глава 5
8 февраля 2026 г., 23:10
Примечания:
Как же эта глава мне поматала нервы! 😮💨😮💨 моё хорошее и священное окно💗💗
И Люмьер, поднимающий руки в знаке капитуляции, моё любимое🫦💗😏😏
Тишина после последней строчки главы 4 была не просто отсутствием звука. Она была субстанцией — густой, тягучей и насыщенной, как выдержанный бальзам, обволакивающий комнату после эмоциональной бури. Люмьер закрыл книгу, и тихий, но отчётливый щелчок переплёта прозвучал в этой тишине подобно холостому выстрелу, ставя жирную, бесповоротную точку в только что пережитом откровении. Казалось, даже огонь в камине притих, не смея нарушить этот миг подведения итогов.
Оскар наконец оторвал от лица мокрое, уже остывшее полотенце и швырнул его на столик с таким видом, будто это был белый флаг его сегодняшнего унижения. Синяк под глазом расцвёл пышным, зловещим цветком лиловых и желтоватых оттенков, превращая его обычно надменные, отточенные черты в картину жалкой уязвимости. Он упрямо не смотрел ни на кого, особенно на Гедеона, впиваясь взглядом в золотые тиснения на корешках книг. Его ум, привыкший к коммерческим расчётам, сейчас лихорадочно искал среди этих переплетённых чужих судеб хоть какое-то утешение, хоть тень забвения от гнетущего стыда и осознания собственной роли.
Люмьер отхлебнул чаю из фарфоровой чашки, которую успел снова наполнить, но даже этот утончённый, отрепетированный жест сейчас выглядел механическим, лишённым присущего ему клоунского изящества. Весь его напускной флёр, вся маска легкомысленного шута испарились, оставив после себя непривычную, почти человеческую усталость, проступающую в морщинках у глаз и лёгкой сутулости плеч. Он пристально, без обычной насмешки, смотрел на Гедеона, ждал его вердикта, как подсудимый высшей инстанции ждёт приговора: продолжить ли это мазохистское погружение в прошлое или, наконец, даровать всем глоток воздуха перед следующим витком падения.
И именно в этот момент, когда напряжение достигло своего апогея, Оливия нарушила молчание своим тихим, но кристально чётким контральто:
— Он ведь вернулся тогда домой на такси? От Скэриэла?
Вопрос повис в воздухе, простой и бытовой на поверхности, но каждый в комнате ощутил за ним целую бездну невысказанного: А ты его искал, Оскар? А ты вообще знал, где он? А что он чувствовал, переступая порог? Каким его встретили стены родного дома? Эти неозвученные вопросы витали в пространстве, делая и без того тяжёлый воздух ещё более густым.
Гедеон, всё ещё стоявший у камина, с книгой, которая казалась теперь не просто томом, а неким орудием моральной пытки, медленно повернул голову. Его профиль в отблесках пламени казался высеченным из самого тёмного, холодного каррарского мрамора — непроницаемым и вечным.
— Нет, — ответил он тихо, но это односложное слово упало в тишину с весом гильотины. — Его привёз я. До самого порога.
Оскар содрогнулся всем телом, будто по нему пропустили разряд тока. Этот простой, казалось бы, факт, который он либо искренне не знал, либо с таким тщанием вытеснил из памяти, ударил больнее любой физической пощёчины, любого унизительного тумака. Он резко, с болезненным усилием сглотнул, и его горло сработало громко, неприлично выдавая внутреннюю дрожь, которую он так отчаянно пытался скрыть.
— Мы читаем не для того, чтобы осуждать, — внезапно, своим ровным, словно откалиброванным дикторским голосом, нарушил тягостное молчание Леон. Все взгляды, как по команде, устремились на него. — Мы читаем, чтобы проследить причинно-следственную связь. Обнаружить первое звено, второе, третье… Что именно привело к той ночи. Возможно, в главе 5 мы его и увидим. Всё логично.
Оливер кивнул, его природное, неистребимое любопытство снова перевешивало неловкость и даже подсознательный страх.
— Да, точно. «Как всё начиналось»… Это же явно про тот званый вечер, на котором я облажался, — он жестом, чуть более размашистым, чем того требовал этикет, обвёл комнату, — Про ту самую точку отсчёта, с которой всё и понеслось под откос.
Гедеон молча, с торжественностью, не лишённой мрачной театральности, открыл книгу на закладке из тёмного шёлка. Его длинный палец лёг на первую строку главы 5, подчёркивая начало нового этапа их коллективного странного судилища.
Все в комнате инстинктивно, почти синхронно подались вперёд. Даже Оскар медленно, преодолевая сопротивление собственной гордости и боли, поднял голову. Синяк на его лице пульсировал в такт учащённому, громкому стуку сердца, который, казалось, отдавался в его собственных ушах. Он смотрел на Гедеона теперь не со страхом, а с каким-то странным, почти животным, лишённым мысли ожиданием — что же будет дальше? Какой ещё удар готовит ему прошлое?
Гедеон начал читать. Его голос был низким, размеренным, но в нём теперь не было прежней усталости. В нём звучала холодная, хирургическая точность скальпеля, вскрывающего нарыв. Он вёл их не просто по тексту, а по тому самому скользкому, тёмному пути, с которого всё началось. И каждый в комнате, затаив дыхание, понимал: сейчас они увидят не громкий взрыв, а тихое, роковое шипение спички, поднесённой к фитилю.
Глава 5
На втором этаже я обнаружил ванную, о которой говорил Скэриэл. Она находилась в конце коридора, неприметная дверь сливалась со стеной. Помещение оказалось настолько маленьким, что места хватило только для душевой кабинки, да раковины с унитазом. Разница между нашими домами была колоссальная. Одна моя ванная комната была размером со спальню Лоу.
— Наглядная иллюстрация для фундамента нашего хвалёного «равноправного общества», — отозвался Люмьер, зевая и грациозно потягиваясь, будто стараясь сбросить с себя свинцовую усталость от предыдущей главы. — Краеугольный камень, так сказать, зиждется на подобных контрастах.
— Люмьер, прекрати вещать о политическом устройстве и системе, — холодно, не отрываясь от книги, проговорил Гедеон. — Иначе следующей локацией для твоего остроумия станет ссылка. Не сомневайся в возможностях Октавии.
— Да ладно, почему бы не озвучить крамольную мысль? Меня же никто не предаст, верно? — весело подмигнул Люмьер всем присутствующим, пытаясь поймать чей-нибудь сочувствующий или хотя бы развлекающийся взгляд. Гедеон, конечно, не имел в виду донос, он просто хотел, чтобы Уолдин закрыл свою словесную «форточку», из которой лился нескончаемый поток едких, подрывающих дисциплину комментариев.
— Я тебя предам, — с закатанными глазами и фальшивой благостью в голосе отозвался Оскар. Он, конечно, не сделал бы этого, но упустить возможность уязвить? Ни за что.
— Да ну? — лицо Люмьера озарила театральная, трагическая грусть. — Оскар, тогда мы точно отправимся вместе, как самая настоящая, обречённая влюблённая пара, в ссылку. Всё-таки твой бизнес… — он многозначительно вздохнул, смахивая несуществующую слезу с ресниц, — я не могу просто так оставить на произвол судьбы. Кто же будет вытаскивать тебя из финансовых трясин?
Оскар скрипнул зубами. Даже в этой словесной перепалке мерзавец нашёл, как вывернуться и поставить себя в положение благодетеля.
Оливер же, слушая, мысленно вспоминал тесную, аскетичную ванную и самого Готье в ней. Насколько же мало там было места… А если бы там, в доме оказались они одни?.. Он быстро, почти судорожно встряхнул головой, сгоняя крамольную мысль. Ну и фантазии, Оливер, ну и фантазии… Совсем сбрендил.
Оливия, заметившая странную, смущённо-озадаченную реакцию брата, прищурила свои ясные глаза. Что могло вызвать у него такой, слегка растерянный и задумчивый вид?
Я с облегчением вспомнил, что сегодня суббота, и я не проспал лицей. Просто гора с плеч упала. В моём лицее прогулы жёстко контролировались. Если бы я не появился на занятиях, отцу уже доложили бы о моём отсутствии.
— Повезло, что выпала суббота, — заметил Леон, и в его голосе звучало лёгкое, профессиональное облегчение за организацию учебного процесса Готье.
— Отцу в любом случае доложили бы, что Готье не ночевал дома, — парировал Гедеон, и в его тоне сквозь ледяную корку пробивалось раздражение — не на Кагера, а на себя, на ту ситуацию, на собственную тогдашнюю беспомощность и ярость.
— Зато школьные занятия не пропустил, — с лёгкой, язвительной усмешкой протянул Люмьер, явно испытывая границы дозволенного. — Ваш отец, я слышал, не переживёт, если один из сыновей пропустит хоть один учебный день без уважительной, оформленной по всем правилам причины. Так ведь?
Гедеон, не глядя, ткнул его локтем в рёбра, заставив вздрогнуть и подавиться воздухом. — А нечего ерничать. Последнее предупреждение.
— Понял, принял к сведению, — поднял руки в жесте капитуляции Люмьер и притворно, с преувеличенной аккуратностью, закрыл рот на воображаемый замок, сверкнув при этом глазами, полными нерастраченного mischief.
Освежившись, я почувствовал себя человеком. Кажется, аспирин начал действовать и прогнал дятла, всё это время нещадно долбившего по моей черепушке. Отражение в зеркале выглядело кошмарно. Так хреново мне было только после смерти матери. Но тогда внешний вид меня вообще не волновал, кажется, те месяцы прошли на автопилоте.
Строчки о матери заставили Гедеона незаметно, но ощутимо напрячься, тень пробежала по его лицу, сведя брови в едва заметную складку. Он продолжил читать, но его голос, и без того холодный, стал ещё более отстранённым, металлическим, будто он зачитывал не личные воспоминания брата, а сухой отчёт о чужом происшествии. Весь его вид, каждый мускул кричал: «Эта тема закрыта. Навсегда. Не прикасайтесь».
Все остальные, уловив эту мгновенную, но красноречивую перемену, сделали вид, что увлечены рассматриванием сложного узора на персидском ковре или внезапно обнаружившимися дефектами на своих ногтях. Тактичное, почти благоговейное молчание было высшей данью уважения в такой момент.
Возвращаясь в комнату Скэриэла, я скинул простыню и понёс её в руках. Я слышал голос друга из кухни на первом этаже, он с кем-то разговаривал по телефону. Кажется, Эдварда, его дяди, не было дома, а значит, я мог не стесняться посторонних взглядов. В шкафу я быстро нашёл свои брюки – поразительно, как Скэр аккуратно их сложил, притом что его вещи валялись рядом одной большой кучей.
— Это… довольно мило с его стороны, — произнесла Оливия, и в её голосе прозвучала неподдельная, но настороженная нежность. Её аналитический ум уже отмечал это разительное несоответствие: хаос, царящий вокруг, и трогательная, почти педантичная аккуратность по отношению к вещам Готье. Что за этим стояло? Простая дружеская привязанность или нечто более глубокое, тревожное?
— Это называется обычным человеческим отношением, ничего особенного, — флегматично бросил Оскар, не видя в этом ничего, выходящего за рамки приличий.
Гедеон в ответ лишь медленно, выразительно поднял одну бровь, и этот немой, но убийственно красноречивый вопрос повис в воздухе. Он отлично помнил, как однажды, работая над совместным университетским проектом, они с Оскаром замерзли и засиделись до глубокой ночи. Решение остаться у Вотермила было логичным. Однако гостевая комната, в которую его проводили, представляла собой филиал эстетического хаоса: разбросанная одежда, пустая бутылка дорогого виски на полу, постель, смятая, будто на ней только что закончилась гладиаторская битва. «Безответственное отношение ко всему сущему», — подумал тогда Гедеон. И сейчас эта память ярко, почти осязаемо всплыла в его сознании.
Оскар, поймав этот немой, но уничтожающий взгляд, смущённо покраснел до корней волос и резко отвернулся к окну, будто внезапно заинтересовавшись ночным пейзажем. Чёрт, что я ляпнул... Совсем забыл про тот злополучный вечер.
Моя рубашка ещё не высохла, поэтому я вытянул пару футболок Лоу и выбрал ту, которая пахла стиральным порошком. Не найдя расчёски, я провёл пятернёй по волосам в надежде, что этого будет достаточно.
Гедеон, мысленно воссоздавая картину, едва мог припомнить, как выглядел Готье в тот момент — всепоглощающая ярость тогда застила ему глаза белой пеленой. Но теперь, слушая описание, он представлял его: растрёпанного, в чужой, слишком простой одежде, похожего на жалкого, но бесконечно милого уличного щенка, который ищет защиты и тепла.
— Вот я бы хотел посмотреть на такого Готье, — с мечтательной ноткой и сдерживаемым смешком проговорил Оливер, и в его глазах зажглись озорные, тёплые огоньки.
— Думаю, он выглядел максимально по-домашнему, уютно, непринуждённо, — с мягкой, одобрительной улыбкой предположил Леон.
— Нет, — жёстко, без обиняков и сантиментов, отрезал Гедеон. — Он выглядел как заправский пропойца, очнувшийся не в своей постели, а у чужого забора. Ничего «домашнего» или «уютного» в этом не было. — В своей беспощадной прямолинейности он был, как всегда, безжалостно прав.
Шкаф не закрылся с первого раза, что-то мешало на нижних полках. Я нагнулся и вытащил томик стихотворений Артюра Рембо. Держать книги в шкафу с одеждой – очень в духе Лоу.
— Соглашусь с Готье, — Леон не смог сдержать лёгкий, приглушённый смешок, прикрывая рот ладонью. — Полный творческий беспорядок.
— Безответственное, непочтительное отношение к литературному наследию. Книги заслуживают отдельного, почётного места, — прозвучало как окончательный приговор. Гедеон произнёс это со сталью в голосе, будто Лоу лично оскорбил пантеон всех великих писателей, и теперь должен был срочно искупить вину приобретением библиотечных стеллажей.
— Зато какие он произведения предпочитает! — с неподдельным, почти профессиональным одобрением в голосе воскликнул Люмьер. Этому полукровке он не доверял ни на грош, но его безупречный вкус в литературе вызывал у Уолдина искреннее, пусть и тщательно скрываемое, уважение.
Оливер же невольно перенёсся в события того вечера, в тот самый момент после ужасной, позорной истерики, когда Скэриэл почти на руках втаскивал его на второй этаж. Он смутно помнил, как в приступе отчаяния и злости пнул ногой валявшуюся на полу книгу. «Надеюсь, это был не тот самый томик Рембо», — с внезапным уколом вины подумал он, задумчиво подпирая подбородок рукой и покусывая нижнюю губу.
В прошлом году Скэриэл познакомился с творчеством Рембо и просто достал меня им. Он выучил наизусть не меньше десяти его произведений и цитировал их по поводу и без. Я не мог понять, делает он это, чтобы продемонстрировать свою эрудицию, или, может, позлить меня, или нагнать драматизма, особенно когда мне доставалось от брата или отца.
— Все три варианта одновременно, в идеальной пропорции, — с лёгкой, понимающей усмешкой констатировал Люмьер, будто не замечая последней, горькой и очень личной фразы.
— Самый верный и преданный адепт Рембо, — с нежной, почти умилённой улыбкой проворковала Оливия, накручивая на палец шелковистую прядь волос.
— А как же я? — с притворным, театральным разочарованием в голосе Люмьер устремил на неё исполненный скорби взгляд. — О, если бы вернуть былые времена! Да! Кончен человек! Им сыграны все...
Гедеон, не дав ему договорить и осквернить великие строчки очередной пародией, лишь сурово нахмурился. Но он тут же поймал взгляд Оливии и едва заметно, одними глазами, подмигнул ей, будто говоря: «Вот видишь, настоящий ценитель ведёт себя иначе». Оливия в ответ так же незаметно улыбнулась уголками губ и кивнула.
Порой все три варианта идеально подходили под ситуацию. Может быть, проникновенными строчками Рембо Скэриэл хотел разрядить обстановку, но получалось с точностью до наоборот.
— Бедный, бедный Готье, — с преувеличенной, комичной грустью в голосе вздохнул Люмьер, закатывая глаза к потолку. — Вечно он попадает в такие пикантные ситуации из-за своего пылкого, не знающего меры друга.
— Да помолчи ты хоть десять секунд, — раздражённо, сквозь зубы, оборвал его Гедеон, даже не удостоив взглядом. — Мы не можем осилить и пяти предложений без твоего ценнейшего комментария. И перестань перебивать. — Он угрожающе поднял книгу, и в его взгляде промелькнула искренняя, нешуточная готовность пустить её в ход в качестве метательного снаряда. Люмьер, молниеносно оценив степень серьёзности намерений, поспешно поднял руки в знаке капитуляции и снова «закрыл» рот на воображаемый замок — получать увесистый том от Гедеона было не так весело, как раздавать колкости.
Один раз, когда я был очень раздражён после ссоры с братом, Лоу додумался опять процитировать что-то в духе: «Встревожим вихрь разгневанных огней, И мы, и наши названые братья!» – так что я со всей силы запустил в него попавшейся под руку книгой.
Гедеон, читая эти строки, на миг замер, и пальцы его непроизвольно сжали страницы. В своего бережного, тонко чувствующего, единственного настоящего друга… бросить книгой? В его мире, где к печатному слову, к материализованной мысли относились как к святыне, это было сродни святотатству, акту вандализма.
— Гедеон, видишь, на что способен твой милый братец в минуты гнева? — не удержался Люмьер, его глаза сверкали азартом. — Хоть он и не всегда отдаёт отчёт последствиям, но ядро, характер — вы очень похожи. Горячие, гордые, не терпящие душного пафоса и наигранности.
Гедеон уставился на Уолдина с таким видом, будто тот только что начал вещать на древнешумерском. Мысль о том, что Готье похож на него, вызывала внутри странное, тёплое и одновременно раздражающее чувство. Ему льстило это неосознанное, кровное сходство, эта родственность темпераментов, даже проявленная в такой дикой, неприемлемой форме.
Младшие ребята переглянулись между собой в немом, почти комическом изумлении. Серьёзно, Готье? Тихий, воспитанный, корректный Готье? Оливер по-совиному, широко раскрыв глаза, уставился на сестру, наклонился и прошептал ей на ухо, горячим шепотом:
— Может, книга всё-таки сочиняет, а? — Про Гедеона он не стал дополнять — вряд ли старший Хитклиф стал бы выдумывать такое о брате, да ещё и записывать.
Оливия откинула со лба светло-золотистую, шелковистую прядь, её взгляд стал задумчивым, аналитическим, каким он бывал на лекциях по политологии.
— Не думаю. Слишком много совпадений с тем, что мы знаем или предполагали. Да и впереди ещё много страниц. Правда, как шило в мешке, рано или поздно выплывет сама — либо как неоспоримый факт, либо как бред сумасшедшего.
Оливер только выразительно, скептически покачал головой, с трудом веря в такую метаморфозу характера своего обычно сдержанного друга.
Леон слегка удивился — он не ожидал от Готье такой яростной, импульсивной, почти варварской реакции. Это открывало нового, незнакомого Готье, более живого, противоречивого и… человечного.
— Лоу умеет подобрать цитату в самый… «удачный», с точки зрения эскалации, момент, — фыркнул Оскар, и в его тоне сквозь застарелую обиду пробивалось странное, невольное понимание. В этот момент Готье напоминал ему Гедеона — того самого Гедеона, что мог в ярости снести всё на своём пути, не оглядываясь на последствия. Бррр, ещё один такой взрывной характер в моей жизни — и я сбегу в самый удалённый монастырь, — мелькнула у него ироничная, горькая мысль.
Он не успел увернуться, и тяжёлый корешок ударил его по скуле.
Гедеон, читая, не смог сдержать лёгкую, почти одобрительную ухмылку, тут же спрятанную под маской безразличия. Хоть кто-то дал этому неугомонному болтуну по заслугам.
— Точно в цель! — Оливер, не удержавшись, направил на Леона руку, сложенную в виде пистолета, и «выстрелил», прищелкнув языком.
Леон, всегда готовый поддержать игру и разрядить обстановку, драматически ахнул, схватился за грудь и с комичным, преувеличенным стоном «рухнул замертво» на диван, закатив глаза.
Оливия не выдержала и рассмеялась, прикрыв рот изящно согнутыми пальцами, но смех её был тихим, сдержанным. Ну что за неисправимые дурачки?
Потом три дня он ходил побитой собакой, и мне было тошно и совестно от своего поступка.
Как же Гедеон понимал это чувство сейчас — это гнетущее, тошнотворное раскаяние, приходящее на смену вспышке слепой ярости. Это желание отмотать время назад, стереть свой поступок, сделать всё иначе. Жалость к себе и другим была чувством, которое он презирал в себе, считал слабостью, но вырвать его с корнем не получалось — оно прорастало в самые неожиданные, тихие моменты.
Но в тот самый момент, когда его скула опухла (а затем налилась синевой), Скэриэл умудрился обернуть произошедшее в шутку: «Страйк, Хитклиф! Какой бросок!»
— Кто бы сомневался, — фыркнул Люмьер, едва сдерживая смех. — Из любой, даже самой конфликтной ситуации сделает фарс, водевиль.
— Скэриал слишком очевиден в своём желании всё сгладить, превратить в шутку, — подхватил Оливер, качая головой с видом знатока.
— Если бы он так не сказал, я бы очень разочаровалась в нём, — с мягкой, одобрительной улыбкой заметила Оливия, снова накручивая прядь на палец. "Скэриал слишком очевиден"? Как раз наоборот, — пронеслось у неё в голове. Он слишком неочевиден. За этой клоунадой, за этим щитом из шуток и цитат скрывается что-то ещё, что-то глубокое, тёмное или ранимое, что он ни за что не покажет.»
Когда мы только познакомились, он мало в чём разбирался, у него были смутные представления о поэзии Серебряного века (как и о поэзии вообще), он только краем уха слышал о сюжетах классических произведений, почти не интересовался историей и никогда не был в театре.
— Так он начал всё это впитывать всего два года назад? — Оскар округлил глаза, смотря прямо на Гедеона, будто ища подтверждения или опровержения этому невероятному факту. Ему, с его вечной, мучительной борьбой с объёмной учебной программой и социальными обязательствами, было трудно поверить в такие головокружительные темпы самообразования.
— Просто Скэриалу это искренне, по-настоящему интересно. Непринуждённый интерес — лучший двигатель прогресса, — спокойно, как констатируя научный факт, высказался Леон.
— Всё равно это не укладывается в голове, — Оскар покачал головой, его взгляд стал отстранённым, обращённым внутрь себя. Как так? Я бьюсь над одним учебником месяц, а этот... будто губка.
— Просто он умеет пользоваться предоставленными возможностями, — с лёгкой, язвительной усмешкой вставил Люмьер, явно намекая на Вотермила. — В отличие от некоторых, кто предпочитает пассивно плыть по течению, надеясь на удачу.
— Заткнись, а? — огрызнулся Оскар, но уже без прежнего огня. — Сам-то не умнее меня, придурок.
— Кого это ты придурком назвал? — Люмьер мгновенно поднялся, его поза стала угрожающей, а в глазах, обычно насмешливых, вспыхнул холодный, опасный, хищный огонёк.
Гедеон, не отрываясь от книги, резким, точным движением схватил его за рукав дорогой рубашки и, с неприличной для аристократа силой дёрнув, усадил обратно на место. Люмьер удивлённо, почти невинно посмотрел на него, широко раскрыв глаза.
— Прекрати вести себя как драчливый уличный щенок, ты отвлекаешь меня, — проговорил Гедеон сквозь стиснутые зубы. Раздражение в его голосе сменилось усталой, почти апатичной злостью — сил злиться на этого «кретина» уже почти не оставалось. Оскар, поймав взгляд Уолдина, самодовольно, по-детски ухмыльнулся. Люмьер на эту глупую, победоносную выходку лишь показательно скривился, отвернулся и стиснул зубы. Ну ничего, я ещё покажу этому надутому индюку, — пронеслось у него в голове, но запал уже был потерян.
— Так это Готье посвятил Скэриала в мир высокой литературы! — глаза Оливера загорелись восторгом, он, казалось, полностью проигнорировал мелкую, уже утихшую потасовку старших. — Это же прекрасно! Настоящее меценатство духа!
Гедеон тоже обратил на это внимание. Его поражали не столько феноменальные знания Лоу, сколько сам факт — его тихий, замкнутый, всегда стоявший немного в стороне брат стал для кого-то проводником в целый вселенский мир культуры. В этом была особая, тихая, почти отеческая гордость, которую он тщательно скрывал.
Я дал ему почитать «Убить пересмешника», затем «Повелитель мух», и Скэр плотно подсел на литературу.
— Отличный, продуманный выбор для начала погружения, — кивнул Люмьер, задумчиво потирая подбородок. — Хотя я бы начал с «Вина из одуванчиков». Оно мягче, поэтичнее, даёт иное, более светлое представление о мире.
— «Вино из одуванчиков» лично мне показалось слегка затянутым, сентиментальным, — пожал плечами Оскар, не видя в этом особой ценности.
— А тебя кто спрашивал? — Люмьер поднял одну бровь, и в его взгляде снова мелькнула знакомая ехидная искорка. Он уже просто развлекался, ища слабое место, как кошка с дохлой мышью.
— Я могу высказывать своё мнение, когда захочу, так что пошёл нахуй, — буркнул Оскар, окончательно теряя и так пошатнувшееся терпение. Лучше бы этот паяц сидел в своём Пажеском корпусе и никого не трогал.
Люмьер уже открыл рот для очередной, отточенной колкости, но его опередил ледяной, разрезающий воздух голос Гедеона.
— Вы оба — невыносимые идиоты. Оскар, я не потерплю матерщины в своём доме. Ещё одно подобное слово, и ты вылетишь отсюда, несмотря на свой синяк и статус. И ты, Люмьер, перестань провоцировать его после каждой второй реплики. Вы демонстрируете вопиющее неуважение ко мне и ко всем присутствующим. Хватит. Точка.
Оба спорщика мгновенно замолчали, будто их облили ледяной водой из ведра. Гедеон в таком тоне, с такой ледяной, не терпящей возражений интонацией, был страшнее любой открытой угрозы. Даже Люмьер почувствовал лёгкий, неприятный холодок по спине.
Оливер перевёл дух, внутренне радуясь затишью. Леон же незаметно вытер вспотевшие ладони о брюки. Атмосфера снова накалилась до предела.
Он выглядел как жаждущий в пустыне, который дорвался до оазиса. Лоу приходил ко мне почти каждый день, чтобы читать, иногда я давал ему книги домой, дарил новые издания; предложил записаться в библиотеку при лицее, но Скэриэл отказался.
— Дааа! Скэриал именно так и выглядит, когда мы с ним дискутируем! — не удержался Оливер, и его глаза сияли неподдельным энтузиазмом. — Он впитывает каждое слово, каждую идею!
— Соглашусь с Оливером, — робко, но уверенно подтвердил Леон, нервно потряхивая ногой. Чтение не только эмоционально истощало, но и нагнетало странное, давящее чувство — будто они копались в чьей-то незажившей, приоткрытой ране. А впереди маячила ещё половина книги, и целых две после неё. Он чувствовал, как нарастает нездоровая, депрессивная усталость, желание закрыть глаза и не видеть, не слышать.
Гедеон мысленно мог бы согласиться с ребятами, если бы предметом обсуждения был не Лоу. Он никогда не забудет тот злополучный ужин — как полукровка сыпал цитатами, перескакивал с темы на тему, словно искрящийся, неконтролируемый фейерверк. Это раздражало до белого каления, но и поражало своей безбашенной, почти самоубийственной отвагой. Интересно, от нервов ли такая болтливость? Или это была особая, изощрённая форма защиты, маскировка? — промелькнуло у него в голове.
А почему он отказался от библиотеки? — этот вопрос вертелся и в голове Оливии, выстраивая тревожные логические цепочки. Возможные ответы — от стыда за свой низкий статус до боязни быть замеченным, занесённым в списки в «неположенном» месте — леденили душу. Время покажет, — мысленно вздохнула она, пряча опасения за маской безупречной, чистокровной безмятежности.
Большую часть книг он читал онлайн и прибегал ко мне обсудить. Но, в отличие от него, я был не на домашнем обучении, мне много задавали, и у меня не оставалось времени на обмен впечатлениями.
— Школьная программа и вправду способна отбить всякое желание обсуждать что-либо, кроме её собственных догм, — с горькой, узнающей иронией поделился Оскар, делая вид, что не замечает насмешливого взгляда Люмьера и осуждающего, тяжёлого взгляда Гедеона.
Лоу оказался всеядным в жанрах. Он прочитал все детские книги Габриэллы, вроде «Питер Пэн», «Алиса в Стране чудес», «Волшебник страны Оз».
— Подобные произведения способны растопить сердце даже самому едкому, циничному критику, — философски заметил Люмьер, подпирая подбородок ладонью и подавляя накатывающий зевок. Информацию нужно было впитывать, как губка, но скука медленно, но верно подкрадывалась, окутывая сознание ватой. Каждая деталь — часть глобального пазла, но монотонность их складывания утомляла.
— «Питер Пэн» — произведение, скажем так, на специфического любителя, — решил вставить своё, противоречащее слово Вотермил.
Люмьер лишь лениво, с пренебрежением махнул рукой в его сторону, мол, «твоё мнение учтено, оценено как неинтересное и отклонено». Оскар удивлённо покосился на него. Что это с ним? Стал вялым, апатичным?
Ему доставил большое удовольствие сборник мифов Древней Греции.
— Даааа! — не сдержавшись, радостно, почти визгливо воскликнул Оливер и тут же смутился, почувствовав на себе вес всех взглядов в комнате. — У него… у него отменный, безупречный вкус! Древняя Греция — это лучшее, что я читал! — пробормотал он, краснея до корней волос и ушей, и быстро отвернулся к окну, желая провалиться сквозь паркет от стыда. Опять сорвался, чёрт возьми, совсем нет чувства меры…
Оливия и Леон прыснули в кулаки, стараясь сдержать приступ смеха. Люмьер смотрел на Оливера со смесью ехидства и искренней, беззлобной забавы. Даже Оскар не смог сдержать короткую усмешку, но, встретившись с непроницаемым, слегка осуждающим взглядом Гедеона (который, казалось, не понимал такой бурной, неаристократичной реакции на простую констатацию факта), тут же откашлялся и принял серьёзный, сосредоточенный вид.
Из моей домашней библиотеки он прочитал всё, и пришлось в срочном порядке обновлять книжные полки, чтобы ему было чем поживиться.
Так вот в чём причина того внезапного, необъяснимого для Гедеона книжного шопинга прошлой осенью! Он всегда поражался, как Готье успевает поглощать такие объёмы литературы и при этом блистать в учёбе. В способностях и дисциплине брата он не сомневался, но даже для него, Гедеона, такой размах казался на грани возможного. А оказывается, был внешний «двигатель» в лице ненасытного, как моль, полукровки.
— Готье — очень хороший, самоотверженный друг, — мягко, с одобрением сказала Оливия, с изящным, отработанным движением заправляя прядь волос за ухо и вновь превращаясь в безупречный образец чистокровной воспитанности и сдержанности, будто минуту назад не давилась тихим смехом.
— С этим не поспоришь, — вежливо, почти официально отсалютовал ей Леон. Оливия в ответ лишь скромно, по-девичьи улыбнулась в ладошку.
Гедеон, слушая эти речи, внешне оставался каменной глыбой, но внутри его переполняла странная, тёплая, почти отеческая гордость. За брата. За то, что о нём так говорят, что он сумел стать для кого-то маяком. Люмьер, внимательно наблюдавший за ним боковым зрением, уловил едва заметное изменение в его позе — смягчение линии плеч, еле видимую искорку в глубине глаз, когда говорили о Готье. Этот Гедеон, тайно сияющий от чужих, пусть и незначительных, похвал брату, был ему куда симпатичнее привычного холодного, недотроги-аристократа. Сентиментальный дурак, — мысленно, но беззлобно улыбнулся Люмьер и снова углубился в текст, отгоняя сон.
На шестнадцатилетие я подарил ему одно из первых изданий «Коллекционера» Джона Фаулза. Скэриэл пришёл в такой неописуемый восторг, что сгрёб меня в объятия и чмокнул в щёку.
Гедеон запнулся на слове «чмокнул» и прочитал последнюю фразу громче, с неподдельным, ледяным изумлением и брезгливостью.
— ЧЕГО? — процедил он, и его пальцы судорожно, с белой костяшкой сжали переплёт. — Что это за абсурд? Что это вообще такое? — В его голосе звучала не просто злость, а почти что надежда, что это чья-то грубая, безвкусная выдумка, розыгрыш. Иначе его и без того истощённое терпение действительно скоро лопнет.
Люмьер, видя, как Гедеон смотрит на книгу как на личное, глубокое оскорбление, решил вмешаться, исполняя роль громоотвода.
— Гедеон, успокойся, это всего лишь дружеский, платонический, совершенно невинный поцелуй. Вполне нормальное проявление эмоций среди… увлечённых натур. Он же не стал тут же признаваться ему в страсти на коленях.
— «Всего лишь дружеский»? И что ты вообще несёшь, придурок? — Гедеон выдохнул, и его пыл немного угас, сменившись растерянным отвращением и недоумением.
Люмьер, довольный, что смог немного остудить пыл друга, только ободряюще улыбнулся. Гедеон отмахнулся от него, как от назойливого, жужжащего насекомого.
Оливер же застыл с открытым ртом, мысленно переваривая информацию. Поцелуй? От Скэриала? Мысли закружились вихрем, выстраивая немыслимые комбинации. Может, всё-таки Скэриал, а не Оливия? Или… Готье би? Но сердце всё же склонялось к знакомому и безопасному варианту — Готье и Оливия. С сестрой будет тот, кому он доверяет безоговорочно. Это было спокойнее, правильнее.
У Леона глаза стали размером с блюдца. Что ж, не моё дело, — попытался он убедить себя, отводя взгляд, но факт оставался фактом — это было шокирующе неожиданно.
Оливия и Оскар сохраняли маски безупречного спокойствия, но в их пристальных, изучающих взглядах читался острый, неподдельный, живой интерес.
В отличие от меня, Скэриэл идеализировал исторических личностей: писателей, поэтов, политических деятелей, учёных.
— Ну не то чтобы сильно, он может быть и весьма критичен, даже едок, — недоверчиво поморщился Оливер, вспоминая некоторые язвительные комментарии Скэриала.
— Но в целом такая черта у него есть, он действительно склонен к своеобразной идеализации, к созданию кумиров, — возразил Леон, стараясь быть объективным.
Оскар перевёл недоуменный, изучающий взгляд с Леона на Оливера.
— Так, малышня, — протянул он с лёгкой, снисходительной насмешкой. — Вы, выходит, тоже вращаетесь в компании друга Готье? — В его тоне звучало странное раздражение и досада. Похоже, этот загадочный полукровка был своим, «посвящённым» для всех в этой комнате, кроме него самого. Это бесило.
— А ты сам-то давно перерос категорию «малышня»? — мгновенно, на автомате среагировал Люмьер, ища хоть какую-то искру, тлеющий уголёк для развлечения в этом утомительном марафоне.
Оскар лишь флегматично, с презрением отмахнулся, как ранее от него отмахнулся Уолдин. Тот, не получив ожидаемого отклика, лишь пожал плечами и отвернулся к окну — экшена, видимо, не будет.
— Да, — опередив Оливера, кивнул Леон, его взгляд был направлен на книгу. — Думаю, скоро в повествовании будет описано и наше знакомство с ним. — Он многозначительно глянул на страницы.
Оскар молча, с каменным лицом принял ответ, лишь покачав головой — мир, казалось, сговорился оставить его, Оскара Вотермила, в неведении, на периферии этой истории. Это задевало его самолюбие куда сильнее, чем он готов был признать.
Около полугода он не мог говорить ни о ком, кроме Александра Македонского. Бывало, приходил ко мне с утра, усаживался на кровать, включал очередную лекцию о полководце и пропадал так на весь день.
— Ничего себе запал, аж на полгода, — присвистнул Уолдин, оценивая масштаб одержимости. Македонский нравился и ему, но такой фанатичной, всепоглощающей страсти он не понимал и не разделял.
— И Готье всё это время терроризировал своими тирадами, — буркнул себе под нос Гедеон, хотя внутренне понимал, что слово «терроризировал» было слишком сильно, эмоционально окрашено. Но ему претила сама мысль, что чей-то ум, да ещё брата, мог быть так забит, зациклен на сомнительном, с его точки зрения, культе личности давно умершего авантюриста. Хотя… к самому Александру он питал определённое, сдержанное уважение, хоть и считал его блестящим, но безрассудным диктатором.
Я занимался своими делами, мог даже оставить его в комнате и уйти на пару часов и больше.
Серьёзно? Какое беспечное, почти безрассудное доверие. И к кому? К полукровке, о прошлом и мотивах которого почти ничего не известно. Гедеон чувствовал, как внутри него снова закипает раздражение, смешанное с тревогой. Он не доверял по умолчанию никому. Чистокровные — стая шакалов, готовых друг друга растерзать у первой же кормушки. Полукровки — потенциальные враги, шпионы или просто обуза. О низших и речи не шло. Исключения были единичны, и заслужить его полное доверие было невероятно сложно, почти подвигом. Неужели Лоу и впрямь сумел это сделать? Мысль была не только тревожной, но и в какой-то степени оскорбительной.
Он всегда сидел тихо, полностью растворившись в информации, которую получал, так что я даже забывал о его присутствии и вздрагивал, когда он напоминал о себе.
Оливер снова наклонился к сестре, его шёпот был едва слышен, горячий и живой:
— Готье уже воспринимает его как часть интерьера, как что-то само собой разумеющееся, постоянное.
Оливия усмехнулась и легонько, но ощутимо щёлкнула брата по уху. Тот фыркнул, потирая мочку, но в его глазах мелькнуло понимание и согласие.
Люмьеру же такая картина безмятежного, слепого доверия не нравилась категорически. А если он шпион, внедрённый агент? А если это всё — долгая, изощрённая игра мальчишки, воспитанного в лютой ненависти к верхушке? Какой сокрушительный удар он сможет нанести в нужный, критический момент? Люмьер мысленно поставил жирную галочку в своём внутреннем досье: Лоу — персонаж с тёмным прошлым, потенциальная угроза. Требует пристального изучения и проработки.
– Готи, ты знал, что Александра упомянули в Коране? Его там зовут Искандаром. И он «наби» – это люди, избранные Богом.
Или:
– Оказывается, Александра не отравили, он не подхватил никакой индийской болезни, а умер от панкреонекроза. А вот Гефестион скончался от брюшного тифа. Но я всё равно считаю, что Гефестиона могли отравить. У него было слишком много врагов.
Насчёт смерти Александра Люмьеру казалось, что там скрыто нечто большее, некая тайна, которую могли скрывать даже под страхом смертной казни. А вот с Гефестионом он был абсолютно согласен — недоброжелателей у фаворита, любовника и ближайшего сподвижника действительно хватало. На последнем предложении он многозначительно, почти вызывающе подмигнул Гедеону. Тот лишь с выражением глубочайшего презрения и усталости закатил глаза к потолку, будто взывая к небесам о терпении.
— А тебя кто-то спрашивал, Уолдин? — огрызнулся Оскар, раздражённый их невербальным, понятным лишь им двоим диалогом.
— Нет, но я имею полное право озвучивать свои мысли вслух, так что заткнись и слушай дальше. Сам-то вряд ли что-то знаешь, кроме курса акций, — парировал Люмьер с насмешливой, язвительной улыбкой, наблюдая, как лицо Оскара начинает медленно, но верно багроветь от унижения и злости.
— Да что ты знаешь? — выкрикнул Оскар, теряя последние остатки самообладания и такта.
— Успокойтесь. Оба, — голос Гедеона прозвучал, будто удар хлыста по льду, резко и безжалостно. — Вы мне мешаете. Если не замолчите сами, я найду способ вас заткнуть. И это не просьба, а констатация факта. — Он не повышал тона, но каждый слог был отточен, холоден и смертельно опасен. Книга в его руках снова слегка, угрожающе хрустнула.
Люмьер мгновенно, с преувеличенной покорностью поднял руки, изображая полную капитуляцию, и отпрянул, встретившись с ледяным, несущим немедленную расправу взглядом Хитклифа. Оскар обиженно, по-детски, неуместно для его возраста и статуса скрестил руки на груди и уставился в узоры на ковре, похожий на наказанного, но не раскаявшегося щенка.
Младшие, наблюдая эту уже привычную сцену, решили не делиться своими собственными историческими теориями и догадками о двух великих полководцах. Мир, пусть и зыбкий, и тишина были сейчас дороже любых интеллектуальных споров.
Скэриэл две недели упрашивал меня нарядиться на Хеллоуин Александром Македонским, а сам планировал стать его верным другом Гефестионом.
— Неплохая, оригинальная идея! — оживился Оливер, забыв на миг о напряжённой атмосфере. — А я бы стал Птолемеем! Готье и впрямь вылитый молодой Александр — и статями, и цветом волос, и этим… благородным овалом лица.
— Да щас, — жёстко, не оставляя места для фантазий, оборвал его Гедеон. — Ни мой, ни ваш отец такого не позволят. Это позор. Полный, абсолютный и непростительный. — Он не потерпел бы даже тени мысли о том, чтобы его брат и этот полукровка щеголяли на всеобщем празднике в образах исторических любовников, пусть и великих. Оливер лишь философски, с лёгкой обидой пожал плечами: Ну ничего, когда-нибудь мы всё равно так нарядимся, хоть тайком.
– Нам не обязательно заходить к другим домой за сладостями, давай просто прогуляемся в таком виде по улицам. – Лоу ходил за мной по пятам. – Ты вылитый Александр в молодости! Цвет волос, телосложение. Знаешь, что успел сделать Александр в тринадцать лет? Он уже мог принимать иностранных послов, и он укротил Буцефала. Ты помнишь про Буцефала?
– Я знаю историю, Скэр, но отец меня убьёт, если узнает, что мы с тобой расхаживаем в образах Александра и Гефестиона. А Гедеон ему в этом поможет. Мой отец тоже в курсе истории, и ему точно не понравится, что мы оденемся как исторические любовники. И ему будет всё равно, захватывал Александр Персию или Индию, как далеко он со своими походами продвинулся в Азии и сколько у него было жён.
Наконец-то в голове у Готье зажглась сигнальная лампочка рассудка и самосохранения. Гедеон мысленно, с одобрением кивнул. Он живо представил реакцию отца — не просто гнев, а ледяную, уничтожающую, молчаливую ярость, за которой последовали бы жёсткие санкции, ограничения, возможно, даже немедленная отправка Готье куда подальше от «дурного, развращающего влияния». А пресса, вездесущие журналисты… Они бы с ума сошли от такой сочной, скандальной новости. Компромат был бы гарантирован на годы вперёд.
— Что ж, это и вправду не самая гениальная, продуманная мысль Скэриала Лоу, — с ленцой, растягивая слова, произнёс Оскар, осторожно касаясь пальцами пульсирующей, ноющей щеки. — Если у него, конечно, вообще бывают гениальные мысли.
Младшие тут же устремили на него осуждающие, недовольные взгляды. Они-то знали, что Скэриал разбирался в истории, политике и искусстве куда глубже и тоньше, чем иные чистокровные академики с их догмами.
— Хоть кто-то должен отвечать за твою блистательную, стратегическую тупость, — вступился Люмьер, уже просто по инерции, по старой привычке пикировки. — У самого-то в голове не больше текилы с джином, да и та выветрилась.
— Заткнись, ублюдок, — прошипел Оскар, но уже без прежней энергии, почти автоматически.
— Я, милейший, законнорождённый дворянин, хоть и круглый сирота. Так что не распространяй дезинформацию, — Люмьер ткнул в него пальцем, и в его глазах на мгновение исчезла всякая насмешка, осталась лишь холодная, опасная сталь. Оскар понял, что задел больное, табуированное место, смущённо, с виноватым видом замолк. Люмьер, не получив ожидаемой, взрывной реакции, потерял интерес и снова погрузился в наблюдение за тёмным, беззвёздным небом за окном.
Оливия же пристально, с нескрываемым интересом всматривалась в профиль Люмьера. Нет родителей? Кто же он тогда? Знаком с Гедеоном как старый, почти родной друг, но я ни разу не видела их вместе раньше на светских раутах. Люмьер Уолдин… Интригующая, тёмная лошадка.
Скэриэл унялся, когда я пообещал, что когда-нибудь в будущем мы устроим вечер в стиле Древней Македонии, будем пить вино, есть мясо и обсуждать походы Александра Великого.
Леон и Оливер переглянулись, и в их глазах мелькнуло одновременно и ехидство, и какая-то тайная, щемящая грусть. Они-то знали, какие именно «македонские вечера», полные совсем других страстей и драм, ждали Готье в не таком уж далёком прошлом. Гедеон боковым зрением уловил этот красноречивый, многозначительный взгляд и насторожился, его внутренний детектор угроз снова заработал на полную мощность. Люмьер же, проницательный как сканер, всё уже понял по их микромимике. Либо это уже было, либо обязательно произойдёт. Он подмигнул младшим, будто говоря: «Знаю, о чём вы думаем. Интересная перспектива». Те в ответ лишь удивлённо, почти испуганно уставились на него. Он что, уже в курсе? Откуда?
Мы много читали, яростно спорили и быстро мирились. Скэриэл любил Оскара Уайльда, а я его считал переоцененным. Из бит-поколения он выделял только Люсьена Карра («Как ты не понимаешь, он их всех собрал, объединил!»), когда как я утверждал, что основная заслуга в становлении творческой революции принадлежат Керуаку, Берроузу и Гинзбергу. Мы могли до утра разводить демагогию по поводу творчества Сэлинджера (ему нравился Холден из «Над пропастью во ржи», а я терпеть не мог этого героя) – и в конце концов прийти к общему выводу, что Джером Сэлинджер был крутым мужиком, ведь он пережил высадку в Нормандии.
Как они проводили время, Гедеону в принципе нравилось, он видел в этом интеллектуальную ценность. Это напоминало его собственные, теперь уже далёкие, дискуссии с Оскаром (до того, как всё пошло наперекосяк) или недавние, более изощрённые словесные баталии с Люмьером. Но с Оскаром было больше азарта, непредсказуемого огня, юношеского задора. Он был даже рад, что Готье не страдал излишней, удушающей серьёзностью — ну, до недавних, роковых событий. Гедеон, заметив, как Люмьер в очередной раз, почувствовав тему по душе, собирается вставить ядовитую шпильку, предупредил его одним, убийственным взглядом и продолжил чтение, не дав сказать ни слова.
Наши взгляды на изобразительное искусство тоже различались. Я обожал Винсента Ван Гога и Клода Моне; Скэриэл считал, что нет никого гениальнее Рембрандта и Питера Пауля Рубенса. Мне нравились пейзажи и натюрморты, ему – портреты, историческая живопись, анималистика.
Люмьер весь превратился в слух, его аналитический, как у компьютера, ум уже раскладывал выбор по полочкам, составляя психологический портрет. Рембрандт — глубокий психолог, вглядывающийся в самую душу, предпочитающий горькую, неприкрытую правду сладкой, приукрашенной лжи. Иронично, если думать о самом Лоу. Рубенс — плоть, энергия, мощь, жизненная сила. Готье же… Моне — это чувственность, мимолётность впечатления, покой, игра света. Его ценители ищут умиротворения, гармонии, внутреннего баланса. Ван Гог — искренность до боли, до сумасшествия, слияние экстатической радости и глубочайшего отчаяния. Выбор человека, способного на сильные, разрушительные и созидательные чувства. Информация складывалась в любопытный, многогранный психологический портрет, который Люмьер бережно откладывал в копилку.
Мои вкусы не менялись годами, в то время как Скэриэл прыгал с одной картины на другую, если его, например, спросить о любимых творениях Рубенса. Сегодня он без ума от «Изгнания из рая», завтра – от «Падения мятежных ангелов», а потом он доказывает, что все картины Рубенса с Иисусом – это единственное, на что он готов смотреть вечно.
— Скэриал тот ещё непоседа, непостоянная натура, но Македонский у него в сердце высечен навсегда, — проговорил Оливер, рисуя пальцами в воздухе затейливое сердечко.
— Точно, — кивнул Леон, и в его голосе звучало одобрение. Ему нравилась эта черта — с такими не соскучишься, всегда есть элемент неожиданности.
Гедеон мысленно мог бы с ними согласиться, вспоминая тот злополучный ужин. Полукровка тогда сыпал именами, датами и фактами как из рога изобилия, перескакивая с эпохи на эпоху. Это раздражало до скрежета зубовного, но и завораживало своей безудержной, почти маниакальной энергией.
— Кстати, картины Рубенса и вправду великолепны, мощны, — с эстетским, знающим видом заметил Люмьер, будто кот, только что слизнувший сливки с царского стола.
С поэзией дела обстояли получше. В последнее время Скэриэл увлёкся Артюром Рембо (я в целом хорошо относился к его творчеству, но мне он не нравился как личность), а до него зачитывался Уолтом Уитменом. Днём и ночью он выкрикивал любимые строчки.
«О, капитан! Мой капитан! Рейс трудный завершён,
Все бури выдержал корабль, увенчан славой он».
Он так часто декламировал это стихотворение, что я тоже его запомнил наизусть. Уитмена я уважал, но слушать его круглосуточно было тем ещё испытанием на прочность.
— У Готье просто стальные, титановые нервы, — отметила Оливия с лёгкой, изящной гримаской. Она бы не выдержала и часа такой поэтической, пафосной бомбардировки. Уитмен был не в её, утончённом и сдержанном, вкусе. Оливер с его Гомером уже предоставлял достаточную дозу эпичности.
Гедеон, читая, мысленно готовился к новой волне восторженных комментариев о Рембо, но на этот раз Люмьер, поймав его предупреждающий, полный усталой угрозы взгляд, лишь театрально вздохнул и сделал вид, что заинтересованно разглядывает лепнину на потолке.
Спускаясь к Скэриэлу, я остановился на секунду (уверяю, это было не специально, я не собирался подслушивать), оказался вне поля его зрения, и так уж получилось, что застал Лоу разгневанным. Он стоял ко мне спиной, но весь его вид говорил о том, что он готов разнести кухню, если не полдома.
Люмьер, услышав о «разгневанном полукровке», мгновенно навострил уши, как сторожевой пёс, и чуть подался вперёд, всем видом показывая готовность впитывать каждую крупицу, каждую нотку ценной информации. Вот оно, настоящее, не приукрашенное лицо, — промелькнуло у него в голове. Маска дала трещину.
Гедеон давно подмечал у брата эту черту — любопытство, граничащее с беспечностью и отсутствием инстинкта самосохранения. Маленьким Готье был как енот-полоскун, везде сующий свой нос. Он наивно полагал, что его не замечают, но Гедеон видел всё, всегда. Сейчас же его интересовало другое: что могло вывести из себя обычно невероятно сдержанного, контролирующего каждое слово и жест Лоу до состояния готовности крушить всё вокруг? Это было не просто любопытно — это было тревожно.
— Разгневанный? — Оливер по-совиному, с неподдельным изумлением уставился на Леона и сестру. Он никогда не видел Скэриала таким. Недовольным — да, раздражённым, саркастичным — бывало, но не до бешенства, не до готовности к разрушению. Значит, и у него есть свои демоны, свои тайные боли, — подумал он со странным облегчением и одновременно сожалением.
— Верится с трудом, — покачал головой Леон, но в его глазах горел неподдельный аналитический интерес. Эта новая, тёмная грань делала Скэриала ещё более сложной, интригующей и потенциально опасной фигурой.
Оливия же мысленно ставила очередную галочку в своём внутреннем досье: Лицемерие высшей пробы. Виртуозное умение скрывать истинные эмоции. Опасно. Но и невероятно показательно. Такой навык говорит о многом — о прошлом, о школе выживания.
Скэриэл шипел в трубку:
– Повторяю ещё раз, Ноэль должен переехать из этого дома. – Скэр замолчал, выслушивая ответ, но быстро прервал собеседника. – Неделя! Не больше.
Гедеон резко прервал чтение и поднял взгляд, переводя его с книги на троих младших, будто пытаясь прочитать ответ прямо на их лицах.
— Вы знаете, кто такой Ноэль? — спросил он прямо, без предисловий и церемоний, как следователь на допросе.
Оливия, Леон и Оливер в унисон, почти синхронно покачали головами. Искреннее, полное недоумение читалось на их молодых, открытых лицах.
— Вам точно ничего не известно? — настороженно, с ноткой подозрения и досады в голосе переспросил Оскар. Этот полукровка обрастал тайнами как снежный ком, катящийся с горы. Собственный дом в престижном районе, властный, приказной тон в телефонном разговоре… Кто он такой на самом деле? Какие связи имеет?
— Вотермил, они ответили. Не знают, — отчеканил Люмьер, покачивая ногой в такт каким-то своим внутренним ритмам. Его навыки, отточенные в Пажеском корпусе до автоматизма, безошибочно определяли правду по микромимике, жестам, изменению тембра голоса, малейшему колебанию взгляда. Ребята не лгали. Они и вправду были в неведении.
Оскар обиженно, по-детски надулся и отвернулся. С чего это я должен верить ему на слово? Он же профессиональный лжец и манипулятор.
Гедеон, получив ответ, лишь коротко, деловито кивнул — его лицо осталось непроницаемой маской — и вернулся к тексту, к своим обязанностям чтеца-прокурора.
Он отшвырнул несчастный смартфон в сторону. Я замер. Не хотелось попасться под горячую руку.
— Попробовал бы он его хоть раз тронуть, я бы стёр его в порошок, в пыль, — прозвучало низко, с неконтролируемой, первобытной агрессией. Гедеон сжал корешок книги так, что дорогая бумага затрещала, угрожая разорваться.
— Он бы его не тронул, — неуверенно, с сомнением в собственном голосе проговорил Оливер, но в его глазах уже читались зачатки разочарования в образе друга.
— Не тронул бы, — уверенно, как аксиому, подтвердил Люмьер. Он был почти убеждён: у полукровки был свой большой план, сложная игра, и терять ключевую, возможно, единственную значимую фигуру из-за вспышки гнева он не стал бы. Это было бы нерационально. Но какой мотив? Этот вопрос витал в воздухе, мучая его аналитический ум.
Гедеон, услышав их слова, чуть ослабил хватку, но челюсти были по-прежнему стиснуты до боли.
Ноэль. Я никогда прежде не слышал этого имени. С кем разговаривал Скэриэл? Я так привык к нашим посиделкам в моём доме, постоянному общению по переписке, что у меня начисто вылетело из головы, что, помимо меня, у Лоу могут быть ещё друзья.
— Значит, и Готье не знал о Ноэле, — задумчиво, собирая в уме разрозненные пазлы, произнесла Оливия. — Интересно…
— Сомневаюсь, что Ноэль — друг в обычном, бытовом понимании этого слова, — уклончиво, с осторожностью заметил Леон. — Звучит скорее как… обязательство. Или проблема. Или и то, и другое одновременно.
– Долго ты там будешь стоять? – Скэриэл повернулся ко мне. Его голос звучал спокойно. Он снова взял себя в руки или умело скрывал раздражение.
Вот и оно, — мысленно констатировала Оливия, и её пальцы непроизвольно сжали складки платья. Мастер перевоплощения, виртуоз лжи. Опасно до жути. Но и невероятно впечатляюще.
Ну конечно, Лоу заметил Готье, — с глухим раздражением подумал Гедеон. Беспечность, неосторожность брата скоро станет темой для серьёзного, жёсткого разговора. Нужно учить его основам конспирации и наблюдения.
Люмьер же улыбался про себя, как кот, нашедший миску со свежайшей сметаной. Ценная информация. Очень, очень ценная. Каждый такой штрих помогал составить более полный портрет.
– Я только что подошёл… – Как пойманный на месте преступления, я спустился на кухню.
– Чушь, – безлобно хмыкнул Скэр. – Твоё дартвейдеровское дыхание тебя выдало.
— Умение перевести всё в шутку, снять напряжение — его конёк, фирменный стиль, — усмехнулся Леон, и в его голосе звучало невольное, профессиональное восхищение таким навыком.
Гедеон, увидев, как Оливер вновь, открыв рот, собирается что-то добавить, лишь шикнул на него, как на непослушного щенка, и продолжил чтение, не терпя возражений. Оливер вздохнул, но покорился, съёжившись на диване.
Увидев меня, он громко рассмеялся. Я осмотрел себя и только сейчас понял, что на футболке (прекрасный вкус, спасибо, Лоу) красовался мультяшный единорог.
Оливер первый не выдержал и залился звонким, заразительным, по-детски беззаботным смехом. К нему тут же, как по цепной реакции, присоединились остальные. Даже Гедеон не смог сдержать короткий, хрипловатый, невольный хмык. Вспоминая тот день, когда он увидел брата в этом нелепом виде, он тогда почти не обратил внимания, будучи поглощённым всепоглощающей яростью и беспокойством. Но сейчас, представляя себе всю картину, это выглядело до абсурда комично и мило.
— Представляю этот сюрреалистический контраст! — вытирая навернувшуюся слезу у глаз, хохотал Оливер, держась за бок.
— Действительно… уникальный, незаурядный вкус, — с изящной, сдержанной улыбкой отметила Оливия, прикрывая ладонью рот, из которого секунду назад вырвался не самый аристократичный, сдавленный смешок.
– Тебе идет, Готи. – Он пару раз ударил ладонью по столу в приступе истерического смеха. Я закатил глаза и показал ему средний палец. Дождался, когда Скэриэл успокоится, и спросил:
— Надеюсь, он смеялся минут пять, как минимум, — усмехнулся Леон, представляя картину. Такого раскованного, истерически хохотающего, потерявшего всякий контроль Скэриала он не видел, и ему было даже немного… завидно такой лёгкости, такой способности к безудержному веселью.
— Какие пять! Минимум десять! Без перерыва! — запротестовал Оливер, поднимая указательный палец торжествующе, как знамя.
Гедеон лишь покачал головой, изображая глубочайшее disapproval, и вернулся к чтению. Скоро должен был появиться он сам, и атмосфера должна была смениться с комической на леденящую, как погружение в полярные воды.
– Кто такой Ноэль? – Не было смысла увиливать, у меня разыгралось любопытство.
— А Готье не мелочится, не ходит вокруг да около, берёт быка за рога, — с лёгким, одобрительным удивлением отметил Люмьер. Эта прямолинейность, смелость будущего лидера империи была чертой однозначно положительной, достойной уважения.
— Прямо в лоб, без церемоний и дипломатических уловок, — кивнул Оскар, и в его тоне сквозило невольное, почти ревнивое одобрение. Сходство с Гедеоном в такие моменты было разительным, почти пугающим. Если бы ещё Гедеон умел так же просто и ясно всё объяснять, а не изрекать безапелляционные приговоры…
Его улыбку как ветром сдуло. Впервые Скэриэлу нечего было ответить. Я удивлённо приподнял брови.
Серьёзно? Такое возможно? Даже Гедеон внутренне, против воли, удивился. Этот говорун, эта сорока, трещавшая без умолку на любую тему, — и вдруг онемел, потерял дар речи? Ноэль. Простое имя обретало зловещий, гипнотический вес.
— Мало верится, что у Скэриала не нашлось ответа, отговорки, — тихо, задумчиво произнесла Оливия, и её взгляд стал острым, аналитическим, как скальпель. Леон и Оливер переглянулись, в их глазах читалось то же недоумение. Значит, Ноэль — тема действительно больная, запретная, болезненная?
Люмьер мысленно занёс в своё обширное досье жирными буквами: НОЭЛЬ — личная, болезненная, возможно, травматическая тема для Лоу. Вероятно, точка максимальной уязвимости. Он обязательно, любыми путями выяснит, кто это. Рано или поздно всё тайное становится явным. Особенно если очень постараться.
– Скажем так. – Он растягивал слова, чтобы дать себе время на размышления. – Знакомый из детства.
– Ты мне никогда о нём не говорил.
– Мы с ним не близки.
– Но сейчас у него какие-то проблемы?
– Это допрос? – ощетинился Лоу.
Гедеон (не отрываясь от книги, но его голос приобрёл язвительные, ядовитые, комментирующие нотки):
— «Знакомый из детства»? Дешёвый, избитый приём, чтобы выиграть время, перегруппироваться. И посмотрите, как мгновенно, как на боевой пружине, переходит в контратаку, стоит только задать прямой, неудобный вопрос. Если это не допрос сейчас, то очень скоро станет им. От этого типа несёт тайнами, и пахнут они не розами, а прелой листвой и гнильцой.
Люмьер Уолдин (вертя в длинных, гибких пальцах украденную со стола Гедеона дорогую, матово-чёрную ручку, с усмешкой знатока):
— О, виртуоз дистанцирования и создания дистанции. «Это допрос?» — классика жанра психологической защиты. Не хочешь или не можешь отвечать — нападай первым, создавай контр-вопрос, переводи стрелки. Скэриэл с пелёнок привык, что любой, самый безобидный интерес к его прошлому — потенциальная угроза, провокация. Видимо, этот «знакомый» — не просто сосед по песочнице или одноклассник. Обычно так яростно, с таким животным оскалом защищают либо труп в шкафу, либо постыдный, болезненный роман. Ставлю бутылку выдержанного коньяка на первый вариант.
Гедеон ещё мрачнее, глубже нахмурился, мысленно соглашаясь, хотя сама эта необходимость анализа полукровки была ему отвратительна.
Оливер хмыкнул, переглянувшись с Леоном понимающим взглядом:
— А мне кажется, он просто не хочет выглядеть слабаком, беспомощным перед Готье. Скэриал для Готье — как неприступная скала, опора. А тут всплывает какой-то призрак из прошлого, какая-то тень, из-за которой у него трясутся руки и срывается голос. Он «ощетинился», потому что Готье нечаянно попал в самое больное, незащищённое место. Для Лоу любое, даже дружеское любопытство уже похоже на допрос, на вскрытие.
Леон кивнул, задумчиво водя подушечкой пальца по краю дивана:
— Верно. Скэриал привык всё решать сам, быть сильным, самодостаточным, ни от кого не зависеть. А тут Готье, его лучший друг, лезет не в своё дело, в его личную, охраняемую территорию. В мире, в условиях, где вырос Скэриэл, лишние вопросы часто и были допросом, предвестником беды. Он просто инстинктивно переключился в режим выживания, обороны. Хотя… признаю, звучит это всё так, будто он скрывает нечто, реально опасное не только для него, но и для Готье. — Леон откинулся на спинку дивана, его аналитический ум уже строил и отбрасывал одну гипотезу за другой.
В воздухе повисло густое, почти осязаемое, сладковато-горькое предвкушение. Все поняли: Лоу загнан в угол, его броня дала трещину. Гедеон внутренне, мрачно торжествовал, находя подтверждение своим худшим, самым параноидальным подозрениям. Люмьер с почти чувственным наслаждением ждал сочного, взрывного скандала, развязки. А младшие начинали по-настоящему, по-человечески беспокоиться за Готье, который, сам того не ведая, вляпался в историю с человеком, у которого, похоже, действительно было самое настоящее «двойное дно», а может, и тройное.
Я пожал плечами (перенял его привычку) и изобразил равнодушный вид «не хочешь – не говори, не больно-то и хотелось».
Скэриэл в знак примирения пододвинул ко мне тарелку с сэндвичем. Сыр и ветчина – моё любимое сочетание. Видимо, успел приготовить, пока я был наверху.
Гедеон на секунду отвлёкся от текста, и в его памяти всплыл образ: Готье за завтраком, аккуратно отрезающий кусочек именно такого сэндвича. Сыр и ветчина… До сих пор его любимая, неизменная комбинация? Он мысленно, почти бессознательно отметил это. Такую мелкую, но красноречивую деталь стоило запомнить.
Оливер же подумал о тактике Готье: сначала напор, прямая атака, а затем тактичное, почти неуклюжее, демонстративное отступление, когда уже сделал неловко, нарушил границы. Но он не осуждал. Каждый имел право на свою стратегию получения информации, на свой стиль коммуникации.
Я откусил кусочек. Лоу уселся напротив меня.
– Почему твой дом выглядит так, как будто ты въехал только вчера?
– Я тут бываю нечасто, а из Эдварда плохая домохозяйка.
– Кстати, где он?
– Уехал по делам. – Скэриэл поднялся и налил мне стакан сока. Слава богу, не апельсиновый. Мне его хватило в «Глубокой яме».
— «Из Эдварда плохая домохозяйка»… Как технично, как легко он превратил подозрительную, почти зловещую пустоту в лёгкую, бытовую шутку, — прошептал Люмьер, и в его глазах мелькнуло профессиональное, почти завистливое восхищение таким навыком. — Настоящий виртуоз по заговариванию зубов, отводу глаз.
— Лоу ведёт себя как идеальный, гостеприимный, радушный хозяин, несмотря на более чем спартанскую обстановку, — заметила Оливия, и в её голосе звучала лёгкая, одобрительная нота. — Это выглядит… по-домашнему, уютно, просто. Сидеть на кухне, болтать о пустяках. Бытовые, житейские детали делают их отношения очень живыми, настоящими. — Внутренне она улыбнулась своим мыслям, но тут же спохватилась: слишком идиллично, слишком пасторально, чтобы быть чистой правдой. Подвох чудится.
— Пустой, почти нежилой дом говорит лишь о том, что человек не привязан к вещам, к месту. Ему достаточно самого необходимого, он кочевник в душе, — философски, со знанием дела заметил Оскар. Для него, познавшего быт и нравы запретных земель, это не было новостью или диковинкой. — Для Готье, выросшего в родовом поместье, среди антиквариата и произведений искусства, это, конечно, диковинка, другая вселенная.
— Похоже, апельсиновый сок теперь для Готье — настоящий, полноценный триггер, условный рефлекс на неприятные воспоминания, — усмехнулся Леон, хотя в ситуации, описанной в книге, не было абсолютно ничего смешного.
Я откусил ещё. Мне показалось, что Скэриэл разговаривал по телефону с Эдвардом. Но я никак не мог взять в толк, какие у них отношения. Он вёл себя так, как будто Эдвард не родной дядя, а наёмный работник.
Оскар мысленно согласился с Готье. Неспроста это написано, не для красного словца. Возможно, он и разговаривал с тем самым Эдвардом, и тон был не родственным, а начальственным, сухим, деловым. Он машинально, почти рефлекторно дотронулся до распухшей, ноющей щеки, и резкая, свежая боль мгновенно вернула его в реальность, охладив пыл размышлений, напомнив о цене ошибок.
— Ха, «наёмный работник», — с насмешкой, растягивая слова, как конфету, протянул Уолдин. Вотермил удивлённо, изучающе взглянул на него. Их взгляды встретились, и на миг в них промелькнуло редкое, почти братское взаимопонимание. Похоже, думаем об одном и том же, — понял Люмьер. Что ж, Оскар не так безнадёжен и поверхностен, как кажется на первый взгляд. Есть потенциал.
– А теперь поговорим о ваших вчерашних приключениях, молодой человек. – Лоу изобразил моего отца, и я скривился.
Чёрт.
— Пародировать отца — смело. Очень смело, на грани самоубийственной наглости, — сухо, с непроницаемым лицом отметил Гедеон, и в его голосе прозвучало странное, невольное одобрение, смешанное с глухим раздражением. — И, судя по реакции Готье, попадание было точным, в яблочко. Узнал манеры.
— О, Скэриал знает, как разрядить обстановку, сменив гнев на милость через подкол, — засмеялся Оливер, но смех его был нервным. — «Чёрт» — это базовая, универсальная реакция, когда понимаешь, что сейчас начнётся серьёзный, неотвратимый разговор, от которого не отвертеться, не увильнуть.
– Блин, мне надо позвонить Сильвии или Кевину, предупредить их, что я жив, а не лежу на дне канавы.
— О боже, он же ещё и не позвонил им! — Оливер хлопнул себя по лбу, живо, в красках представляя, какой адский, унизительный разнос ждал Готье по возвращении домой, под перекрёстный огонь вопросов.
Гедеон лишь плотнее, до боли сжал челюсти, представив ту же самую картину. Беспокойство Сильвии, её немой, полный разочарования и страха укор… Да, сцена была не из приятных, оставляла осадок стыда даже сейчас.
Я вспомнил, что мой телефон сдох ещё вчера, и поспешил сообщить об этом Скэру.
– Позвони с моего. – Он принялся осматриваться, потому что минут пять назад выкинул его в порыве гнева. – У меня есть номер Кевина.
— ЧТО?! — гневный, хриплый возглас Гедеона прозвучал как удар грома в тихой, напряжённой комнате. — Откуда у него номер личного водителя моего брата?! Почему я ничего об этом не знал?! — Книга в его руках затрещала уже по-настоящему, угрожающе, бумага пошла волнами. Люмьер, сидевший рядом, спокойно положил свою ладонь поверх сжимающей переплёт, побелевших в судороге пальцев Гедеона.
— Гедеон, успокойся. Дыши. Понимаю, ситуация далека от идеальной и прозрачной, но давай сначала дочитаем до конца этой сцены. Потом будешь изливать всю ярость и праведный гнев на кого угодно — на книгу, на меня, на стену, — его голос звучал спокойно, почти терапевтично, но в нём была стальная основа.
Гедеон резко, почти отшвырнув, дёрнул руку, но всё же кивнул, с силой, со свистом выдыхая воздух, и продолжил искать взглядом строчку, его пальцы всё ещё дрожали от ярости.
– Чего? – Я удивился не на шутку.
– Чего? – прыснул Скэриэл. – Мы с ним иногда переписываемся, он прикольный. У нас с ним много общего.
– Что, например?
– Ты. – Лоу протянул мне найденный смартфон. У него треснул экран от удара.
— Похоже, они общаются на довольно панибратском, неформальном уровне, — прокомментировал Оскар, пропустив мимо ушей последнее, убийственное, многослойное слово. Для него такие неформальные, горизонтальные связи между хозяевами и слугами не были чем-то из ряда вон, скорее нормой в его кругу общения.
— Да что он вообще несёт… — Гедеон был на грани, на лезвии ножа. Челюсти сжаты до скрежета, в висках стучало. Нельзя. Сейчас нельзя. Позже. Когда они все уйдут, и можно будет… Он даже не представлял, что можно будет сделать, но ярость требовала выхода.
— Гедеон, друг мой сердечный, может, мне продолжить чтение? — с наигранной, но искренней заботой предложил Люмьер, указывая взглядом на помятые, искалеченные страницы. — А то создаётся устойчивое впечатление, что книга вот-вот взорвётся в твоих благородных руках, осыпав нас классической литературой и обрывками чьей-то души.
— Обойдёшься. И рот закрой, — прозвучало стально, безжизненно. Люмьер лишь улыбнулся в ответ этой пустой угрозе, и в его глазах мелькнуло что-то нечитаемое, тёплое и печальное одновременно. Гедеон смерил его взглядом, полным усталого отвращения и вопросительного непонимания. Что за ненормальный? Чего он добивается?
Оливер замер, прикрыв рот ладонью, глаза его были широко раскрыты. Скэриал уже прямо, без обиняков говорит Готье о своих чувствах, о его значимости? Мысли снова завертелись бешеным вихрем. Или это просто такая… особая дружба? С привилегиями и подтекстами?
— Мне кажется, это довольно… интимный, личный момент, — смущённо, краснея, прошептал Леон Оливии на ухо. Та лишь согласно, понимающе кивнула, её щёки тоже слегка порозовели.
Я не стал ничего отвечать и поскорее набрал Кевина. Долгие гудки, и вот он – испуганный голос моего водителя. Я сказал, что со мной всё в порядке, продиктовал адрес Лоу (Скэр перед этим написал мне его на листочке – неразборчивый почерк, словно врач выписал рецепт) и попросил забрать меня через час.
Гедеон мысленно, с холодной благодарностью поблагодарил благоразумие Кевина. Тот, не мешкая, доложил Сильвии, а та, в свою очередь, — ему. Хорошо, что забрал Готье из того вертепа именно он, свой, проверенный человек. Хоть какая-то определённость, островок безопасности в том хаосе.
– Ну, так я жду потрясающую историю с Оскаром и тем, как тебя напичкали таблетками.
– Я не принимал никаких таблеток.
Гедеон тупо, с глухим изумлением уставился на строки. Серьёзно? Он до сих пор не понял, что с ним произошло? Не сообразил?
Люмьер снова, с комичным отчаянием хлопнул себя по лбу. Ох уж этот невинный, непорочный Готье. Совсем ребёнок, не видевший жизни.
Оскару стало неловко, почти стыдно за того, шестнадцатилетнего, наивного Готье, и за себя, втянувшего его в эту кашу.
— Ему всего шестнадцать, и он никогда не сталкивался с подобным, с подлостью. Не надо его осуждать, — строго, почти защищающе, как старший, сказал Оскар, и в его голосе впервые за вечер прозвучало что-то человечное, не связанное с его эго.
Люмьер залился звонким, но уже беззлобным смехом.
— Кто бы говорил! А кто его в это болото-то, в эту трясину привёл, не забыл? — каждое слово было отточено, как лезвие бритвы, но направлено уже не столько на рану, сколько на вскрытие нарыва.
Гедеон поднял одну бровь, требуя немедленных объяснений, его взгляд был тяжёлым, как свинец.
— Моего брата здесь никто не осуждает, — холодно, без эмоций парировал он. — А если бы посмел, тому стоило бы серьёзно беспокоиться за сохранность своего языка. Здесь констатируется лишь наивность, детскость мышления Готье, не более. Без оценок.
Оскару нечего было возразить, да и не хотелось. Он молча, с поражённым видом отвернулся к окну, где уже окончательно, беспросветно стемнело, и лишь редкие, холодные огни города мерцали вдали, как равнодушные, чужие звёзды.
– О боже, святая простота. – Лоу опёрся на спинку стула. – Ты пил что-нибудь? Скорее всего, тебе подсыпали, пока ты там глазками хлопал. Как ты умудрился оказаться на Запретных землях? Без меня! Я хотел первым тебя сводить.
— Никогда не думал, что скажу это, но я согласен со Скэриалом Лоу. Кроме последнего, пафосного восклицания, — отчеканил Гедеон, и каждый слог был как удар молотка. — Если Готье поедет туда под его предводительством, то я его закопаю на заднем нашем дворе.
Гедеон замолчал, переводя дух. Последние слова висели в воздухе неоконченной угрозой. Оливер поёжился, понимая, насколько серьёзно воспринимает ситуации старший Хитклиф. Остальные замерли, ожидая продолжения бури, но Гедеон лишь провёл ладонью по лицу, сметая невидимую усталость, и вновь опустил взгляд на книгу. Его голос, когда он продолжил, был хриплым, но твёрдым, как будто он переступил через собственную ярость, отложив расправу на потом.
– Оскар тебя опередил. – Настала моя очередь смеяться. Лоу комично обижался, когда хотел поднять мне настроение.
– Предатель. – Он манерно отвернулся. – А где он сам?
– Без понятия, надеюсь, не на дне сточной канавы. Он меня кинул вчера.
— Не кидал я его! — вырвалось у Оскара, но уже без прежней горячности, с налётом измождённой обречённости. Он уронил голову на спинку кресла, уставившись в потолок. — Я его искал. Всю ночь. Пока не понял, что… что лучше будет, если его найдут другие. — Эти слова, признание собственной слабости и трусости, дались ему нелегко. В комнате воцарилась гнетущая тишина. Даже Люмьер не нашёлся, что сказать, лишь наблюдал за Оскаром с неожиданной, непривычной серьезностью.
Гедеон не прокомментировал. Он лишь медленно кивнул, как будто этот ответ наконец-то поставил точку в одном из мучивших его вопросов. Его взгляд, скользнув по Оскару, не выражал уже ни ненависти, ни презрения — только холодное, усталое понимание. И это было, пожалуй, страшнее.
– А ты и мастер верить всяким типам вроде Оскара, я погляжу.
На этот раз Оскар даже не вздрогнул. Он лишь сгорбился, будто эти слова, звучащие из книги, были физическим ударом. Люмьер тихо выдохнул:
— Браво, Лоу. Бьёт точно в цель, даже не зная, куда целится. Или зная?
– Иди в жопу, Лоу. Он меня попросил, а я не мог отказать. – Скэриэл хотел добавить что-то колкое, но я остановил его рукой и резко поднялся. – Просто заткнись. Я понял, что облажался.
— Какое прогрессивное развитие событий, — пробормотал Леон, анализируя. — Сначала попытка защитить Оскара, затем — осознание своей ошибки и агрессия как способ оборвать неприятный разговор. Классическая реакция на чувство вины.
— «Облажался» — это мягко сказано, — фыркнул Гедеон, но уже без запала. Он устал. Устал от чтения, от воспоминаний, от этой комнаты, полной чужих и своих травм.
Оставив свой завтрак, я направился в гостиную. Лоу последовал за мной, когда я уселся на диван.
– Стой. – Ко мне пришло озарение. – А что ты забыл вчера в клубе? Я думал, ты уехал по учёбе.
— Наконец-то дозрел, — с облегчением прошептал Люмьер, потирая руки. — Интересно, как он будет выкручиваться.
— Он же не уехал, — догадалась Оливия. — Он вернулся. Специально. Но зачем?
— Чтобы встретить «друга», — с сарказмом процитировал Оскар, наконец подняв голову. Его взгляд был мутным. — Или чтобы проследить за кем-то?
– Мгм, – пробурчал он. – Я вернулся в город вчера днём и решил заглянуть в клуб, встретить друга.
– Прекрасно. Вы с Оскаром одну отмазку на двоих используете.
– Эй. – В голосе послышались недовольные нотки. – Не сравнивай меня с этим придурком. Я полукровка и могу спокойно разгуливать по Запретным землям.
— А вот и переход на личности, — отметил Леон. — Когда нечего сказать по сути, начинается сравнение статусов. Примитивно, но эффективно для создания дистанции.
— Он прав, — неожиданно согласился Гедеон. Все удивлённо посмотрели на него. — В своей категории. Оскар — чистокровный идиот, нарушивший закон. Лоу — полукровка, находящийся на своей территории. С точки зрения закона — да, он может. Но не в маске. Это ключевое несоответствие.
– Если мне не изменяет память, ты вчера был в маске. Спокойно разгуливать в маске?
— Прямо в яблочко, — кивнул Люмьер. — Готье начинает понимать. Или просто интуитивно чувствует ложь.
– Это сложно объяснить. – Он дотянулся до журнального столика, где, помимо пульта, находилась пачка сигарет и пепельница. – Ты не против, если я закурю?
– Дай мне тоже.
Оливер аж подпрыгнул на месте.
— Серьёзно? Готье? Курить? Это же…
— Отчаяние, — тихо закончила за него Оливия. — Или попытка казаться взрослее, круче в глазах того, кто, как он чувствует, знает о настоящей «взрослости» куда больше.
— Глупость, — жёстко поправил Гедеон. — Чистой воды глупость. Но… типичная. — В его голосе прозвучало что-то похожее на горькое понимание. Он и сам в шестнадцать совершал глупости, пытаясь доказать что-то миру и себе.
Я никогда прежде не курил, но так и подмывало исправить сейчас этот факт своей биографии.
– Ещё чего! Хватит с тебя клуба, проститутки и таблеток.
— Стоп-сигнал, — произнёс Леон. — Лоу взял на себя роль контролёра. Интересно, из заботы или из желания сохранить «чистоту» своего друга для каких-то своих целей?
— Из заботы, — неожиданно резко сказала Оливия. Все взгляды устремились на неё. Она покраснела, но продолжила. — Он же не позволил. Значит, для него благополучие Готье в этот момент было важнее его собственного имиджа «крутого парня», который может научить курить. Это… благородно.
Гедеон ничего не сказал, но уголок его рта дёрнулся. Ещё один плюс в невидимый актив Лоу.
Я вспомнил Билли. Как мой одурманенный разум вообще посмел сравнить её с Оливией Брум? Я почувствовал укол совести. Как ловко Билли меня обработала. Не появись Скэриэл, я бы уже искал деньги, чтобы выкупить у неё свои интимные фотографии.
Оливия выпрямилась, и на её лице расцвела нежная, благодарная улыбка. Это было приятно — быть эталоном, пусть и в мыслях Готье. Но следующая фраза заставила её улыбку померкнуть.
— Интимные фотографии… — с ужасом прошептал Оливер. — Боже, да он же был в одном шаге от полного краха!
— И он это понимает, — добавил Леон. — Позор и страх — мощный катализатор. Он начинает осознавать глубину ямы, в которую едва не провалился.
Искал и выкупал фотки не Готье, а Гедеон. Слава богу, что хотя бы не интимные, иначе стоили бы они как крыло самолета. Он потер виски с усталым видом.
Лоу достал из кармана спортивных штанов зажигалку и закурил.
– Как тебе действие таблетки?
– Голова уже не так трещит, – неохотно добавил я. – Аспирин обычно мне быстро помогает.
Лоу захихикал.
– Я про таблетку в клубе. Понравилось?
– Э… не знаю. Я как будто видел искры. Цвета были ярче.
– Есть с крутым эффектом и не таким тяжёлым отходняком. Тебе подкинули дешёвку, чтобы твой мозг быстрее отключился.
— Он знает разницу, — констатировал Люмьер, и в его голосе зазвучали профессиональные нотки. — Между качественным продуктом и дешёвым суррогатом. Это говорит либо о личном опыте, что маловероятно для его образа «книжного червя», либо о… глубоком знакомстве с темой из вторых рук. Очень близких рук.
— Или о том, что это часть его мира, — мрачно добавил Оскар. — Мира запретных земель, где такое — обыденность.
– А ты в этом разбираешься? – недоверчиво спросил я.
– Немного. – Скэриэл затянулся и выпустил дым в сторону.
— «Немного», — скептически протянул Люмьер. — Как я «немного» разбираюсь в искусстве фехтования. То есть знаю все уязвимые места и сто способов убить.
Гедеон бросил на него тяжёлый взгляд, но Люмьер лишь развёл руками: мол, констатирую факты.
– Непривычно видеть тебя курящим.
– Я не скрывал это, просто ты не спрашивал.
— Удобная позиция, — заметил Леон. — Не лгать, но и не афишировать. Создавать впечатление открытости, сохраняя тайны.
Раздался громкий звонок.
В комнате все инстинктивно замерли, будто звонок раздался здесь и сейчас. Даже огонь в камине, казалось, потрескивал тише.
Скэриэл удивлённо уставился на меня, как будто впервые узнал о наличии дверного звонка в этом доме.
– Ко мне обычно никто не приходит.
– Может, это Эдвард?
— Только если Эдвард из сумерок, — пролепетал Люмьер, едва сдерживая смешок. Его глаза сузились. — Прекрасный ход. «Ой, а кто это может быть?» Зная прекрасно, кто.
– Нет, его не будет ещё несколько дней. – Лоу затушил сигарету. – «Дверь открыл я: никого, Тьма – и больше ничего».
Прекрасно, на смену Рембо пришел Эдгар Аллан По. Не знаю, что выражало моё лицо, возможно, мучение, но Лоу тихо рассмеялся. Подозреваю, что ради этой реакции он и заучивал стихотворения.
– Или, может, это Кевин приехал раньше времени, – предположил Лоу. Я остался на диване, когда Скэриэл вышел в холл.
— Он нервничает, — сказала Оливия. — Цитата — это щит. Смех — маска. Он знает, кто за дверью, и это его пугает или… злит.
— И он оставляет Готье одного, — добавил Леон. — Либо считает, что тот в безопасности, либо… наоборот, подставляет.
– Здравствуйте. – Услышав кроткий голос друга, я понял – жди беды. Как гром среди ясного неба, в гостиную явился Гедеон собственной персоной.
— Вот и он! Главный антагонист появляется на сцене! — радостно провозгласил Люмьер, потирая руки.
Оливер наклонился к Леону и прошептал,
пародируя голос закадрового чтеца: — «И началось падение дома Лоу...» Леон подавил смешок, кусая кулак. Оливер расплылся в улыбке чеширского кота. Люмьер, чей слух не мог пропустить такое, тоже широко улыбнулся.
Я моментально вскочил на ноги. Он смотрел на меня с презрением. Гедеон был в плаще, его влажные волосы вились, словно он недавно попал под дождь. Он прошёл прямо в обуви, оставляя на полу грязные разводы. В любой другой ситуации я бы удивился этой неаккуратности, но не сейчас. Было заметно, что в этот момент ему плевать на манеры и приличия. Он сдерживался, чтобы не наброситься на меня при свидетеле.
Гедеон, читавший эти строки, сделал едва заметную паузу. Его собственный голос, озвучивающий это унизительное для него самого воспоминание, звучал ровно, но в уголке его глаза дёрнулась крошечная мышца. Он не смотрел ни на кого, особенно на Оскара. Он смотрел сквозь книгу, видя не слова, а ту самую ночь, тот дождь, ту грязь на безупречном паркете и лицо брата, на которое он едва не бросился. Он позволил им всем заглянуть в самую свою уязвимую точку — в момент потери контроля. И теперь он наблюдал, как эта истина оседает в комнате, тяжёлая и неопровержимая.
Люмьер перестал даже делать вид, что умрет щас со скуки. Его брови удивлённо поползли вверх. Он знал, что Гедеон был в ярости, но этот отрывок — настоящий, с грязными разводами на полу и мокрыми волосами — делал ту сцену осязаемой. Это был не общий гнев, а личная, животная ярость, прорвавшая строжайший контроль Хитклифа. Люмьер тихо присвистнул, оценивая масштаб.
— Пасть заткни. Сказал Гедеон с нескрываемой агрессией сбоку. Его эта ситуация выбивала из колеи.
Люмьер поднял руки в знак капитуляции.
Оливия прикрыла рот кончиками пальцев. Её взгляд метнулся между Гедеоном-чтецом, неподвижным и холодным, и Гедеоном из книги — взъерошенным, грязным, едва сдерживающимся от насилия. Контраст был шокирующим. В её глазах читался не только ужас, но и… странное понимание. Такой Гедеон, лишённый всех своих защитных слоёв, был для неё куда реальнее и интереснее, чем безупречный аристократ.
Оскару становилась гнустно, от того что все это случилось по его вине.
— Он был вне себя, — тихо сказал Гедеон, и все услышали в его голосе не оправдание, а констатацию факта, от которого ему было не по себе. — Я не помню, как шёл. Помню только, что нужно было забрать его. Сейчас же.
Оскар отвернулся. Эти слова, это признание, были для него хуже любой ругани. Он был причиной этого.
На мне была футболка Скэриэла, в гостиной пахло сигаретным дымом, а вечер и ночь я провёл вне дома. Мне казалось, что хуже положения быть не могло.
— Идеальный вид для встречи со взбешённым Гедеоном Хитклифом, — философски заметил Люмьер, поглядывая на друга. Он играл с огнём, и это его забавляло. Выстрелит сейчас или позже?
– Собирайся, – процедил Гедеон, глядя мне в глаза. Я тут же отвёл испуганный взгляд. Скэриэл стал тише воды ниже травы, и я был ему благодарен за это. Впопыхах я взбежал на второй этаж за вещами, сбросил футболку и быстро натянул ещё влажную рубашку, путаясь в пуговицах. Затем заскочил в комнату Лоу за отключенным телефоном. Когда я спустился, Гедеон и Скэриэл не сдвинулись с места. Лоу уткнулся взглядом в пол и с большим интересом рассматривал паркет. Гедеон застыл как статуя. Его лицо абсолютно ничего не выражало. С таким видом он мог стоять в очереди за круассанами для Габи. Или ждать экзамена в Академии.
Оливер с трудом представлял себе такого — абсолютно пустого, ледяного — Гедеона. Это было страшнее любой ярости. Он избегал его взгляда, чувствуя холодок по спине.
— Как же ты его напугал, — покачал головой Люмьер, и в его тоне звучало то же ехидство.
— Нахрен иди, — беззвучно, одними губами, прошептал Гедеон. Он и вправду в тот момент испытывал нечто вроде вины, но его гнев был оправдан. Так ведь?
— Круассаны для Габи... — прошептал
Леон сам себе, глядя на Гедеона с
немым восхищением, как на сложный, непостижимый механизм.
Увидев меня, Гедеон вылетел из дома, словно мы опаздывали на рейс. На улице шёл дождь.
— Не терпится поскорее отчитать братца? — ехидничал Люмьер, раскачивая ногой, что явно раздражало сидящего рядом Оскара.
— Не мог терпеть нахождения в доме Лоу, тупица, — закатил глаза Гедеон, но в его голосе не было прежней силы. Он устал.
— Это кто тут тупица? — округлил глаза Люмьер, улыбаясь.
— У тебя проблемы со слухом? — поднял одну бровь Гедеон.
— Абсолютно нет, — отчеканил Уолдин.
Гедеон собрался что-то добавить, но, встретив взгляды всех присутствующих, быстро пробежал глазами по строчкам, ища продолжение. Люмьер на это лишь самодовольно ухмыльнулся.
– Стойте, мистер Хитклиф, – вдруг раздалось за спиной, когда я последовал за братом. «Только не это!» Клянусь, я придушу Лоу, если он сейчас выкинет какую-нибудь из своих выходок. Гедеон остановился у машины и обернулся. – Готье не курит. Это я курил!
В комнате повисло изумлённое молчание.
— Он… что? — первым выдохнул Оливер.
— Он взял вину на себя, — прошептала Оливия, и в её глазах вспыхнул неподдельный восторг. — Прямо в лицо Гедеону. Чтобы защитить Готье.
— Нагло, — с уважением в голосе констатировал Люмьер. — Глупо, бессмысленно, но… нагло и благородно.
Гедеон замер. Он помнил тот момент. Помнил, как обернулся, услышав этот голос. Помнил, как увидел Лоу в дверном проёме, мокрого от дождя, но с прямым взглядом. И помнил ледяную волну презрения, которая тогда накатила на него. Он проигнорировал эти слова. Счёл их дерзостью, попыткой выглядеть героем в глазах Готье. Сейчас, слушая это со стороны, он понимал — возможно, это была и попытка выглядеть героем. Но также это была и попытка защитить. Наивная, бесполезная, но искренняя. Он не сказал об этом вслух. Просто его пальцы чуть ослабили хватку на переплёте.
– Садись в машину. – Гедеон проигнорировал слова Скэриэла.
Я с благодарностью посмотрел на друга. Появилось чувство, будто это наша последняя встреча. Пришлось постараться, чтобы подавить дикий порыв обняться со Скэром на прощание.
Люмьер медленно выдохнул, и в его выдохе слышалось: «Ну вот, докатились…». Он смотрел не на Гедеона, а куда-то в пространство, представляя эту сцену: Гедеон, игнорирующий Лоу, Готье, с тоской смотрящий на своего друга. Это была не просто ссора братьев. Это был момент, когда Готье внутренне, возможно даже не до конца осознавая, выбрал. Выбрал того, кто был рядом в самый страшный момент. И этот выбор, этот немой взгляд благодарности, был страшнее любой брани. Люмьер бросил быстрый, оценивающий взгляд на Гедеона — как тот это переваривает?
Оливия сердцем почувствовала эту щемящую ноту прощания. Её собственная гордость за то, что Готье назвал её «нимфой», померкла перед этой сырой, настоящей эмоцией. «Дикий порыв обняться…» — это было так по-человечески, так не по-ихнему. И этот порыв был направлен на Скэриэла. В её душе шевельнулась странная, ревнивая зависть — не к самому Лоу, а к той глубине связи, которая заставляла Готье так чувствовать в момент крайней опасности. Она посмотрела на Оливера, и в их взгляде мелькнуло взаимное понимание: вот оно, настоящее.
Леон снова включил аналитику. «Гедеон проигнорировал слова Скэриэла». Не набросился, не оскорбил — проигнорировал. Для Леона это было ключом. Это было верхом презрения и, одновременно, признанием. Признанием того, что этот полукровка сейчас важнее для Готье, чем любые слова старшего брата. А фраза «пришлось постараться, чтобы подавить порыв» говорила о колоссальном внутреннем давлении: давление страха перед Гедеоном, давление благодарности к Скэриэлу, давление стыда. Леон тихо кивнул, складывая пазл в голове.
Я сел на заднее сиденье, когда Гедеон завёл машину. Посмотрев в окно, заметил, что Скэриэл продолжал стоять в дверях. Он выглядел испуганным, словно это его старший брат вёз на семейные разборки.
— Всем становится страшно, когда за дело берётся Гедеон Хитклиф, — констатировал Люмьер, озираясь по сторонам с комичной осторожностью.
Гедеон выехал на шоссе. Я немного сдвинулся и мельком взглянул на брата. Он ехал быстро. Когда стрелка на спидометре перевалила за сто, я заволновался. Он держал руль двумя руками, костяшки пальцев побелели от напряжения.
Я хотел что-то сказать в свою защиту, пока мы не окажемся дома: там уже не будет путей к отступлению. Виноват ли я во всём случившемся накануне? Мог ли отказать Оскару? Да, конечно, мог…
Оскар сжал кулаки, его ногти впились в ладони. Эти мысли Готье резали его, как нож. Он был не просто соучастником — он был инициатором.Тревога за того мальчишку на пассажирском сиденье и странное, почти братское беспокойство за самого Гедеона. Он знал, на что тот способен в ярости, но так… Это была холодная, расчётливая опасность, куда более страшная, чем вспышка гнева. И эта мысль была невыносима.
– Гедеон, мне…
«…мне очень жаль, что у тебя такой никчёмный младший брат, который не может отказать и втягивает себя в проблемы».
– Молчи, если не хочешь попасть в аварию, – не глядя на меня, проговорил он.
— Жестоко, — выдохнула Оливия, и в её голосе прозвучала боль. — Он даже не дал ему закончить.
— Не жестоко. Необходимо, — глухо проговорил Гедеон. Он смотрел в окно, но видел не ночной сад, а мокрое шоссе за лобовым стеклом той машины. — Я не мог слушать. Одно слово, один звук — и я бы не выдержал. Машина была единственным, что я ещё мог контролировать. Скорость была… катарсисом.
Признание, вырвавшееся наружу, повисло в воздухе, тяжёлое и откровенное. Это не было оправданием. Это было объяснением, пугающим в своей простоте и жестокости. Люмьер первым среагировал, резко и коротко кивнув.
— Понятно. Клин клином вышибают. Ярость, направленная внутрь, через управление тонной металла. Жестоко. Но… логично. Для тебя.
Оскар опустил голову. Он понял этот невысказанный укор лучше всех. «Чего-то необратимого» — это мог быть и он сам, если бы оказался на месте Готье в тот момент. Он сглотнул ком в горле.
— Он не должен был через это проходить, — глухо сказал Оскар, обращаясь к своим рукам. — Из-за моей идиотской, подростковой бравады.
Оливер застыл, словно его самого только что облили ледяной водой. Он не просто услышал слова — он прочувствовал их кожей, каждой косточкой знакомого, детского унижения. Он видел не роскошный салон машины. Он видел обеденный стол в доме Брумов, где отец резко обрывал его восторженный рассказ о новой книге: «Не отвлекай, Оливер, взрослые разговаривают. Вот Оливия молчит — умница». Он чувствовал ту же сковывающую грудную клетку жалость к себе, смешанную с жгучим стыдом. Ту же детскую, беспомощную ярость — не на того, кто кричит, а на самого себя. «Почему я опять? Почему не могу быть другим? Почему просто... не молчать?»
Его взгляд, обычно скачущий по комнате, прилип к обложке книги. Он не смотрел на Гедеона с осуждением — он понимал Готье. Понимал с щемящей, горькой точностью. В этом леденящем «молчи» было не только наказание. Было послание: «Твоё присутствие, твоя самая попытка быть — сейчас невыносима. Исчезни. Прекрати существовать хоть на мгновение».
Оливер тихо выдохнул, и этот выдох дрогнул. Он машинально обнял себя за плечи, будто в машине рядом с Гедеоном сидел не Готье, а он сам — маленький, виноватый, бесконечно одинокий в своей никчёмности, которую так ясно видел самый важный человек в его мире.
Если выпрыгнуть из машины на скорости под сто километров в час, какова вероятность, что я не сломаю шею и меня не задавят другие машины? Допустим, мы остановимся на светофоре, успею ли я выскочить? Вот только куда бежать…
В комнате стало тихо-тихо. Даже дыхание почти не было слышно. Оливер сжался в комочек, представив этот ужас, эту паническую, животную потребность бежать от самого страшного человека в твоей жизни.
Гедеон закрыл глаза на секунду. Он не знал. Не знал, что брат думал о таком. Эта мысль, это откровение было для него новым, леденящим ударом. Он думал, что просто напугал его. Оказывается, он довёл его до грани, за которой мысль о возможной смерти казалась спасением.
— Прости, — вырвалось у него шёпотом, таким тихим, что, казалось, его никто не услышал. Но все услышали. Оскар резко поднял на него взгляд. Оливия замерла. Люмьер прикрыл глаза, будто давая другу момент наедине с его демоном.
Путь от дома Лоу до моего занял около пятнадцати минут. Мы оказались практически соседями. Вот так дружишь два года и не знаешь, где живёт твой лучший друг.
— Ирония, — пробормотал Леон, ломая тягостное молчание. — Близость физическая и дистанция социальная. Он никогда не приглашал Готье к себе. Это о многом говорит.
— Осторожность, — парировал Люмьер.
Подъезжая к нашему дому, Гедеон дистанционно открыл железные ворота, и мы въехали на участок. Никого не было видно. Ни садовников, ни водителей – ни одной живой души. Когда Гедеон был в плохом настроении, Сильвия советовала всем работникам переждать в домике для прислуги. Мудрая женщина.
Леон кивнул с тихим профессиональным уважением. Хороший управляющий не только следит за порядком, но и умеет оградить персонал от грозы. Люмьер оценивающе хмыкнул, представляя картину: пустынный, безупречный участок, идеальная сцена для частной драмы — без лишних глаз и ушей.
Оскар с горечью осознал, что стал причиной этого «особого режима» в доме Хитклифов. Из-за его глупости люди должны были прятаться.
Я отстёгивал ремень безопасности, когда из дома нам навстречу вышел Оскар Вотермил.
— Финальный акт, — прошептал Люмьер, и в его голосе зазвучало почти театральное предвкушение. — И главный виновник торжества выходит на сцену.
Оскар напрягся, будто готовясь к удару. Он знал, что будет дальше. Знал и не мог слушать, но и не мог заставить себя заткнуть уши.
– Да ладно… – прошептал я.
К счастью, Гедеон уже вышел из машины.
Оскар выглядел таким виноватым и растерянным, что на секунду мне стало его жаль. Вотермил был одет в то же, что и вчера, да и в принципе выглядел помятым, с растрёпанными волосами и с мешками под глазами. Кажется, он был немного пьян.
Чего я не ожидал, так это того, что Гедеон, приблизившись, ударит его в челюсть.
Звук удара, описанный словами, прозвучал в тишине комнаты почти физически. Оскар вздрогнул, будто его ударили снова, сейчас. Его рука потянулась к щеке, к тому месту, где тогда расцвёл синяк, брат-близнец тому, что украшал его лицо сейчас.
Люмьер присвистнул, но на этот раз без ехидцы. С уважением к силе и ясности посыла.
— Прямо у парадного входа, — констатировал он. — На своей территории. Это не драка. Это правосудие. Публичное и немедленное.
Гедеон сидел неподвижно. Он смотрел на Оскара, но видел того, прошлого Оскара — помятого, пьяного, жалкого и бесконечно виноватого. Он не чувствовал сейчас ни злости, ни удовлетворения. Только пустоту и усталость от того груза ответственности и гнева, который он нёс тогда и, казалось, нёс до сих пор.
— Ты заслужил, — тихо сказал он, и это не было обвинением. Это было напоминанием. И себе в том числе. — И я дал тебе то, чего ты ждал. Чего, возможно, даже хотел в тот момент — наказания.
Оскар кивнул, не в силах вымолвить слово. Его горло сжалось. Он и вправду ждал. Ждал расплаты. И получил её в самой чистой, примитивной форме.
На этом глава заканчивается, — голос Гедеона прозвучал хрипло, но твёрдо, возвращая всех в настоящее. — Последнюю главу на сегодня будет читать Оливер Брум. — Он закрыл книгу с тихим, но окончательным щелчком и отложил её в сторону, его взгляд был устремлён в пламя камина, будто он искал в нём ответы на вопросы, которые только что были подняты со дна его собственной памяти.
Оливер, бледный, но с решительным блеском в глазах, взял книгу. Его пальцы дрожали, но он крепко сжал переплёт. Он понимал доверенную ему честь и тяжесть.
— Глава шестая, — прошептал он и, сделав глубокий вдох, начал читать. Его голос сначала дрогнул, но затем окреп, зазвучав в тихой, замершей в ожидании комнаты.
Тень от пламени в камине танцевала на стенах, рисуя причудливые, тревожные узоры, пока Оливер вёл их дальше, в самую гущу той роковой ночи, точку невозврата, после которой ничего уже не могло быть по-прежнему.
Примечания:
тгк https://t.me/killi_v_sety там я рассказываю о том когда выложу главу, спойлеры, информацию и тд!! В этой главе тотально Оскара попустили. Ну ничего, когда до Люмьера участь дойдет, его тоже попустят👎🏻
