздражением, как заезженная пластинка, сказал Гедеон, но уже даже в этом упрёке звучала усталость. — Представляю Готье в таком виде. Должно быть, смотрелось… эпично, — смеясь, но уже тихо, проговорил Оливер, пытаясь хоть как-то вернуть в комнату тень нормальности. — Ему бы пошло. С его-то статью, — с лёгкой улыбкой поддержал Леон. Его тоже забавляла эта картина, такая нелепая на фоне всего ужаса произошедшего. Дом был абсолютно мне не знаком. Я вышел из комнаты и спустился по лестнице. Ни ковров, ни паласов, ни гобеленов. Встретившиеся мне на пути приоткрытые спальни были пусты, как будто здесь никто не жил. Я вышел к маленькой кухне, которая соединялась с гостиной. За столом сидел Скэриэл, поджав одну ногу, а вторую опустив на соседний стул. — Готье никогда не был у Скэриэла? — с искренним, неподдельным удивлением спросила Оливия, явно шокированная этой информацией. Она считала их очень близкими друзьями. — И слава богу, — мрачно, сквозь зубы ответил Гедеон, и в его голосе звучало нежелание даже обсуждать этот факт и всё, что с ним связано. В белой футболке и чёрных спортивных штанах, с босыми ногами и взлохмаченными волосами он выглядел так, как будто проснулся пять минут назад. Скэриэл пил кофе, и я учуял этот запах ещё на лестнице. В руках он держал маленькую книгу и с интересом погрузился в неё. Но больше всего меня поразило другое. – Не знал, что ты куришь. — Ну ничего себе, вроде ровесник Готье, а уже курит, — с весельем, но уже приглушённым, произнёс Люмьер. — Ты будто не знаешь, что в Запретных землях курить начинают чуть ли не с двенадцати лет, тупица, — глухо, отозвался Оскар, не открывая глаз. — Кого ты тупицей назвал? Ты даже сарказма не понял. Настоящий тупица здесь только ты, — парировал Люмьер, но спор уже не разгорался, это было просто ритуальное перебрасывание слов. — Успокоились. Вы оба тупицы, — устало, без эмоций разнял их Гедеон, как надоедливых, но уже безвредных насекомых. — Леон, Оливер, Оливия не обращайте на них внимания. — Скэриэл курит? — с недопонимающим видом спросил Леон. — Я не знал. От него никогда не пахло табаком. — Как и Готье не знал, — тихо добавила Оливия. Оливер тоже не ожидал того, что Скэриэл курит. От него действительно никогда не пахло табаком — ни дома у Скэриала, ни на редких случайных встречах. Может, курит изредка, или тщательно скрывает? Он оглянулся на меня, приподнял одну бровь и вернулся к книге. – А я не знал, что ты любитель косплеить римских императоров. – Он затушил недокуренную сигарету; я изобразил гримасу «ха-ха, как смешно» в ответ на замечание о моём внешнем виде. – Не хотел, чтобы кто-то в твоём доме учуял запах от меня. — Как мне нравятся эти подколы Скэриэла. Точно в цель, — с весёлым, одобрительным хохотком протараторил Оливер. — Это довольно заботливо и предусмотрительно со стороны Скэриэла, — отметил Леон, и в его голосе звучало явное одобрение. Люмьер молча запоминал каждое прочитанное слово, каждую бытовую деталь. Лоу явно не бедствует. Свой дом имеется (пусть и пустоватый), сигареты, недокурив, тушит — значит, не зависимость, а так, баловство. Так ещё и дом, судя по описанию и по тому, что Готье не знал его, расположен явно в Ромусе, а не в Запретных землях… Интересно. Очень интересно. – С каких это пор ты переживаешь за чужое мнение? – хмыкнул я, прислонившись к стене. – С тех самых пор, как понял, что все промывают тебе мозги по поводу нашей дружбы, – спокойно произнёс Лоу, не поднимая головы от книги. Повисло неловкое молчание. – Мне всё равно. — Какой бунтарь. Настоящий, — задорно, но с уважением сказал Уолдин, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на родственное признание. Промывают мозги? — Оливер посмотрел на Леона. Тот лишь многозначительно покачал головой, его лицо было серьёзно. Оба понимали, о чём речь. Жаль, Леон не умел читать мысли, подумал Оливер, иначе он бы узнал, как часто и их, Брумов, пытались «оградить» от «неподходящего» общения. Скэриэл пожал плечами. – Что читаешь? – спросил я, чтобы сменить тему. – «Падение дома Ашеров». Классная вещь. – Скэриэл улыбнулся, показывая мне обложку книги. Готическое оформление, печальная дама у колодца. Эдгар Аллан По. — Реально крутая, мрачная вещь. Классика ужасов, — с одобрением сказал Уолдин. — Всем настоятельно рекомендую. — Читай уже до конца, — устало, обречённо проговорил Гедеон. Он уже физически чувствовал тяжесть этой главы, эмоциональное истощение от этих воспоминаний. Я подумал о том, что, если в скором времени не вернусь домой, у меня точно произойдёт «Падение дома Хитклиф». — Точно! А ведь Готье дома не ночевал! — Оливер с задумчивым, сочувствующим видом посмотрел на старшего брата Готье, который выглядел так, будто сейчас рухнет от усталости, но всё ещё держался. — Представляю, что там творилось… — «Падение дома Хитклиф»… — Люмьер усмехнулся, но тут же спохватился, увидев, как Гедеон медленно поворачивает к нему голову. — теперь это, пожалуй, крылатое выражение. – Разве ты не против чистокровных писателей? Мне казалось, что ты поддерживаешь только полукровок и низших. – Я помассировал виски, но голова продолжала трещать. – Как там звали твоего бунтаря? Артур Рембо? — Артюр Рембо! — поправил с горячностью Люмьер, и в его голосе звучало почти благоговение. — Величайший писатель, бунтарь и гений. — То-то же, ты постоянно его цитируешь всуе, — сухо, без эмоций отозвался Гедеон. — Скэриэл многих чистокровных писателей знает и ценит, да и у Скэриэла, судя по всему, нет предубеждений, так что не думаю, что он поддерживает только полукровок и низших, — разумно, аналитично заметил Оливер. – Артюр Рембо! И ты помнишь, он писал шедевры в нашем возрасте, – Скэриэл улыбнулся. – У меня, в отличие от чистокровных, нет предубеждений. А тебе стоит выпить аспирин. — Ну, как я и говорил, — задорно, с чувством выполненного долга улыбнулся Оливер. – Господин Гедеон, ваш чай готов, — Сильвия, стараясь не шуметь, зашла, поставила поднос с дымящимся серебряным чайником и шестью изящными, тонкими фарфоровыми кружками, и, бросив ещё один полный ужаса и вопросов взгляд на странную компанию, удалилась, плотно прикрыв дверь. Люмьер, обрадовавшись передышке и возможности сделать что-то обыденное, быстро поднялся и налил себе чаю. Аромат бергамота и лаванды мягко разлился по комнате, на миг перебивая запах старой бумаги и напряжения. — Никто больше не хочет? — посмотрел он на всех. Не видя особого энтузиазма (Гедеон лишь мрачно кивнул в сторону чайника, Оскар не шевельнулся), он уселся на своё место с довольным видом, сделав глоток. Открыв книгу он вернулся к чтению. Он поднялся, отложил книгу и достал из холодильника бутылку воды, а из шкафчика лекарство. Я выпил таблетку и поставил стакан на стол. Чувствовал себя паршиво, как будто прошлым вечером пил, пока окончательно не потерял связь с миром. – «Глубокая яма» – подходящее название. Мне это напомнило кроличью нору Алисы. — Гедеон там, наверное, уже рвал на себе волосы от бессилия, — с усмешкой, но уже без злобы, говорил Люмьер, смотря прямо на Гедеона. Гедеон на это только сжал кулаки, но поделать уже ничего не мог. Энергия ярости иссякла, осталась только тяжёлая, давящая усталость. — И снова упоминания «Алисы». Готье, видимо, действительно очень нравится эта книга, — заметил Оливер. Гедеон молча кивнул Бруму, подтверждая его догадку. Это было одно из тех немногих, тёплых воспоминаний, которые сейчас казались особенно острыми и далёкими. – Тут больше под описание подойдёт «Яма» Куприна. – Скэриэл уселся на своё место. – На втором этаже есть ванная, я оставил тебе полотенце и запасную зубную щётку. А ещё закинул твою рубашку в стирку, если ты не против. Она вся провоняла табачным дымом. Брюки в шкафу. — Заботливо. По-хозяйски, — пробубнил Оскар, и в его голосе звучала неприкрытая, горькая зависть. Ему так и не удалось быть для Готье тем, кем в тот момент оказался этот полукровка. — Он — настоящий друг. В отличие от некоторых, — с ехидным, колючим видом, смотря прямо на Оскара, сказал Люмьер, доставляя последнюю, маленькую порцию боли. Оскар ещё больше сгорбился, помрачнел. Лёд в его руке растаял окончательно, оставив лишь мокрое, холодное полотенце. Можешь взять мою футболку, если хочешь. Или ходить так. – Он неопределённо указал рукой на мой образ. – Чувствуй себя как дома. – Спасибо. – Я медленно поднимался по лестнице, попутно поправляя импровизированную тогу. – Чувствую себя так, как будто меня переехал асфальтоукладчик… – Ты и выглядишь так же! – услышал я вслед смех. — У него есть свой дом. Свой кров. Ему не нужно чувствовать себя там как дома, — снова, будто заклинание, повторил Гедеон, словно Готье мог его сейчас услышать и принять эту установку. — Гедеон, но там прямым текстом сказано: «Чувствуй себя как дома», — со смехом, но уже беззлобно, парировал Уолдин. Гедеон промолчал, лишь угрюмо сжал губы, понимая, что спорить бесполезно. Факт оставался фактом: в ту ночь домом для Готье стало жилище Скэриэла Лоу, а не родовое поместье Хитклифов. Люмьер допил свой уже остывший чай и с лёгким удовлетворением поставил изящную чашку на блюдце. — А так, собственно, это и есть конец главы, — потянувшись, он размял затекшие мышцы спины и шеи. — И я уже, знаете ли, порядком устал от этого литературного марафона. Продолжаем? Следующая по плану — Глава 5? Гедеон посмотрел на часы, потом медленно обвёл взглядом собравшихся. Все, включая помятого, притихшего и подавленного Оскара, молча кивнули. Даже Оскар. Кивок был едва заметен, но он был. — Тогда следующую главу беру я, — сказал Гедеон, тяжело поднимаясь со своего места. Он подошёл к столу, взял книгу. Подержал её в руках, будто взвешивая не только физический, но и моральный, эмоциональный груз, который она в себе несла. Потом открыл на закладке, предшествующей Главе 4, встал спиной к камину, так что его фигура отбрасывала длинную, колеблющуюся тень на стены, заставленные книгами. Он глубоко, шумно вздохнул, будто собираясь с силами перед прыжком в холодную воду, и начал читать. Его голос, низкий, ровный и невероятно уставший, снова заполнил комнату, унося их всех в прошлое, которое, казалось, никогда не отпустит тех, кто был к нему причастен. Начиналась 5 глава.