Шесть глаз, одна судьба.

***

В комнате особняка Хитклифов царил тот особый уютный полумрак, который создают только старые дома с богатой историей. Тяжелые бархатные шторы цвета бордо были наполовину задернуты, пропуская в комнату лишь рассеянный свет уличных фонарей и сумерок, которые мягко и призрачно ложился на полированную поверхность дубового стола, поблескивал на хрустальных гранях стаканов с недопитым чаем и золотился на корешках старинных книг, выстроившихся ровными рядами на дубовых полках, уходящих под самый потолок. В камине лениво потрескивали дрова, отбрасывая танцующие живые тени на стены, увешанные портретами строгих надменных предков с тяжелыми веками и тонкими брезгливо поджатыми губами. Казалось, даже они с неодобрением взирали на вторжение в их личное пространство. Шесть человек расположились в глубоких кожаных креслах и на мягком диване, обитом темно-зеленым бархатом, образовав неправильный живой круг, в центре которого на низком резном столике покоилась книга — источник всех сегодняшних треволнений и открытий. Оливер сидел неловко ссутулившись, вжав голову в плечи, и его голос то и дело срывался, спотыкаясь о слова, словно он продирался сквозь тернии чужой тяжелой жизни. Каждое предложение давалось ему с заметным усилием, пальцы нервно теребили уголок страницы, грозясь вовсе оторвать тонкую бумагу, на которой была напечатана чужая боль. — Такое чувство, будто кто-то св-сверху... поставил мою жизнь на быструю перемотку, — запнулся он на полуслове, сглотнул подступивший к горлу ком и продолжил чуть тише, почти шепотом: — Слишком много всего произошло за два дня. Мне срочно нужна была кнопка «Стоп», чтобы переварить происходящее. Это не укрылось от внимательного зоркого взгляда Леона. Тот сидел рядом, подобрав под себя длинные ноги. Он подпер щеку рукой, и его темные глубокие глаза, в которых обычно теплилась мягкая философская задумчивость, сейчас с явной тревогой следили за Оливером. Когда чтение в очередной раз прервалось на полуслове, Леон подался вперед, нарушая границы своего личного пространства, и его взгляд стал предельно красноречивым, полным немых вопросов: «Ты как вообще? Может передохнем? Сменить тебя? Помощь нужна?» Оливер, поймав этот полный сочувствия безмолвный вопрос, дернул подбородком — коротко, резко, почти агрессивно. Дескать, отстань, я в полном порядке, не лезь, сам справлюсь. Леон, наученный горьким опытом общения с упрямыми самолюбивыми друзьями, не стал настаивать. Он лишь коротко кивнул сам себе, принимая ответ, но внимательного изучающего взгляда не отвел. С Оливером явно творилось что-то не то. В его обычно задорных искрящихся глазах застыло какое-то отчаянное загнанное в угол выражение, словно он пытался удержать в руках ускользающий драгоценный сон, но пальцы сжимали лишь пустоту. Такое чувство, будто кто-то сверху поставил мою жизнь на быструю перемотку. Слишком много всего произошло за два дня. Мне срочно нужна была кнопка «Стоп», чтобы переварить происходящее. Люмьер, до этого с отсутствующим рассеянным видом разглядывающий затейливую лепнину на потолке и, кажется, мысленно перебирающий коллекцию своих виниловых пластинок или вспоминающий текст какой-то древней баллады, при этих словах театрально ожил. Он картинно прижал руку к сердцу, изобразив на лице такую вселенскую скорбь, что она сделала бы честь актерам античного театра или даже немого кино. — Нам тоже нужна эта волшебная кнопочка «стоп», — произнес он с неподдельным насколько это вообще было возможно для него надрывом, закатывая глаза к потолку и воздевая свободную руку в патетическом жесте. — Я столько не перевариваю. У меня, знаете ли, пищеварение нежное, прямо-таки аристократическое. Мне порцию надо маленькими ложечками, с расстановкой. Оскар, сидевший в кресле с видом оскорбленного до глубины души достоинства и усиленно делающий вид, что его абсолютно не трогает происходящее в книге (хотя побелевшие костяшки пальцев, мертвой хваткой сжимающих резные подлокотники, говорили об обратном), тут же ожил. Словно только и ждал малейшего повода для привычной почти ритуальной пикировки, чтобы отвлечься от собственных невеселых гнетущих мыслей. — Ты вообще больше двух слов не перевариваешь, — ядовито с расстановкой процедил он сквозь зубы, буравя Люмьера взглядом исподлобья. — Твой котелок только на бездарные плоские подколы и способен. Для серьезной глубокой мысли там просто места нет, все занято твоим непомерным раздутым эго, которое давно уже требует отдельной жилплощади. Эффект был достигнут мгновенно, словно спичка чиркнула о коробок. Лицо Люмьера, только что выражавшее комичную утрированную скорбь, начало медленно но верно каменеть, черты заострялись. Он выпрямился в кресле, расправил плечи, и в его глазах, обычно лениво-насмешливых с поволокой, загорелся опасный хищный огонек. — А сам-то? — голос Люмьера сочился концентрированным ядом, каждое слово он смаковал, словно дорогое выдержанное вино, перекатывая на языке. — Мой «котелок», — он выделил это слово с особым уничижительным почти издевательским смаком, — смог всю вашу хваленую академическую программу, на которой вы чистокровные собаку съели, поколениями шлифовали, за рекордный просто невероятный срок освоить. А ты, — Люмьер сделал эффектную театральную паузу, давая яду пропитать каждое слово до самых костей, до самого нутра, — за все свое блестящее как же обучение еле-еле на плаву держишься. И то, — он хищно победоносно улыбнулся одними уголками губ, — лишь благодаря громкой фамилии папочки и его обширным почти безграничным связям. Без них ты бы уже давно на втором курсе вылетел с волчьим билетом и позором на всю династию. Оскар дернулся всем телом, будто от хлесткой звонкой пощечины. Люмьер попал в самое больное незаживающее место, в ту кровоточащую рану, о которой Оскар старался не думать, которую тщательно прятал за маской высокомерия и цинизма. И сделал это с хирургической ювелирной просто виртуозной точностью. Воздух в комнате наэлектризовался до предела, стало физически трудно дышать, словно перед грозой. Даже огонь в камине, казалось, притих, перестал потрескивать, внимая разгорающемуся конфликту. Оливер, наблюдая за этой перепалкой краем глаза, лихорадочно листая страницы в поисках спасительного текста, чувствовал себя зрителем в первом ряду театра абсурда. Только что он искренне переживал чужую вымышленную боль, а теперь вынужден наблюдать, как двое вполне взрослых разумных людей грызутся из-за какой-то в общем-то ерунды, из-за уязвленного самолюбия. Он перевел растерянный почти умоляющий взгляд на Гедеона. Тот, с его властным поставленным голосом и тяжелым давящим как гидравлический пресс взглядом, был единственным, кто мог возыметь на этих двух задиристых петухов хоть какое-то действие. Оливер сжал книгу так, что побелели костяшки, и корешок жалобно скрипнул. Гедеон и сам уже давно наблюдал за этой сценой с нарастающим ледяным спокойным раздражением. Он сидел в кресле с прямой как струна спиной, и его красивое точеное лицо не выражало ровным счетом ничего. Абсолютный ноль эмоций. Но Оливер, мельком взглянув на него, понял с почти животной интуицией: это зловещее затишье перед сокрушительной бурей. Заметив отчаянный полный надежды взгляд младшего Брума, готового то ли вышвырнуть ненавистную книгу в распахнутое окно, то ли сбежать самому куда глаза глядят, Гедеон решил, что пора вмешаться. Хватит с него этого балагана. — Оскар. Люмьер. — Голос Гедеона прозвучал подобно раскату грома в ясном безоблачном небе. В нем не было открытой злости, истеричных ноток, но была абсолютная ледяная не терпящая возражений властность, от которой у любого здравомыслящего человека по спине пробежали бы крупные мурашки, а волосы на затылке зашевелились. Оба спорщика мгновенно притихли, захлопнули рты, словно нашкодившие коты, застигнутые врасплох за поеданием хозяйский сметаны. Оскар даже вжал голову в плечи, инстинктивно пытаясь стать меньше и незаметнее. — Вы неадекватные? — Гедеон обвел их обоих тяжелым немигающим взглядом, по очереди фиксируя каждого. — Вы животные? Хотя нет, — он медленно покачал головой, и в его низком бархатистом голосе послышалось искреннее глубокое презрение, — животные и то умнее будут, однозначно. Животные дерутся насмерть за природные ресурсы, необходимые для выживания, за еду, за территорию. А вы, два представителя высшего света, устроили жалкую никчемную перепалку из-за своего распухшего как опухоль никчемного эго. Прямо сейчас, в эту самую минуту, когда Оливер, делая над собой невероятное усилие, пытается нам читать. Гедеон не повышал голоса. Наоборот, он говорил все тише и тише, и от этого каждое его слово, отчеканенное холодное как зимний лед, вбивало Люмьера и Оскара глубже и глубже в кресла, пригвождало к местам. — Заткнитесь по-хорошему. Оба. Немедленно и бесповоротно. Иначе, — он сделал многозначительную зловещую паузу, и на его раскрытой ладони на долю секунды вспыхнул и погас черный маслянистый сгусток темной материи, жадно втянувшись обратно в кожу, — затыкать вас буду я. Лично собственноручно. И поверьте моему богатому и разнообразному опыту, это будет очень очень больно. Для вас обоих. У Оскара и Люмьера не осталось слов. Совсем. Они смотрели на друга так, будто перед ними возник призрак их собственной нечистой совести, материализовавшееся возмездие. Похоже, они действительно перешли черту, за которой уже не было возврата. Их друг, обычно невозмутимый и холодный как айсберг в северных морях, сейчас напоминал разъяренного взбешенного быка, которому показали кроваво-красную тряпку. Только красной тряпкой были их глупые бессмысленные никчемные ссоры. Оливер с искренней почти детской восторженной благодарностью взглянул на старшего Хитклифа. Гедеон, почувствовав этот полный обожания взгляд краем глаза, демонстративно отвернулся к камину, делая вид, что рассматривает пляшущие языки пламени, но напряжение в его широких мощных плечах чуть заметно спало. Он сделал то, что должен был сделать. Восстановил порядок. — Читай дальше, Оливер, — ровным бесцветным голосом произнес Гедеон, не оборачиваясь. — И постарайся, чтобы это было последнее, что нас сегодня отвлекло от дела. Оливер судорожно шумно сглотнул, провел рукавом по вспотевшему лбу и снова с удвоенной силой уткнулся в книгу, лихорадочно ища глазами нужную строчку. Я впервые видел настоящую драку, в которой чистокровные используют кулаки. Застыв на месте, я разинул рот от удивления. Оскар и так непрочно стоял на ногах, а от удара Гедеона упал на землю, при этом нехило приложившись головой о мокрый асфальт: дождь не переставал идти. Через мгновение серый асфальт окрасился в алый. Оскар застонал, схватившись за рот. Все присутствующие, кроме самого виновника торжества — Гедеона, невольно синхронно поморщились, живо почти физически представив себе силу его тяжелой тренированной руки, услышав хруст и шлепок тела о мокрый асфальт. Даже Люмьер, который в своей бурной молодости видал всякое, скривился, будто самолично отведал этого сокрушительного удара. — Нехило ты его, — присвистнул он сквозь зубы, но в этот раз в его обычно насмешливом голосе не было привычной иронии, лишь констатация сурового факта и толика неподдельного почти мистического уважения. Гедеон лишь горько криво усмехнулся уголком губ, даже не повернувшись. Он не обернулся, продолжая задумчиво смотреть на пляшущие изменчивые языки пламени, но было совершенно очевидно, что он весь обратился в слух, ловя каждое слово. В его памяти все еще был жив тот промозглый дождливый вечер, та всепоглощающая слепая красная пелена ярости, которая клокотала в груди, застилая глаза, и то, на что он был готов пойти в том состоянии, чтобы защитить... Что? Свою семью? Свою попранную гордость? Своего младшего брата? Или просто выпустить накопившийся за долгие годы молчаливого терпения пар, который уже не вмещался в груди. Оскар застонал, схватившись за рот. Его лицо и рука были в крови. Он попытался подняться, но Гедеон толкнул его ногой, отчего Вотермил завалился на бок. Оскар, сидевший в кресле напротив, невольно вздрогнул всем телом, крупная дрожь пробежала по спине, вновь переживая унижение того проклятого позорного дня. Он прекрасно кристально ясно понимал, что заслужил это — спору нет, вина была целиком и полностью на нем. Но осознание собственной вины, увы, не делало воспоминания менее болезненными, не притупляло остроту ощущений. Фантомная боль тупой застарелой иглой пульсировала в скуле, отдаваясь противным звоном в висок, ныла где-то глубоко в кости. Он машинально рефлекторно провел кончиком языка по зубам, проверяя, все ли на месте, целы ли они после того кошмара. Люмьер ловил каждое слово описания, и внутри него нарастал необъяснимый трепет. Картина того, как Гедеон методично и яростно наносил удары Оскару, вызывала почти животный страх: его гнев в этот момент казался настолько плотным и осязаемым, что, казалось, им можно было задохнуться. Однако Люмьер отчетливо понимал — за этой жестокостью скрывалось нечто ещё более жуткое. Гедеон бил страшно, но всё же не в полную мощь, намеренно ограничивая собственную силу. В голове Люмьера пульсировала лишь одна отчетливая мысль: Оскар в тот момент находился на волосок от неминуемой смерти. Одно по-настоящему искреннее движение, один сокрушительный выпад без этой внутренней узды — и от Оскара не осталось бы ничего живого, его кости просто превратились бы в пыль. «Это по-настоящему восхищает — то, как он умудряется балансировать на краю бездны, удерживая в узде свою смертоносную натуру даже в моменты полнейшего безумия», — пронеслось в мыслях у Люмьера. Он не мог сдержать странного, смешанного с ужасом восторга. Нужно обладать поистине нечеловеческой волей, чтобы в момент такого ослепляющего неистовства всё ещё контролировать тяжесть каждого удара, не позволяя себе окончательно переступить черту и стать палачом. Его лицо и рука были в крови. Он попытался подняться, но Гедеон толкнул его ногой, отчего Вотермил завалился на бок. Я наконец вылез из машины. Всё было как в замедленной съёмке. Гедеон нагнулся над Оскаром, рывком перевернул его на спину и схватил за грудки. В комнате повисла гнетущая абсолютная звенящая тишина. Слышно было только, как мерно потрескивают дрова в камине, да как громко почти оглушительно тикают старинные напольные часы в дальнем углу, отсчитывая секунды чужой боли. Даже Люмьер, чей острый как бритва язык был опаснее любого оружия, решил на этот раз тактично промолчать, прикусил губу, чувствуя интуитивно, что сейчас даже его коронные отточенные остроты будут подобны звонкой пощечине, неуместны и жестоки. Из-за дождя я не слышал, что Гедеон сказал Оскару, приблизившись вплотную, словно хотел поцеловать в лоб. — Как покойника? — не удержался-таки Люмьер, нервно дергано усмехнувшись собственной неудачной мрачной шутке. Смех вышел каким-то сиплым неестественным режущим слух. Его сомнительный юмор не разделил никто. Ни единой улыбки. Оскар же смотрел на него так, будто видел перед собой главную фатальную ошибку всей своей никчемной жизни. Взгляд его был полон такой ледяной концентрированной почти осязаемой ненависти, что Люмьеру на мгновение стало физически холодно, по коже пробежал неприятный озноб. Он даже поежился и первым отвел глаза, впервые за долгое очень долгое время почувствовав себя неуютно и неуверенно под чужим уничтожающим взглядом. Я побоялся подойти ближе, но Гедеон расправил плечи, поправил сбившийся плащ и повернулся ко мне. — Поднимайся в свою комнату, — громко произнёс брат. Онемев, я продолжал стоять на месте, испуганный развернувшейся сценой. — Живо! — повысил голос Гедеон. Он отошёл от Оскара и вытащил мобильный телефон. Когда я проходил мимо, не смея поднять взгляд, он говорил: — …Парень, двадцать лет, возможно, сломана челюсть. У него кровь идёт. Наш адрес… — Живо! — попытался спародировать грозный властный тон Гедеона Оливер, но вышло у него жалобно тонко пискляво и совсем не страшно. Это было похоже скорее на жалобный писк испуганного мышонка, попавшего в мышеловку, чем на властный приказ старшего авторитетного брата. Оливия, сидевшая рядом с братом на мягком диване и все это время напряженно как струна слушавшая чтение, не сдержалась и звонко прыснула со смеху, поспешно прикрыв рот ладошкой, чтобы не рассмеяться еще громче. Смех вышел нервным, но искренним, разряжающим обстановку. — Оливер, ты бы еще пискнул потоньше, — сквозь смех проговорила она, вытирая выступившие слезы. — Это же не «живо», а отчаянное «помогите, я потерялся в супермаркете и не могу найти маму». Леон, слушая, тоже не смог сдержать улыбки, прикрывая рот уголком своей кофты: — Сравнение с супермаркетом и потерявшимся ребенком — это сильно, Оливия, очень образно. Но Оливер, может, тебе все-таки не стоит идти в актеры? Там, знаешь ли, нужен широкий диапазон, умение переключаться между регистрами, а у тебя, кажется, только один и имеется — панический, на одной ноте. — Идите вы оба, — беззлобно, скорее для порядка огрызнулся Оливер, но щеки его предательски ярко покраснели, заливаясь румянцем смущения до самых ушей. — Я просто… у меня голос устал за вечер, сорвал, наверное. Оскар, слушая эту легкую непринужденную перепалку, невольно скривился, но уже не от физической боли, а от горькой едкой иронии судьбы. Да уж, неприятно, ох как неприятно было читать о себе в таком неприглядном свете. Видеть себя со стороны — жалкого окровавленного беспомощно валяющегося на мокром холодном асфальте под проливным дождем. Он поймал себя на неожиданной мысли, что никогда раньше, ни разу в жизни не задумывался, как выглядят его поступки со стороны, как отражаются на других людях. А теперь вот, пожалуйста, наглядное детальное пособие. Спасибо, Готье, удружил. Люмьер же, напротив, испытал нечто вроде облегчения, глубокого и спокойного. Хорошо, очень хорошо, что Гедеон не убил Оскара тогда, в приступе гнева. Это избавило всех от кучи проблем в будущем, и его самого, Люмьера, в первую очередь. Меньше трупов — меньше головной боли у всех, меньше сложных разборок с Советом, меньше риска для всех них. Оскар сел, сгорбился, затем смачно выплюнул скопившуюся во рту кровь. Покидая их, я слышал болезненный стон Вотермила. Оливер присвистнул, не в силах сдержать восхищения перед масштабом личности Гедеона. Его искренне поражала эта скрытая дремавшая до поры до времени сила старшего Хитклифа. Яблоко от яблони, видимо, недалеко падает — Готье, кажется, тоже пошел в своего старшего грозного брата, хоть и не демонстрирует этого также пока, в силу возраста и характера. Оскар, уловив этот полный благоговейного почти мистического ужаса и восторга взгляд, бросил на Оливера уничтожающий полный черной обиды взор. А ведь этот нахальный парень еще нравился ему недавно, каких-то пару недель назад, хотел стать его, личным наставником. Хотел учить его, Оливера Брума, уму-разуму, жизни, тёмной материи. Теперь — обойдется, даже не надейся. После такого унизительного позорного чтения о его, Оскара, публичном позоре, он был готов разорвать любой, даже самый выгодный контракт голыми зубами, лишь бы не видеть этого понимающего сочувствующего или насмешливого взгляда. Я вбежал в дом, как будто за мной кто-то гнался. С кухни раздалось оханье — скорее всего, это впечатлительная Фанни, — а затем и шёпот: Кэтрин попросила её быть потише. — Кто-нибудь есть в доме? — крикнул я. Леон мысленно с облегчением порадовался, что служанки, скорее всего, успели уйти в свой отдельный флигель, подальше от греха. Он знал, что главная экономка, строгая и педантичная Сильвия, всегда отправляла младших девушек на ночь в отдельный специально оборудованный домик в глубине сада. Но в порядочности, в благородстве Гедеона он не сомневался ни на секунду — тот бы и пальцем не тронул женщину, даже в самом страшном помутненном гневе. Это был для него вопрос чести, нерушимый кодекс. Из кухни вышли испуганные женщины. Кухонные окна выходили в эту сторону. Они тоже стали свидетелями драки. — Господин Готье, что же это делается? — почти плача, прошептала Фанни. — Вас не было всю ночь, а теперь вот господин Гедеон… — Бедная Фанни, — произнес Люмьер, и в его голосе послышалась странная трудноопределимая смесь искренней иронии и неподдельного почти сочувствия. — Вечно она, бедняжка, оказывается не в то время и не в том месте. Прямо магнит для неприятностей. — Ты неадекватный? — тут же как флюгер на ветру ощетинился Оскар, обрадованный возможности переключить накопившийся гнев с Люмьера на кого-то другого, более безопасного. — Ты вообще читал, что там за ситуация, или только делаешь вид? Там женщина, женщина, чуть инфаркт от страха не получила, а он, видите ли, «бедная Фанни» с иронией! — Нет, Оскар, я, знаешь ли, просто так сижу здесь, красивый, лицом торгую, книжку в руках для мебели держу, — Люмьер с натугой с видимым усилием подавил едкую язвительную улыбку, которая так и норовила выползти на губы, и ответил Оскару таким же испепеляющим полным сарказма взглядом. — Я, если ты не заметил, умею две вещи делать одновременно: читать, слушать и искренне сочувствовать. Это такой сложный комплексный навык, тебе, наверное, незнакомый и недоступный. Казалось, они снова, в который уже раз за вечер, готовы были сцепиться в мертвой хватке, играя в гляделки до победного конца, где проигравший будет стерт в порошок, морально уничтожен и растоптан. — Заткнитесь, уроды, — устало почти безжизненно безэмоционально оборвал их Гедеон. Голос его звучал глухо, как из глубокого колодца. Оскар открыл было рот, набрал воздуха в грудь, чтобы выдать новую еще более ядовитую порцию отборных оскорблений в адрес Люмьера, но, наткнувшись на тяжелый уставший почти безразличный взгляд друга, предпочел благоразумно захлопнуть его и демонстративно отвернуться к темному окну, за которым уже сгустились сумерки. — Понял, принял, — Люмьер картинно с театральным изяществом вскинул обе руки вверх в знак полной и безоговорочной капитуляции, но в его хитрых смеющихся глазах так и плясали бесенята. — Но я, позволь заметить, не урод, ты вообще видел мою мордашку? — Он с вызовом откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу, демонстрируя идеальную посадку дорогих брюк, и с вызовом посмотрел на Гедеона. — Эта мордашка, между прочим, входит в почетный топ-5 самых красивых лиц среди чистокровной молодежи по версии одного очень авторитетного солидного журнала. Так что попрошу без оскорблений. Гедеон лишь устало обреченно потер переносицу указательным и большим пальцами, полностью игнорируя этот дешевый, по его мнению, спектакль одного актера. — Господин Готье, вы весь мокрый, так и простудиться можно! Скорее бегите наверх и залезайте под горячий душ. Я принесу вам чай и заберу вещи. — Кэтрин была более практичной. Мне нравилась эта её черта. Гедеону тоже, стоит признать, всегда импонировала и нравилась эта спокойная взвешенная рассудительность Кэтрин, ее умение не паниковать, а действовать. Он был искренне по-своему благодарен ей за эту тихую незаметную, но такую важную заботу о младшем брате. Готье всегда тяжело, просто ужасно переносил любые болезни, моментально сваливаясь с высокой температурой от малейшего сквозняка, от легкого промокания под дождем, а лишние ненужные проблемы в их и без того непростой семье были совершенно ни к чему. — Практичная толковая девушка, — задумчиво с нотками почтительного искреннего восхищения протянул Оскар, и в его обычно циничном язвительном голосе впервые за вечер послышались теплые нотки. Он даже привстал в кресле, пытаясь припомнить, видел ли он эту загадочную неуловимую Кэтрин вообще в доме Хитклифов за все время своих визитов. Кажется, мелькала где-то в дальних коридорах молчаливая неприметная тень в скромном сером платье и белом переднике. Надо будет обязательно присмотреться к ней повнимательнее при следующей возможности. Я кивнул и поднялся по лестнице. В моей комнате ничего не изменилось с прошлого вечера. Я просил Лору и других заранее предупреждать меня перед уборкой, поэтому никто не входил ко мне. Рюкзак был закинут под стол. Вещи разбросаны, книги валялись и тут, и там. Кровать не заправлена, на ней небрежно лежал раскрытый ежедневник. В комнате было душно, и я первым делом открыл окно. — Мда, сколько воды, сплошная лирика, — скривился Оливер в нетерпении, которому не терпелось поскорее добраться до острых динамичных моментов, до экшена, до движухи. — И для чего это всё расписывать? Сплошные унылые описания быта, интерьера. Побыстрее бы уже к эпичной развязке перешли, там хоть что-то интересное начинается. — Сказал убежденный любитель «Илиады» и «Одиссеи», — с мягкой почти отеческой понимающей укоризной заметил Леон, поправляя сползающий рукав с плеча. — Где, между прочим, половина всего текста — это подробнейшее до мелочей описание того, как доблестные герои старательно чистят свои заляпанные грязью доспехи, натирают их песком и маслом, и приносят в жертву богам бесчисленных жирных быков. — Это совершенно другое! — тут же как ужаленный вспыхнул Оливер, даже привстав с насиженного места, книжка едва не выпала из рук. — Там это… это исторично, атмосферно, эпохально! А тут просто комната подростка какая-то, бардак и открытое окно. — Конечно-конечно, — Леон расплылся в теплой чуть загадочной понимающей улыбке, сверкнув в полумраке идеально ровными белыми зубами. — Атмосфера у великого Гомера, значит, есть и ценится, а у Готье — просто скучная комната. Двойные стандарты, Оливер, чистой воды двойные стандарты. Оливер, слегка покраснев под этим мягким, но на удивление проницательным всевидящим взглядом, снова неловко плюхнулся в кресло и уткнулся в книгу, сердито бормоча себе под нос что-то невнятное о том, что «все они тут теоретики, а не практики». Скинув мокрую одежду, я оставил её у двери для Кэтрин и направился в свою ванную. После душа мне стало намного лучше. Я простоял под напором горячей воды дольше, чем планировал, и, когда вышел, чай на столе, принесённый Кэтрин, уже остыл. Я выглянул в окно и увидел, как от нашего дома отъезжают карета «Скорой помощи» и полицейская машина. Гедеон вызвал врачей, но что тут делала полиция, непонятно. За ответами я спустился вниз. — Оскар, это на тебя... — начал было Оливер, но вовремя инстинктивно осекся на полуслове под тяжелым предупреждающим как удар хлыста взглядом Вотермила. — На вас, кажется, заявили? — закончил он уже гораздо тише, почти шепотом. Гедеон открыл было рот, чтобы ответить, и прекратить этот бессмысленный допрос, но Оскар неожиданно опередил, выпалив с неожиданной почти детской горячностью: — ЧТО?! Нет! Нет, конечно же нет! — Оскар яростно с какой-то обреченностью замотал головой, отчего его светлые пепельные волосы растрепались, упав на глаза. — Я бы ни за что не смог. Ни за что на свете. Это было бы… это было бы абсолютно ниже моего достоинства, позорно и подло. Я не стукач. Гедеон лишь раздраженно с легким скрежетом цыкнул на эту излишне эмоциональную бурную тираду, но промолчал, не став вмешиваться. Оливер удовлетворенно даже с ноткой торжества кивнул, принимая ответ. Похоже, даже у Оскара, при всех его недостатках, есть какие-то незыблемые принципы и понятия о чести. — Оскар, дорогой, а тебя, собственно, кто спрашивал? — Люмьер с нескрываемым откровенным наслаждением, словно смакуя редкий выдержанный коньяк, растягивал каждое слово, обращенное к Оскару. — Гедеон, кажется, сам собирался ответить на этот нехитрый вопрос. Или ты уже метишь на его место, решил, что ты тут теперь за главного? Оскар лишь одарил его брезгливым полным ледяного высокомерного презрения взглядом и демонстративно со всей возможной надменностью отвернулся к темному окну, за которым уже вовсю хозяйничала ночь. Люмьер удивленно даже как-то растерянно вскинул тонкие брови. Что ж, кажется, даже в этом окончательно сошедшем с ума мире что-то потихоньку, но неуклонно меняется. Оскар, кажется, научился, наконец, игнорировать, а не лезть в драку по каждому пустяку. Неожиданный, но приятный прогресс. Сильвия выглядела очень нервной, ходила взад и вперёд по гостиной и кусала губы. Такой она бывала, только когда нужно было сообщить моему отцу плохие новости. — Что случилось? — Падение дома Хитклиф? — съязвил Люмьер, не удержавшись от искушения ввернуть очередную шпильку. Шутка, хоть и мрачная, вызвала сдержанные нервные смешки у младших — Оливера, Оливии и Леона, но сам Гедеон даже бровью не повел, не подал виду. Он лишь сильнее до хруста сжал массивные челюсти, и на скулах под тонкой кожей заходили тугие желваки, заиграли напряженные мышцы. Шутки о возможном падении, были для него совсем не смешны. — Господин Готье, слава богу, что вы дома. Полиция забрала господина Гедеона. — Что? Зачем? Оскар заявил на него? Оливер с чувством глубокого заслуженного удовлетворения и ноткой наивного почти детского торжества приподнял подбородок, расправил плечи. А он говорил! Его первая интуитивная мысль оказалась абсолютно верной. Значит, они с Готье, сейчас мыслят в одном направлении, на одной волне. — Нет-нет, это стандартная процедура, если происходит драка и приезжает «Скорая помощь». Они обязаны вызвать полицию, чтобы разобраться. Господин Гедеон просто должен объяснить ситуацию полицейским, — торопливо проговорила Сильвия. Кажется, она готовила эту речь для отца. Гедеон мысленно про себя горько усмехнулся. Именно так, слово в слово, с той же самой деловой озабоченной интонацией Сильвия и докладывала отцу по телефону тем вечером, когда он, Гедеон, еще находился в полицейском участке. Хорошая, отличная выучка, ничего не скажешь. — Теперь, наконец, понятно, почему там полиция была, — Леон удовлетворенно с облегчением кивнул сам себе, принимая логичное рациональное объяснение. — А то я уж было подумал, что Оскар все-таки решил отомстить по-крупному по-взрослому, подключив все связи. Оскар смотрел на Кагера, с обидой. И как он мог так думать? — Надолго он уехал? — Не могу ответить. — Она достала мобильный телефон. — Мне нужно сообщить господину Уильяму. Гедеона не было больше двух часов. Я сидел в своей комнате и безуспешно пытался приняться за домашнее задание. На столе были разложены тетради и раскрыт учебник, но я так и не притронулся к нему. Только сейчас, в одиночестве, у меня появилась возможность обдумать произошедшее. — Да я бы тоже ни за что не смог после такого ужаса уроки делать, — Леон болезненно поморщился, отгоняя от себя неприятные личные слишком живые воспоминания, которые невольно навевала эта ситуация. — У меня бы, наверное, тряслись руки так, что я бы даже ручку нормально удержать не смог, не то что писать что-то осмысленное. — Не надо драматизировать, — Гедеон властно как отрезал вскинул руку, останавливая его. Голос его звучал устало, но твердо, как стальной прут. — Устроили целую трагедию из самого обычного рядового конфликта. Вон Оскар, посмотрите на него, живой и почти целый сидит перед вами, чай из чашки попивает, — он кивнул подбородком в сторону Оскара, который действительно машинально не отдавая себе отчета потянулся к давно остывшей чашке с недопитым чаем и сделал маленький глоток. Оливия, сидевшая до этого тихо как мышка и внимательно слушавшая, внутренне вся подобралась, напряглась. Ей было безумно до дрожи интересно наблюдать за этим сложным многогранным противоречивым человеком. Каким же разным неожиданным мог быть этот загадочный Гедеон Хитклиф: то ледяная неприступная глыба, то неожиданно заботливый трепетный старший брат, то циник с легкостью обесценивающий чужие, даже самые искренние чувства. Оскар же удивленно даже обиженно с каким-то детским недоумением уставился на друга. Не драматизировать?! Он это серьезно сейчас сказал? Ему, Оскару Вотермилу, тогда в том дворе самым настоящим образом сломали челюсть! Выбили к чертям собачьим здоровый коренной зуб! Он потом неделю, целую долгую неделю, только жидкую перетертую пищу через трубочку мог есть, как грудной младенец! Это, по глубокому убеждению Гедеона, не драма, не трагедия? Ну нормально вообще? Чистокровные никогда не прибегали к кулакам, считая драки уделом полукровок и низших. В то время как у других классов от рождения был низкий уровень тёмной материи (полукровки были слабы, а низшие не владели вовсе), чистокровные с рождения управляли ею на среднем уровне и с годами увеличивали силы. — Нам Скэриал, между прочим, рассказывал, что в соседних более прогрессивных странах уже почти никто не пользуется тёмной материей, — подала наконец голос Оливия, воспользовавшись возникшей паузой. Ей действительно было жутко любопытно, почему их общество так закостенело. — Интернету в таких щепетильных вопросах доверять — себя же не уважать, сплошные слухи и домыслы. — Это не совсем так, — авторитетно с расстановкой покачал головой Гедеон, и в его глубоком голосе послышались менторские поучающие нотки. — Отказываются от открытого демонстративного использования, это да. Но тайные закрытые практики, дуэли чести, обязательное обучение в семейных кланах — все это никуда не делось, существует и процветает. Просто стало менее публичным, более скрытым от посторонних глаз. — Лучше вам, молодым, пока не лезть в эти дебри, — неожиданно поддержал его Люмьер, улыбаясь какой-то своей далекой потаенной мысли. Взгляд его был устремлен в пространство, сквозь стены, и улыбка вышла загадочной, почти мечтательной, нехарактерной для него. Оскар покосился на него с нескрываемым жгучим подозрением. Что это с ним сегодня такое творится? Люмьер улыбается как блаженный дурачок, не язвит в ответ на каждое слово, смотрит в никуда рассеянным взглядом... Неужели его, наконец, подменили инопланетяне? Или это результат воздействия каких-то запрещенных веществ? Как высший класс, чистокровные решали конфликты с применением тёмной материи: уровень зависел от тренировок и мастерства. Сгусток материи возникал из ладоней чистокровного и представлял собой контролируемое тёмное облако, которое может принять любую форму. — Ну и для чего, спрашивается, это всё нам сейчас рассказывают? — Оливер с нескрываемым недовольством даже раздражением тряхнул книгой в воздухе. — Мы же и без того прекрасно всё это знаем, с пеленок. Это же элементарные азы, которые нам в школе в первом же классе в головы вбивали, пока не вызубрили. — Я думаю, что эта важная информация предназначена вовсе не для нас, — спокойно рассудительно возразил Леон, продолжая машинально как заведенный наматывать на указательный палец выбившийся из идеальной гладкой прически локон. Это был его старый привычный нервный жест, который он не мог контролировать в моменты волнения. — А для кого же тогда? — заинтересованно даже с ноткой вызова повернулся к нему Гедеон. В его голосе послышались стальные требовательные нотки. — Для потенциальных читателей, для аудитории, — Леон договорил и поспешно опустил руку, заметив, как та начала предательски мелко подрагивать от напряжения. Он поспешно спрятал ее в рукаве кофты. — Не просто же так в самом начале крупно написано: автор, создатель этой истории, «Фрэнсис Кель». Значит, эти книги, эта вселенная, существуют не только в нашем мире, не только для нас. У них есть своя отдельная широкая аудитория, свои читатели, которым нужно объяснять эти вещи с самого начала. — Интересная, очень смелая теория, — мечтательно с легким вздохом произнес Люмьер, и его загадочная блуждающая улыбка стала еще шире, еще загадочнее. — Похоже, разные параллельные вселенные действительно имеют право на существование, это уже не фантастика. Хотя это, конечно, пока всего лишь смелые догадки, не подтвержденные фактами. Но Кагер, этот Леон, ему определенно нравится все больше и больше. Парень явно неглупый, с нестандартным мышлением, и есть в нем что-то такое... неуловимо загадочное, притягательное. — Он бросил быстрый изучающий взгляд в сторону Леона. Оливер переводил недоуменный взгляд с одного говорящего на другой, с Люмьера на Леона, с Леона на Гедеона, с полным абсолютным непониманием происходящего. К чему они вообще клонят? Какие еще параллельные читатели? Какие вселенные? Он, Оливер, просто хотел поскорее дочитать эту бесконечную нудную главу, закрыть книгу и наконец-то отправиться спать, в свою теплую уютную постель. С детства я владел этой силой, но никогда не использовал её для защиты или нападения. Сказать честно, я всегда плохо сдавал экзамены по управлению тёмной материей. Если мои одноклассники могли уверенно направить мощную энергию в установленную учителем цель, то я сбивался, и мой сгусток растворялся на полпути. Конечно, меня это расстраивало, ведь от оценки по этому предмету портился табель. Но я надеялся, что в жизни никогда не воспользуюсь своей силой. — «Всегда с самого детства плохо сдавал экзамены по управлению темной материей»… — Леон с чувством покачал головой, и на его бледном утонченном лице появилась теплая понимающая почти родственная улыбка. Это мы уже проходили, знакомо до боли. Помню прекрасно, как Готье, бедняга, краснел до самых корней волос, до кончиков ушей, когда не мог заставить даже самый маленький микроскопический сгусток двигаться по заданной прямой траектории на уроках тёмной материи. Учитель, строгий педантичный, но довольно человечный, только тяжко обреченно вздыхал и с неизменной грустью ставил ему в журнал очередную жалкую тройку. Но Леона всегда, с самого начала, поражало, что он при этом, несмотря на все неудачи, никогда не опускал руки, не сдавался, продолжал упрямо пробовать снова и снова. И эта его наивная почти детская надежда, что ему никогда, ни при каких обстоятельствах не придется использовать свою силу в реальной опасной жизни… Это же так в его характере, так в его душе. — Леон глубоко со свистом вздохнул. — Он всегда, с раннего детства, искал мирные дипломатические пути решения любых конфликтов. Наивно полагал, что договориться, найти компромисс можно абсолютно со всеми, даже с теми, кто этого не хочет. Оливер смущенно, но с явным горячим узнаванием кивнул, живо припоминая свои совместные отчаянные тренировки с Готье на заднем дворе их академии: — Ага, это точно, стопроцентно про него, не придраться. Я прекрасно помню, как мы с ним пытались тренироваться вместе, когда еще учились. У него просто никак, категорически не получалось сосредоточиться, собрать волю в кулак. Он так сильно, до дрожи, переживал из-за этих дурацких никому не нужных оценок, что это только мешало, создавало лишнее напряжение. А Оливер ему тогда говорил, утешал, что это все полная ерунда, что главное в жизни — вовсе не грубая сила, а светлая голова на плечах и твердый несгибаемый характер. Но он все равно, дурак, расстраивался каждый раз. — Оливер замолчал на мгновение, подбирая слова. — У него, я уверен, все еще впереди, все только начинается. Просто ему нужно чуть больше времени и, что важнее, правильный понимающий наставник, который сможет раскрыть его потенциал. При этих неосторожных словах Люмьер, внимательно как кошка слушавший весь этот разговор, многозначительно с намеком переглянулся с Гедеоном. Он прекрасно понял прозрачный намек. Работы непочатый край работы ему предстоит. Если он, Люмьер, не сможет грамотно деликатно направить Готье, помочь ему раскрыться, Гедеон его просто без лишних слов прибьет на месте. Или, что еще страшнее и обиднее, навсегда разочаруется в нем, в его способностях. А терять драгоценное доверие и уважение Гедеона Хитклифа Люмьеру совсем категорически не хотелось. А помочь Готье, раскрыться как правитель, тем более давило тяжким грузом. Гедеон же, слушая все эти разговоры краем уха, уже мысленно по привычке составлял для Люмьера подробный детальный список первоочередных неотложных задач, но вслух разумеется ничего не сказал, промолчал. Гедеон часто устраивал дома погромы с помощью тёмной материи. Он был очень силён. Одним взмахом руки мог отбросить диван и кресла к противоположной стене. У него всегда были высокие оценки за экзамены по управлению силой. Отец не раз говорил, что Гедеон может стать искусным военным. С таким высоким уровнем тёмной материи он с лёгкостью войдёт в Совет старейшин, когда ему исполнится двадцать восемь лет. Губы Гедеона едва заметно почти неуловимо сжались в тонкую напряженную линию. Не от вспышки гнева, нет, а от привычного годами давящего невыносимого груза невероятных завышенных ожиданий, который он, как покорный сын, носил на своих широких мощных плечах с самого раннего осознанного детства. Его задумчивый отстраненный взгляд устремился куда-то в сторону, в самый темный дальний угол гостиной, где причудливо плясали тени от камина, словно он вновь в сотый раз переживал эти холодные менторские слова отца, сказанные тем ледяным бесстрастным тоном, не терпящим возражений. — «Совет старейшин»… — эхом почти неслышно одними губами отозвался он, глядя в пустоту. Отец, безусловно, гордился Гедеоном, моими успехами. Он видел в этих громких словах только светлое блестящее будущее, прямой вымощенный путь к безграничному могуществу и влиянию. Он всегда, сколько себя помнит Гедеон, хотел для него только самого лучшего, самого высокого. Хотел, чтобы он стал достаточно сильным, несгибаемым, способным в одиночку защитить всю нашу семью, от любых напастей и врагов. . Но слышать эти пророческие слова в который в бесконечный раз… это просто невыносимо давит, пригибает к земле. Вся эта нечеловеческая сила, эти учебные погромы в доме, которые он устраивал они были неотъемлемой частью сурового обучения, закалки. Он конечно хотел, очень попасть в этот высший Совет, но это тяжелое бремя, эту ношу он нес не ради себя, не ради собственного тщеславия. А исключительно ради него. Ради Готье, его младшего брата. Чтобы у него, наконец, был кто-то на самом верху, в высших эшелонах власти, кто сможет его надежно прикрыть, защитить от любых невзгод. Но сегодня он просто взял и врезал Оскару. Быть может, так Гедеон удостоверился, что не убьёт бывшего друга в драке. Боюсь представить, чем всё могло закончиться, воспользуйся он своей силой. Или устрой они дуэль. — Ха, я почти уверен, он бы меня тогда просто убил, — Оскар смотрел в высокий лепной потолок, упорно избегая встречаться взглядом с кем-либо из присутствующих. Голос его звучал глухо, безжизненно, как из могилы. — Если бы, он, не сдержался в тот момент. Я же собственными глазами видел его глаза тогда. Там была не просто обычная житейская злость. Там была такая дикая первобытная всесокрушающая ярость, перед которой любая самая мощная темная материя — просто жалкие детские игрушки. Гедеон лишь молча едва заметно кивнул, по-прежнему глядя в умирающий камин, на догорающие угли. В чем-то, в главном, Оскар был безусловно прав. Если бы он тогда в том помутненном бешеном состоянии позволил себе пустить в ход свою чудовищную темную материю, все абсолютно все могло закончиться для Оскара куда невообразимо плачевнее, чем простым переломом челюсти. Для всех них. В окно постучали, и я чуть не упал со стула, когда увидел перед собой лицо Скэриэла. — Ну надо же, куда же без него, без Скэриала Лоу! — Люмьер громко с облегчением зааплодировал, нарушая наконец затянувшуюся гнетущую тишину. — Явление закономерное как восход солнца! Аплодисменты, громче, прошу! — Помолчи ты уже, неугомонный, — беззлобно, скорее для порядка закатил глаза Гедеон, с явным усилием возвращаясь в реальность, в круг читающих. Он снова умудрился проскочить мимо охраны, влезть на дерево и по карнизу добраться до меня. Я открыл окно, и он ввалился в мою комнату, попутно испачкав тетради на столе своей обувью. — Это же чистый стопроцентный стиль Скэриала Лоу, без вариантов, — Оливия тихо, но искренне засмеялась, живо представив себе эту забавную нелепую картину. — Настоящий неподражаемый человек-паук, только без костюма. — Что это за наглость и вопиющее бескультурье? — Гедеону, с его обостренным чувством порядка, такое поведение категорически претило. — Лезть как вор в чужой дом, через окно, портить чужие вещи... Еще и учебные тетради, между прочим, испортил, своей грязной обувью! Это же прямое осознанное неуважение к чужому нелегкому труду, к учебе! — Гедеон, остынь, это же просто обычные подростки, в конце концов, — примирительно мягко сказал Оскар. — Для них, для их субкультуры, это в порядке вещей. Они так, знаешь ли, общаются, так выражают дружбу и заботу. Для них это абсолютная норма. — Для нас, для чистокровных, — это категорически однозначно не норма, — жестко без тени сомнения отрезал Гедеон. — Какого чёрта, Скэр? — Это ты какого чёрта?! Я места себе не находил. Ты уехал от меня три часа назад и пропал. Ни звонка, ни эсэмэс! — Он негодующе размахивал руками. — Я уже думал, что Гедеон на заднем дворе закапывает твой труп. — Серьезно? Закапывает труп? — Гедеон картинно с наигранным возмущением закатил глаза к потолку, но в самых уголках его строгих губ предательски дрогнула едва сдерживаемая усмешка. — У этого неугомонного полукровки, на удивление богатое буйное воображение, ничего не скажешь. Прямо-таки прирожденный писатель-фантаст, блин горелый. — У него вообще-то, между прочим, богатейшее воображение, — неожиданно для всех, даже для самого себя, вступился за Скэриала Оливер, молчавший почти всю главу. — Он мне как-то, помню, за один вечер, за час примерно, такую закрученную захватывающую историю рассказал про своих чокнутых соседей, что я потом целую неделю ходил сам не свой и лихорадочно гадал, где там была суровая правда, а где отчаянный талантливый вымысел. Оливия и Леон — нервно, но сдержанно переглянулись между собой, но тихие понимающие смешки всё же прозвучали в тишине. — Он меня не тронул. — Да я вижу, — раздражённо буркнул Лоу, укладываясь на моей кровати. — Руки-ноги целы. А я, как дурак, переживал. Думал полицию к тебе вызвать на всякий случай. Леон, повинуясь внезапному порыву, быстро наклонился к уху внимательно слушавшей Оливии и горячо доверительно зашептал: — В чем-то, в самом главном, я абсолютно на все сто согласен со Скэриалом. Настоящий преданный друг именно так и должен, обязан реагировать в подобной критической ситуации. Не ждать у моря погоды, а действовать. Оливия понимающе хихикнула, прикрыв рот ладошкой, и энергично согласно закивала в ответ. Оливер с легкой едва уловимой завистью покосился на них, на их тесный доверительный дуэт. Ему, читающему, тоже отчаянно хотелось обсуждать, делиться с кем-то своими мыслями и догадками, а не просто монотонно как заведенный робот бубнить текст в тишину. — А полиция уже была и забрала Гедеона. — Я закрыл окно и оперся на стол, держа в руках испорченную тетрадь по геометрии. На странице красовался грязный отпечаток ботинка. Придётся заменить её. — Что?! — Скэриэл приподнялся от удивления. — Что я пропустил? Мне нужны подробности. — Какие еще такие, скажите на милость, подробности ему, постороннему человеку, нужны? — мгновенно напрягся как струна Гедеон, и в его низком голосе снова явственно послышались угрожающие стальные нотки. — Какое ему, вообще дело до наших сугубо семейных конфиденциальных разборок? — Вот у него самого, у Скэриала, при встрече и спросим, — философски с легкой иронией заметил Люмьер, пожимая плечами. — Если, конечно, все мы доживем до того светлого момента, когда сможем с ним, наконец, нормально по-человечески поговорить. Но сейчас, Гедеон, мы, кажется, читаем книгу. Не отвлекайся, пожалуйста, на посторонние малосущественные раздражители. Гедеон лишь полыхнул в сторону Люмьера глазами, сверкнул убийственным взглядом, но благоразумно промолчал, только нетерпеливо властно махнул рукой Оливеру, мол, продолжай уже, не тяни. Оливия же, напротив, озадаченно нахмурилась, усиленно обдумывая услышанное. Это действительно, объективно было довольно странно, это чрезмерное почти маниакальное внимание Скэриала к их семье. А может, дело, в конце концов, в самом обычном искреннем дружеском участии, в желании помочь? Или же за этим скрывается нечто большее, пока еще неведомое им? — Тут был Оскар, и Гедеон его избил. Своими руками. Скэриэл присвистнул. — Твой брат сумасшедший, но крутой. Полиция упекла его за драку? — Про сумасшедшего и одновременно крутого — это в самую точку! — Люмьер довольно по-кошачьи жмурясь поднял вверх большой палец, демонстрируя свое полное одобрение, за что разумеется немедленно удостоился уничтожающего полного черной ярости взгляда Гедеона. — Пока не знаю. Он уехал давать показания. — Ну офигеть просто. Я пропустил такое грандиозное историческое зрелище. А ты мне, предатель, даже эсэмэски не написал, не сообщил. — Он, во-первых, и не должен был, не обязан никому и никогда о таком писать, — вынес свой безапелляционный окончательный вердикт Гедеон, и в его чеканном голосе зазвенел чистый холодный металл. — Какого, спрашивается, черта этот… этот наглый полукровка вообще лезет в наши сугубо личные семейные дела? Ему-то то какое дело до того, что творится, происходит в моем собственном доме, в доме Хитклифов? — Гедеон, друг мой, это же просто обычные подростки, в кои-то веки, — снова в который уже раз попытался вразумить разбушевавшегося друга Люмьер, но на этот раз без тени обычной дежурной улыбки, совершенно серьезно, глядя ему прямо в глаза. — Для них настоящая крепкая дружба — это когда ты обязан знать о своем друге абсолютно всё, решительно все, даже то, что знать в принципе не должен и не хочешь. Это их норма, их субкультура, их кодекс. — А мне, если честно, плевать на их кодекс! Пусть не лезет, куда не просят! — отрезал Гедеон, но в его уверенном властном голосе уже не было прежней железобетонной уверенности, появились нотки сомнения. Люмьер снова открыл рот, набрал воздуха, чтобы привести очередной неотразимый аргумент, но Гедеон его бесцеремонно опередил, отмахнувшись как от назойливой мухи: — Хватит с меня на сегодня. Потом, в другой раз, все свои гениальные теории и умозаключения расскажешь. Нужно уже, наконец, дочитать эту злосчастную бесконечную главу, и разойтись по домам. — Я понятия не имею, где мой телефон. — Это к чему вообще было сейчас сказано? — не понял логики Оскар, недоуменно вопросительно хмуря высокий лоб. Оливер, быстро профессионально пробежав глазами пару абзацев назад, чтобы освежить в памяти подзабытый контекст, терпеливо как учитель пояснил: — Готье не написал Скэриалу ни строчки, не сообщил о случившемся, вот Скэриал, естественно, и спросил его с пристрастием, с какой это стати молчал как партизан. А Готье, неуклюже оправдывается, мол, телефона, понимаешь, под рукой не оказалось, не нашел в суматохе. — А-а, ну тогда понятно, логично, — удовлетворенно с облегчением протянул Оскар, довольно кивая своим мыслям. Люмьер, как обычно, снова собрался было вставить в разговор свои пять копеек, видимо, очередную язвительную колкость в адрес своего заклятого «друга» Оскара, но вовремя заметив убийственный предупреждающий взгляд и уже сжатый в кулак тяжелый кулак Гедеона, который, ко всему прочему, начал медленно зловеще наливаться темной пульсирующей дымкой, мгновенно безропотно утратил весь свой боевой воинственный пыл и покорно как примерный школьник уставился в темное ночное окно, делая вид, что его, Люмьера, вообще нет в этой комнате, что он — пустое место. Следующие полчаса мы разбирали животрепещущий, по нашему мнению, вопрос: посадят ли Гедеона и по какой статье? Лоу отправился за ответом в интернет, а я полез в справочник по уголовному кодексу. Гедеон устало с тяжелым вздохом потер указательным и большим пальцами переносицу, массируя точку между бровями. Он даже не хлопнул себя по лицу от отчаяния, как сделал бы любой другой на его месте, просто замер на долгое мгновение, молча переваривая всю чудовищную абсурдную ситуацию. Потом медленно обреченно выдохнул и тихо почти про себя одними губами проговорил: — Ха… Они, два идиота, всерьез реально думали, что меня, могут посадить в тюрьму? В этой конкретной стране? С моей-то громкой всем известной фамилией? В обед вернулась из балетной школы Габриэлла. Она внезапно ворвалась к нам, хотя я был уверен, что закрыл дверь на замок. Мы как раз обсуждали, можно ли трактовать действия Гедеона как совершённые в состоянии аффекта — Нельзя, однозначно, — резко без тени сомнения, не раздумывая ни секунды, ответил Люмьер, мгновенно отрываясь от своего притворного созерцания ночных сумерек за окном. — Это еще почему? — живо с неподдельным интересом заинтересовался Оливер, отвлекаясь от книги и откидываясь на спинку кресла. — Там же, по тексту, явно очевидно были сильные неконтролируемые эмоции. Дикая слепая ярость, помутнение рассудка. Он, в конце концов, защищал своего родного брата, свою семью. — Потом как-нибудь в другой раз при более благоприятных обстоятельствах расскажу, — уклончиво с загадочным видом ответил Люмьер, многозначительно покосившись в сторону напряженно застывшего Гедеона. — Это, знаете ли, очень долгая запутанная история, про специфические юридические тонкости и нашу местную суровую специфику. Давайте, может, все-таки дочитаем главу, а? — Готье! — Она остановилась в дверях, когда увидела, что я не один. — Гедеон будет злиться, если увидит тебя здесь. — Малышка Габриэлла, как всегда, абсолютно права, не так ли, Гедеон? — Люмьер откровенно неприкрыто скучал и пытался хоть как-то, хоть чем-то развлечь себя в этой затянувшейся нудной тишине. — Помолчи, ради бога, — устало без тени прежней злости почти попросил Гедеон, продолжая машинально массировать усталые воспаленные глаза. Поджав губы, она враждебно смотрела на Лоу. Кажется, отец снова упомянул при ней что-то нелестное по отношению к моему другу. Гедеон мысленно про себя тяжело обреченно вздохнул. Он слишком хорошо на собственном горьком опыте знал, что так оно, скорее всего, и было на самом деле. Отец, Уильям Хитклиф, умел, как никто другой, передавать свою глубинную иррациональную неприязнь к полукровкам всем своим детям, даже самым маленьким самым беззащитным. Это было неотъемлемой органичной частью их сурового традиционного воспитания, частью той жестокой незыблемой системы, которую Гедеон лично в глубине души не одобрял, но и не имел ни малейшей возможности ни права изменить. — Надеюсь, по-настоящему надеюсь, что бедному Скэриалу тогда не было слишком обидно, — тихо с неподдельным искренним сочувствием в голосе проговорил Леон. — Дети, они, конечно, бывают жестокими, но исключительно не со зла, неосознанно. Просто бездумно как попугаи повторяют то, что постоянно слышат от значимых взрослых. — Она же еще совсем ребенок, — тут же как на амбразуру вступился за любимую младшую сестру Гедеон, но в его суровом голосе на этот раз не было привычной агрессии, только бесконечная вселенская усталость. — Она просто не понимает, не осознает еще, что говорит и делает, какие последствия могут быть у ее невинных казалось бы слов. — Гедеон, успокойся, ради бога, ее, Габриэллу, здесь вообще никто и не думает обвинять, — примирительно мягко как с больным сказал Люмьер, искренне удивляясь про себя такой бурной неожиданной реакции обычно невозмутимого друга. — Просто сама по себе ситуация, согласись, крайне неприятная, щекотливая, двусмысленная. И это, в конце концов, может всего лишь художественный вымысел, фантазия Готье, не более того. Кто знает, кто может точно знать, как там все обстояло на самом деле, в реальности, о которой мы читаем? После этих мудрых успокаивающих слов Гедеону и впрямь стало на удивление немного легче, словно камень с души свалился. Наверное, прав Люмьер, как всегда, по сути. Не стоит так остро, так болезненно реагировать на чужой, пусть и очень похожий на правду, вымысел. — Малышка Биби. — Скэриэл… — Как он, черт возьми, посмел ее так назвать?! — в голосе Гедеона моментально как взрыв прорезалась глухая животная угроза. Он даже резко привстал с глубокого кресла, подавшись всем корпусом вперед. — «Биби»? Какое он вообще, имеет моральное право к ней так фамильярно обращаться? Да я его, гада, собственными руками удавлю, просто убью на месте, без суда и следствия. Леону и Оливеру, сидевшим рядом, стало откровенно не по себе, по спинам пробежал неприятный холодный озноб. Очень до ужаса не хотелось, чтобы их хороший искренний друг Скэриал погиб вот так нелепо глупо от тяжелой руки разъяренного старшего брата своего лучшего друга. …радостно поприветствовал её, виртуозно сменив тему. – Это что у тебя? Новая игрушка? Покажи. Габриэлла мигом преобразилась. Она протянула Лоу большую игрушечную божью коровку. — Это из новой коллекции «Леди Баг». — Да она здоровенная! Кто тебе это подарил? — Скэр изобразил такой неподдельный восторг, словно всю жизнь был ярым поклонником супергероини. И все же, пусть и сквозь плотную непроницаемую пелену жгучей почти болезненной ревности, Гедеон не мог не заметить, не отметить про себя, как его обычно замкнутая после смерти мамы, сестра Габриэлла мгновенно на глазах расцветает, преображается в обществе этого неугомонного странного Лоу. Как с ее бледного напряженного личика бесследно исчезает привычная детская настороженность, как ярко радостно загораются ее глаза. — Скэриал, надо отдать ему должное, на удивление очень хорошо, легко находит общий язык с маленькими детьми, — задумчиво с ноткой уважения отметила наблюдательная Оливия. — Это довольно редкий ценный природный дар. — Не могу, абсолютно не могу с тобой не согласиться, — горячо поддержал ее Леон. — У него, у Скэриала, есть какая-то врожденная удивительная внутренняя легкость, непосредственность, которая магическим образом притягивает к себе и маленьких детей, и даже настороженных животных. — Я, пожалуй, тоже соглашусь, — задумчиво проговорил Люмьер, машинально потирая указательным пальцем гладко выбритый подбородок. — Думаю, что он, этот парень, умеет находить подход, умеет расположить к себе абсолютно любого человека, любого возраста и социального статуса. Очень, скажу я вам, полезный, ценный, а в некоторых ситуациях просто незаменимый навык. Даже слишком полезный, для какого-то там простого, никому не известного полукровки. Гедеон, чутко уловив, поняв прозрачный многозначительный намек Люмьера, снова нахмурился, сдвинул густые брови к переносице. Не может, просто не может быть обычный ребенок настолько продуманным , настолько чтобы действовать наперед, и быть при этом самым хорошим человеком . Значит, за этим что-то обязательно кроется, какой-то скрытый быть может опасный умысел. Значит, за этой маской всеобщего любимца, за этим природным обаянием обязательно что-то стоит. — Гедеон! Он утром приехал и сразу мне подарил. Ещё он привёз конфеты. — Подожди, Габи, получается, Гедеон не ночевал дома? — спросил я. Габи повернулась ко мне, улыбка сползла, лицо выражало обиду. — Похоже, Готье и впрямь от природы совершенно не умеет находить общий язык с маленькими детьми, — усмехнулся Оливер, качая головой. — Спросил что-то не то, не вовремя, не тем тоном — и всё, обида навеки, на всю оставшуюся жизнь. — Ох уж эта бедная бедная Габриэлла, — с сочувствием вздохнула Оливия. — Совсем не понимает ее собственный родной старший брат. Она же просто хотела искренне поделиться с ним своей маленькой детской радостью, похвастаться подарком, а он, бестактный, взял и перебил ее каким-то дурацким не относящимся к делу вопросом. Все присутствующие негромко, но дружно засмеялись, и даже суровый непроницаемый Гедеон не смог удержаться и позволил себе легкую почти незаметную мимолетную улыбку, озарившую его суровое красивое лицо. Да, я никогда не умел общаться с противоположным полом, в отличие от Скэриэла. Даже моя родная сестра предпочла бы его общество моему. —Неправда! — с неожиданной искренней горячностью возразила Оливия. — Готье прекрасно замечательно умеет общаться с девушками, с противоположным полом. Со мной, например, он общается просто великолепно, интересно, уважительно. Он на самом деле очень хороший, добрый, чуткий парень. Просто ему, для полного счастья, не хватает самую малость — капельки смелости, чуточку здоровой самоуверенности. А так — он очень внимательный, невероятно добрый, и его всегда, всегда интересно слушать, он умеет увлечь рассказом. — Тебя и Гедеона ночью не было дома, и я расскажу об этом папе. Гедеон от неожиданности расширил глаза, уставившись на обложку книги. Ни роскошная большая игрушка, ни вкуснейшие дорогие конфеты, которые он, Гедеон, лично подарил сестре утром, не помогли, не подкупили маленькую партизанку? Маленькая хрупкая шпионка не поддалась на щедрый богатый подкуп? Что ж, это, безусловно, радует, это вызывает уважение. Значит, сестренка, несмотря на юный возраст, держит высокую правильную планку, имеет свои твердые принципы и умеет, что важнее, хранить верность этим принципам, даже в столь нежном возрасте. — Биби, а обо мне ты не расскажешь, да? Мы с тобой еще прошлый сезон «Леди Баг» не досмотрели. — Скэр по-дружески положил ладонь на макушку Габриэллы. Я закатил глаза. Не то чтобы я был против «Леди Баг» или любого другого мультсериала, но в последний раз, когда Лоу ушёл к Габи смотреть мультфильмы, он пропал у неё на весь день. — На целый день, говорите? — изумился Гедеон, и в его голосе отчетливо явственно послышались нотки жгучей почти болезненной ревности. И как же это Гедеон, мог пропустить, не заметить такого вопиющего возмутительного факта? Как Сильвия, строгая и бдительная женщина, вообще посмела ему, постороннему, это позволить, и не доложить отцу? — А мы досмотрим, да? Когда? Я ничего про тебя не расскажу. Ты придёшь вечером ко мне? У меня есть конфеты, а Фанни обещала испечь пирог. Будем смотреть мультики. — А про тебя, заметь, дражайший Гедеон, твоя любимая родная сестра, ни слова не сказала, — ехидно с нескрываемым злорадством заметил Люмьер, обращаясь к другу. — Ну и какая, к черту, разница? — огрызнулся тот, но без особой злости, скорее для порядка. — Отец, в любом случае, рано или поздно, всё бы обязательно узнал. От той же Сильвии, от вездесущей охраны, от кого угодно из многочисленной цепкой прислуги. Габриэлле было только восемь лет, но она уже пыталась переманить к себе моего единственного друга. Оливер от души заливисто рассмеялся в голос, откидываясь на спинку кресла: — Он ревнует! Представляете, Готье, наш Готье, отчаянно по-настоящему ревнует своего единственного лучшего друга к собственной восьмилетней сестре-малышке! — Очень очень похоже на то, что ревнует, — согласился, улыбаясь, Леон. — Зато теперь, слава богу, у него есть еще и мы, — гордо с чувством глубокого удовлетворения добавила Оливия. — Так что пусть наш Готье больше не переживает, не расстраивается по пустякам. — Обязательно досмотрим. — Скэриэл лучезарно улыбнулся, затем приблизился к ней и прошептал, как будто они играли в шпионов: — А теперь расскажи, что было утром. Во сколько вернулся Гедеон? Гедеон, услышав это, угрожающе со скрежетом сжал зубы так, что этот неприятный леденящий душу звук отчетливо услышали абсолютно все, находившиеся в комнате. — А почему ты шепчешь? — тоже шёпотом спросила сестра. «Потому что он придурок», – пронеслось у меня в голове. — Или, что гораздо вероятнее, просто очень невероятно талантливый искусный манипулятор, — задумчиво с расстановкой прокомментировал Люмьер, мерно в такт своим словам покачивая ногой. Оливер в который уже раз за этот долгий вечер поймал себя на мысли, что решительно не понимает, откуда взялось, чем вызвано такое настороженное предвзятое отношение к Скэриалу со стороны, казалось бы, разумных взрослых людей. Чем он, этот открытый искренний парень, заслужил подобное недоверие, подобные подозрения? Да, он, безусловно, не идеален, не принадлежит к высшему кругу чистокровных, у него, мягко говоря, своеобразный экстравагантный стиль в одежде. Но он, в отличие от многих, умеет по-настоящему слушать, искренне сопереживать, бескорыстно помогать, совершенно не требуя ничего взамен, не ожидая никакой выгоды. — К чему, объясните мне, такое предвзятое несправедливое отношение к нему? — вырвалось у Оливера вслух, гораздо громче, чем он сам планировал, чем хотел. Он тут же спохватившись виновато отвернулся к темному окну, прекрасно понимая, что сболтнул как всегда лишнее, и теперь поздно бесполезно прятать голову в песок. — Скоро в скором времени вы и сами всё поймете, — загадочно ответил Люмьер, не сводя своего пронзительного изучающего взгляда с зардевшегося Оливера. — Сейчас, поверьте моему опыту, объяснять что-либо подробно — абсолютно бесполезно, пустая трата времени и слов. Вы еще слишком молоды, наивны, не понимаете всех сложных запутанных жизненных схем. — Почему ты, Уолдин, вечно говоришь какими-то дурацкими никчемными загадками? — со злостью с плохо скрываемым раздражением огрызнулся Оскар. — Объясни, если такой умный, по-человечески нормально доступно. А то сидишь тут, развалился в кресле, корчишь из себя великого оракула, пророка. — Кого, прости, оракулом назвал, умник, даже если этой простой элементарной вещи понять, увы, не в состоянии? — парировал Люмьер, сверкнув в полумраке злыми колючими глазами. — Закройте рты оба, — устало, но с прежней неослабевающей властностью в голосе отрезал Гедеон. — Потом когда-нибудь на досуге будете спокойно считать, выяснять, кто из вас двоих больший законченный идиот. Младшие — встревоженный Оливер, задумчивая Оливия и напряженный Леон — быстро молча переглянулись между собой, в очередной раз остро до дрожи почувствовав себя инопланетянами, случайно заброшенными в одну комнату с этими странными вечно выясняющими между собой непонятные запутанные отношения взрослыми. — Потому что ты наша шпионка и должна доложить секретную информацию, – продолжил Скэриэл и подозрительно осмотрелся по сторонам, как будто мифические враги могли быть в моей комнате. — Как же он, черт возьми, виртуозно талантливо подыгрывает ребенку! — искренне от всей души восхитился Оливер, мгновенно забыв о недавнем неприятном напряжении. — Надо было, обязательно надо было его, Скэриала, на наш прошлый театральный проект приглашать, на главную роль. Он бы там, уверен, лучше всех профессиональнее всех сыграл. — Полностью на все сто процентов с тобой согласен, — робко, но твердо поддержал его Леон. — В природном врожденном артистизме Скэриалу Лоу, бесспорно, не откажешь, это его талант, его стихия, но Леон ему ничуть не уступает. В своем артистизме он был уверен даже на 101 процент. Но, к моему большому удивлению, Габи с энтузиазмом влилась в игру. — Он приехал рано утром, я ещё спала. А потом я проснулась, меня разбудила миссис Нар. Я собиралась на занятия. – Габриэлла отвлеклась и вернулась к обычному голосу. – Миссис Нар купила мне новые пуанты, хотите покажу? Гедеон молча про себя твердо решил, что обязательно при первой же удобной возможности проведет с любимой, но слишком доверчивой сестрой Габриэллой серьезную обстоятельную воспитательную беседу на тему: какую именно, какого рода информацию можно и нужно разглашать посторонним чужим людям, а какую — категорически нельзя, ни под каким видом. Раздавать, раскидываться направо и налево семейными секретами, даже самыми незначительными на первый взгляд — недопустимо, преступно, даже восьмилетней наивной девочке. — Покажешь попозже. Когда Гедеон ушёл? – Лоу продолжил искусный допрос. — Он был очень злой утром. Ругался всё время с кем-то по телефону. Потом уехал куда-то. Его долго не было. Мы чуть не опоздали, потому что, когда я садилась в машину, Кевин прибежал и сказал Сильвии, что ты звонил. А Сильвия позвонила брату. А где Гедеон? Ты его видел? – Габи обратилась ко мне. — Повезло, просто невероятно повезло, что Кевин вовремя доложил Сильвии, а Сильвия, в свою очередь, незамедлительно доложила тебе, — заметил Люмьер, обращаясь к Гедеону. — Иначе бы ты наверняка рвал и метал, метал гром и молнии, не зная, не понимая, что, собственно, происходит в твоем собственном доме. — Я, между прочим, и так, внутри себя, рвал и метал, — с кривой невеселой усмешкой признался Гедеон, но в этой усмешке не было и тени привычной злости, одна лишь горькая ирония. Он меня привёз домой. — Откуда? Где ты был? — У Скэриэла дома ночевал. — У тебя дома? – казалось, Габи удивилась тому факту, что Лоу вообще есть где жить. Возможно, она считала, что Скэриэл тайно поселился у нас, как какая-нибудь несчастная заблудившаяся собачка, которую мы прячем по комнатам от старших. Оливер заливисто от души расхохотался, и вся комната, включая даже хмурого Гедеона, невольно подхватила этот заразительный искренний смех. — Как же я, как же я обожаю эту неподражаемую тонкую иронию Готье! — сквозь душивший его смех, вытирая выступившие на глазах слезы, проговорил Оливер. — «Заблудившаяся несчастная собачка»! Это же просто, в самое сердце! — Почти, так оно и есть на самом деле, — улыбнулся наконец и Гедеон, и это его редкое мимолетное признание было, пожалуй, самым страшным и одновременно самым забавным, что он мог сказать в данной ситуации. — Приблудился, к нашему дому, прибился как бездомный щенок, и теперь ничем, никакими силами не выгонишь, не отвадишь. — Ага, хочешь ко мне в гости? — Нет, не хочет! — тут же в ту же секунду посерьезнел Гедеон, и его лицо снова приняло привычное суровое выражение. — И только посмеет, Лоу, только попробует втянуть его маленькую сестру в свои сомнительные рискованные авантюры! Он его, лично собственными руками с дерьмом смешает, в порошок сотрет. За высоким зашторенным окном неожиданно послышался отчетливый звук подъезжающей машины, шуршание гравия под колесами. Гедеон, повинуясь мгновенному отработанному рефлексу, бесшумно по-кошачьи вскочил с кресла, в два шага подошел к окну и, осторожно отодвинув тяжелую бархатную штору, вгляделся в непроглядную темень сада. — Это Готье, собственной персоной, — констатировал он, не оборачиваясь, напряженно всматриваясь в темноту. — Не знаю, как именно вы будете отсюда выбираться. — Какой же ты, однако, негостеприимный, злой хозяин, — усмехнулся Люмьер, неторопливо с ленцой поднимаясь с уютного кресла и с наслаждением потягиваясь как солидный сытый кот, только что покинувший теплое местечко у камина. — Друзьям своим, можно сказать, кровным, помочь, выручить из деликатной ситуации не хочешь? А еще, заметь, другом называешься, товарищем. — Можете, если хотите, попробовать эвакуироваться через окно, — огрызнулся в ответ Гедеон, но в его усталом голосе не было и намека на настоящую злость, скорее привычная усталая ирония. — Второй этаж, между прочим, не так уж и высоко, спуститься вполне реально. Вон там, прямо под окнами, видите, роскошная клумба с пионами, она, надеюсь, значительно смягчит твое неизбежное падение. — Серьёзно? Правда, что ли, можно? — глаза Оливера мгновенно хищно загорелись азартным мальчишеским огоньком. Он даже приподнялся с кресла, на полусогнутых, прикидывая на глаз высоту, расстояние до спасительной клумбы. — Нет, Оливер, даже не думай, — твердо непререкаемым тоном старшего остановил его Гедеон, властным жестом приказывая сесть на место. — Никаких окон, никакой самодеятельности. Вы все как приличные благовоспитанные люди спуститесь по парадной лестнице и выйдете через главный вход. Я лично задержу Готье на несколько минут, о чем-нибудь отвлеку, поговорю с ним. Этого времени, надеюсь, вам будет вполне достаточно, чтобы незаметно ретироваться. Оливер, разочарованно вздохнув, слегка поник, расстроенный тем, что не удастся совершить хоть какое-то маленькое, пусть и глупое, но приключение, но вынужден был согласиться с разумным логичным доводом. — Ладно, с этим важным организационным вопросом, кажется, разобрались, — подал наконец голос Оскар, который все это долгое время сидел молча как статуя, напряженно переваривая, осмысливая все только что прочитанное и услышанное из книги. — Но давайте, бога ради, уже дочитаем эту бесконечную злосчастную главу до конца, а? А то я так, грызя себя, и буду до самой следующей субботы, до новой встречи, мучительно гадать, чем же там, в конце концов, вся эта нервотрепка закончилась. — Вот это, Оскар, пожалуй, единственное дельное разумное предложение за весь сегодняшний вечер, — одобрительно с облегчением кивнул Люмьер. — Целиком и полностью поддерживаю. Закрываем, наконец, этот затянувшийся гештальт и расходимся по домам. Оливер со вздохом схватил снова книгу. — Скэр, ты шутишь, да? Если Гедеон узнает, он с нас шкуру сдерёт, – прошипел я ему на ухо. — Абсолютно стопроцентно верно подмечено, — с чувством глубокого удовлетворения подтвердил Гедеон, довольно по-хозяйски кивая. — Только шкуру, это я обещаю, сдеру я лично собственноручно, исключительно с этого наглого полукровки. А с Готье, у меня потом будет отдельный особый доверительный разговор по душам, без свидетелей. — Но он же ничего не узнает, верно, Биби? – спросил Скэриэл, и та закивала, как китайский болванчик. — Они, эти двое, что, серьезно, реально так думают? — начал потихоньку, но верно закипать Гедеон, и голос его с каждой секундой наливался глухой опасной угрозой. — Сговариваются у меня за спиной. И Габриэлла, моя родная сестра, туда же, в их шайку заговорщиков? В гостиной после этих слов воцарилась звенящая абсолютная гробовая тишина. Никто из присутствующих не решался нарушить ее, не знал, что именно сказать, чтобы не разозлить Гедеона еще больше, чтобы случайно не спровоцировать новый, еще более опасный взрыв эмоций. Позже я попросил Сильвию принести обед в мою комнату. Конечно, ей это не понравилось. Она вскользь пожурила меня за манеры, но я промолчал. Когда Кэтрин и Фанни не было на кухне – они отправились прогуляться и купить продукты к ужину, Фанни планировала приготовить обещанный яблочный пирог по секретному рецепту своей бабушки, – я взял ещё одну порцию для Скэриэла. Мы сидели за моим письменным столом и ели куриные ножки, держа их руками, чего уж я точно не мог себе позволить в обществе отца и брата. Скэриэл, не стесняясь, облизывал масленые пальцы. Леон смотрел на раскрытую книгу со странным щемящим давно забытым чувством. Он слишком хорошо на собственном горьком опыте знал, до какой степени невыносимо тяжело постоянно двадцать четыре часа в сутки «держать лицо», быть безупречным идеальным во всем, соответствовать завышенным нереальным ожиданиям семьи и общества. Со Скэриалом, с этим странным неформальным парнем, Готье, наконец, мог позволить себе быть самим собой — несовершенным, живым, спонтанным, по-настоящему счастливым. Это дорогого стоило. — Держать лицо, быть всегда на высоте — это адски невыносимо сложно, — тихо, словно делясь сокровенным, проговорил Леон. — Я по себе, к сожалению, слишком хорошо это знаю. А со Скэриалом Готье, я уверен, чувствует себя комфортнее, уютнее, чем с тысячами других скучных чопорных чистокровных вместе взятых. Гедеон слушал это негромкое проникновенное признание со странными противоречивыми раздирающими душу чувствами. Он прекрасно кристально ясно осознавал, что если бы Готье, не дай бог, позволил себе вести себя так же в обществе их строгого требовательного отца, Уильяма Хитклифа, или на каком-нибудь официальном многолюдном приеме, разразился бы грандиозный чудовищный скандал, последствия которого трудно было бы даже представить. Но здесь, в своей собственной комнате, в обществе близкого понимающего друга... Может, действительно, стоит, наконец, немного пересмотреть свое отношение к младшему брату, стать чуть проще, чуть снисходительнее, чуть ближе? На нём была та самая футболка с мультяшным единорогом, которую я носил утром. Вместо спортивных штанов – узкие армейские брюки. Из тяжёлых чёрных ботинок выглядывали непарные носки: один был чёрный в полоску, второй синий. Скэриэл редко надевал носки, больше любил носить обувь на босу ногу. — Да, это, бесспорно, классический неповторимый стиль Скэриала, его визитная карточка, — улыбнулся Леон. — Стиль, я бы сказал, «творческий богемный бомж», но с явной вызывающей претензией на исключительность. — Стоп-стоп-стоп, минуточку, — Оливер вдруг резко замер, перечитывая одни и те же строчки по несколько раз, словно не веря собственным глазам. — Скэриал, Он что, серьезно, не постирал футболку после того, как ее носил Готье? Он просто взял и надел ее на себя, свежую? Ту самую, которую Готье, носил всего лишь несколько часов назад, тем утром? В комнате после этого неожиданного простого вопроса повисла напряженная многозначительная пауза. Оливер, спохватившись, поспешно прикрыл рот ладонью, сдерживая готовый вырваться наружу слишком радостный почти восторженный неприличный писк. Гедеон, сидевший до этого относительно спокойно, резко как ужаленный вскочил с кресла с такой силой, что оно едва не опрокинулось навзничь. Он в два сокрушительных шага пересек разделявшее их расстояние, буквально выхватил злополучную книгу из ослабевших рук остолбеневшего Оливера и жадно лихорадочно пробежал глазами по указанному тексту. Его красивое точеное лицо медленно, но неуклонно каменело, превращаясь в зловещую непроницаемую маску. — Что за... — процедил он сквозь крепко стиснутые зубы, едва сдерживая рвущуюся наружу ярость. — Может, это, по их мнению, считается абсолютно нормальным для близких друзей? — Он сам себе задал этот риторический вопрос, но вразумительного ответа, увы, не нашел. — Хотя нет, к черту, какая к бесу норма? Зачем ему этому Лоу, понадобилось надевать чужую только что снятую футболку? Вернув книгу обратно онемевшему Оливеру, Гедеон, пошатываясь, вернулся на свое место и тяжело грузно рухнул в кресло, изо всех сил стараясь сохранить хотя бы внешнее видимое спокойствие, хотя внутри у него буквально все кипело и бурлило от негодования. Надо было, еще тогда в тот самый момент, когда он впервые увидел эту злосчастную футболку на брате, собственноручно сжечь ее в камине, не задумываясь. Люмьер, наблюдавший за всей этой бурной сценой со стороны, лишь довольно понимающе ухмыльнулся своим каким-то потаенным мыслям, но комментировать вслух, к счастью, не стал, благоразумно промолчал. Оскар же вообще, кажется, не понял, не уловил причины столь бурной неадекватной реакции окружающих: ну подумаешь, надел чужую старую футболку, велика ли беда? Люди, в конце концов, часто запросто носят вещи своих лучших друзей, и ничего страшного в этом нет, сплошная бытовуха. В чем, собственно, проблема-то? Оливер, все еще находясь под впечатлением от пережитого шока, быстро многозначительно обменялся полными скрытого смысла взглядами с Оливией и Леоном. Похоже, судя по их лицам, не у него одного, Оливера, возникли к этой, казалось бы, незначительной бытовой ситуации серьезные глубокие вопросы. Дождь давно закончился, и на улице вовсю светило яркое солнце. — Значит, Гедеон тебя с утра везде искал. – Скэр вернулся из ванной и уселся на ковре, прислонившись к моей кровати. Он взял книгу, которую я ему советовал ещё на прошлой неделе – роман Тургенева «Отцы и дети». — Не напоминай… – Я сел за уроки. – Боюсь представить, что будет, когда он вернётся. Останешься сегодня у меня? — Русская задушевная классика, — одобрительно с уважением кивнул Люмьер, знаток литературы. — Тургенев, «Отцы и дети». Неплохо. Леон, повинуясь внезапному острому порыву, быстро наклонился к самому уху внимательно слушавшей Оливии и заговорщицки едва слышно прошептал: — Что-то мне подсказывает, что оставаться сегодня на ночь в этом напряженном доме, Скэриалу, не стоит. Чует мое сердце, что-то фатальное должно будет произойти. Оливия, соглашаясь, быстро согласно закивала в ответ и тоже едва слышно одними губами прошептала: — Согласна с тобой. Я физически чувствую, как с каждой минутой, с каждой прочитанной строчкой напряжение в воздухе растет, сгущается, как перед грозой. — Чтобы побыть твоей жилеткой для нытья, когда получишь от брата? Да не вопрос. — Что это за чушь, за хрень собачья? — искренне от души возмутился Гедеон. — Я, за всю свою сознательную жизнь практически никогда, ни разу не ругал Готье, не бил. Гедеон вообще с ним, с братом, очень мало, редко разговаривал, но уж точно никогда не ругал, не унижал! — Это потому что ты с ним, практически вообще не разговариваешь, — не упустил конечно драгоценной возможности Люмьер, решив, видимо, сегодня сыграть в опасную смертельную игру — в русскую смертельную рулетку с Гедеоном. Лицо Гедеона в одно мгновение как по мановению волшебной палочки исказилось, перекосилось от едва сдерживаемой слепой ярости. На его раскрытой ладони мгновенно из ниоткуда начал собираться пульсировать черный маслянистый зловещий сгусток темной опасной материи. — Ты, Уолдин, видно, совсем окончательно страх потерял, да? Люмьер, опытным наметанным глазом оценив ситуацию, мгновенно молниеносно понял, что дело принимает дрянной опасный оборот, и в смертельную русскую рулетку сегодня лучше было бы, однозначно, не играть, когда на кону стоит собственная драгоценная жизнь. Он быстро как кошка вскочил с кресла, одновременно с Гедеоном, и решил действовать не самым благородным джентльменским, но зато самым эффективным проверенным способом. Преодолев разделявшее их расстояние за какую-то долю секунды, Люмьер мертвой хваткой перехватил опасную заряженную темной материей руку Гедеона, одним точным профессиональным движением выбивая концентрацию, и, ловко перенеся центр тяжести, опрокинул обескураженного друга на ковер, жестко прижав его к полу, на обе лопатки. Гедеон, распластанный на полу, снизу вверх смотрел на тяжело дышавшего нависавшего над ним Люмьера с неподдельным почти детским наивным изумлением в широко раскрытых глазах. Он совершенно никак не ожидал, что в этой критической опасной ситуации Люмьер снова в который уже раз сможет его так легко профессионально обездвижить. Люмьер, тяжело прерывисто дыша после неожиданной резкой вспышки адреналина, вдруг громко от души расхохотался, глядя прямо в изумленное растерянное лицо своего лучшего друга. — Снова, значит, победа за мной? — спросил он сквозь все усиливающийся душащий его смех. — Слезь с меня, медведь, кабан бешеный, немедленно, — прошипел снизу Гедеон, отчаянно, но безуспешно пытаясь вырваться из железного мертвого захвата. Хватка у Люмьера, надо признать, была профессиональная, намертво. Люмьер, удовлетворенно усмехнувшись своей маленькой, но такой сладкой победе, все же с сожалением ослабил хватку и, наконец, отпустил поверженного противника. Гедеон, тяжело поднявшись на ноги и отряхивая дорогой мнущийся костюм, беззлобно, но весьма ощутимо для порядка ударил все еще ухмылявшегося Люмьера увесистым кулаком прямо в солнечное сплетение — заслужил. Люмьер, охнув, согнулся пополам, судорожно со свистом ловя раскрытым ртом воздух. Люмьер заметив странные взгляды остальных в комнате, реши брать ситуацию в свои руки. — Не обращайте, пожалуйста, на нас никакого внимания, — прохрипел он с трудом выпрямляясь и растирая ушибленное ноющее место. — Это у нас спонтанная чистая импровизация. Мы так всегда, с детства, общаемся. Оскар, наблюдавший за всей этой сценой со стороны, смотрел на Люмьера с таким сложным смешанным выражением на лице, будто видел перед собой главную роковую непростительную ошибку самой природы. И почему, скажите на милость, этот наглый невыносимый Уолдин позволяет себе такое, абсолютно непозволительное поведение по отношению к самому Гедеону Хитклифу? И почему, самое главное, именно он, этот выскочка, а не я? Ребята — ошарашенный Оливер, застывшая Оливия и напряженный Леон — благоразумно единодушно решили никак, никакими словами не комментировать только что увиденное, сделав вид, что это — самая обычная рядовая неотъемлемая часть их сегодняшнего странного непредсказуемого вечера. Так пронеслось несколько часов. Скэриэл читал Тургенева, периодически меняя позы и положение тела. Вот он улёгся на ковре, затем снова сел, переместился на мою кровать, предусмотрительно скинув ботинки. Я слышал, как Скэриэл менял локации и переворачивал страницы у меня за спиной. Когда я закончил с геометрией, на часах было уже семь часов вечера. С облегчением отложив тетрадь, я потянулся, разминая затёкшие мышцы. — Хотя бы… — начал было отдышавшись Люмьер. — Замолчи, — машинально по привычке ответил Гедеон, но в его голосе не было и тени недавней злости, одна лишь привычная усталая ворчливость. — Не хочешь переку… – повернувшись, проговорил я и осёкся. Скэриэл спал на моей кровати, обнимая свёрнутое одеяло. Рядом на подушке покоилась книга. Вместо закладки он подложил мою линейку. — До чего же трогательно, — невольно выдохнула Оливия с усмешкой, ярко красочно представив себе эту уютную умиротворяющую картину: беззаботный Скэриал, в виде пушистого кота, уютно свернувшийся калачиком на чужой постели, мирно беззаботно посапывающий в нежных объятиях чужого мягкого одеяла. —Мило. Все присутствующие как по команде с легким недоумением уставились на нее. — Скэриал Лоу, по-твоему, — милый? — осторожно с легкой скептической усмешкой уточнил Оскар. — Нет-нет, что вы! — отчаянно испуганно замахала руками Оливия, мгновенно осознав, как двусмысленно глупо прозвучали ее неосторожные слова. — Это я так, мысли вслух, случайно вырвалось. Не берите в голову, забудьте! Я достал с верхней полки шкафа ещё одно одеяло и укрыл спящего. — Готье, очень заботливый, чуткий молодой человек, это прекрасная черта, — подал наконец голос Оскар, невольно горько вспоминая, как ему самому в его нелегкой одинокой жизни часто до боли не хватало такой же тихой незаметной бескорыстной заботы. — То есть именно то, чего тебе самому, Оскар, отчаянно жизненно не хватает, не так ли? — не преминул конечно в очередной раз съязвить Люмьер, быстро удивительно быстро оправившийся от чувствительного удара. — Хватит, прекратите оба, — прикрикнул на них Гедеон, решительно пресекая очередную потенциально опасную перепалку на самом корню, не давая ей разгореться. С улицы раздался шум мотора. Я подскочил к окну, но не стал открыто выглядывать, а вместо этого спрятался за плотными шторами. Из такси вышел Гедеон и направился к дому. Он поднял голову и посмотрел в мою сторону. Это все, это все из-за меня, из-за меня одного он так смертельно по-настоящему боится, с бесконечной всепоглощающей горечью подумал Оскар, и в его мыслях отчетливо явственно слышалась неподдельная жгучая боль. Если бы, если бы не я тогда, не мое идиотское непростительное поведение, ничего бы этого кошмара, этого ужаса не было и в помине. Готье, бедный Готье, не сидел бы сейчас как на иголках в своей комнате, дрожа от каждого шороха, до смерти боясь собственного брата. Я отскочил от окна, надеясь, что он меня не заметил. Выглядел он устало, я бы даже сказал, измученно. Волосы завились от влаги, и теперь он походил на поэта Перси Биш Шелли. Полы его плаща развевались при ходьбе. Шёл он стремительно. Я с ужасом представил, что это он так несётся ко мне. — Замучили тебя там, в этом участке, — с сочувствием покачал головой Люмьер, внимательно изучающе разглядывая своего друга Гедеона. — Не каждый же день, согласись, выпадает счастливый случай увидеть такого Гедеона Хитклифа — уставшего, почти разбитого, с мокрыми растрепанными волосами, похожего на какого-то там, прости господи, романтического поэта. — Самая обычная рутинная стандартная процедура, — пожал плечами Гедеон, не привыкший, не обученный жаловаться на неизбежные тяжелые последствия своих же собственных, пусть и необдуманных, поступков. — Посидел немного в участке, обстоятельно по-деловому объяснил ситуацию, подписал кое-какие скучные бумаги. Ничего в сущности особенного, экстраординарного. Оливер, набравшись смелости, едва слышно одними губами прошептал себе под нос, втайне надеясь, что его тихий шепот никто, кроме него самого, не расслышит: — Надеюсь что Гедеон не к Готье сейчас так стремительно и угрожающе направляется. Гедеон, обладавший, как выяснилось, отличным кошачьим слухом, краем уха все же уловил эти тихие слова. Он на мгновение нахмурился, сдвинул густые брови, но все же подумав решил ответить. — Я, если тебе интересно, поднимался тогда только к себе, в свою собственную комнату. А встретились мы лишь за ужином. Оливер, поймав на себе этот тяжелый пронзительный взгляд, вздрогнул всем телом, как от удара током. Боже правый, что теперь, после таких неосторожных глупых слов, подумает о нем, о его отношении Гедеон Хитклиф? К величайшему облегчению, Гедеон не появился у меня спустя минуту и даже спустя полчаса. Я всё это время сидел как на иголках, пытался отвлечь себя книгой с картинами Яна ван Гойена, но его мрачные творения ещё больше ввергали в ужас. — Ян ван Гойен, надо же, — задумчиво протянул Леон, знаток живописи. — Определенно, согласитесь, не самый удачный, не самый лучший выбор произведения искусства для успокоения нервов. Сплошной унылый мрак и безысходная вселенская тоска. — Совершенно верно, — горячо с чувством поддержала его Оливия. — Взяла бы, на его месте, для души, лучше тихого умиротворяющего Моне с его бесконечными прекрасными кувшинками. Или на худой конец Марка Ротко — там, по крайней мере, глубоким насыщенным цветом можно успокоиться, медитировать. — А можно было, в конце концов, просто взять и перечитать любимого Ван Гога, — неожиданно для всех подключился к этой неожиданной интеллектуальной дискуссии и сам Гедеон. — Его знаменитые всемирно известные «Подсолнухи», например, действуют на меня, лично на меня, невероятно умиротворяюще, если такое возможно. Все присутствующие на мгновение как по команде замолчали, напряженно молча переваривая в своих головах тот невероятный шокирующий факт, что суровый неприступный Гедеон Хитклиф вообще, оказывается, имеет свое собственное, причем вполне определенное, мнение о высокой живописи. Оливер, убедившись, что неожиданная странная дискуссия, слава богу, благополучно завершилась, с огромным облегчением вздохнул и снова с удвоенной энергией вернулся к прерванному, так и не законченному чтению. Я вздрагивал от каждого шороха и всякий раз, когда кто-то проходил мимо моей комнаты, хотел вскочить и разбудить Скэриэла. В отличие от меня тот мирно посапывал в обнимку с моим одеялом. Гедеон сидел в своем кресле, неестественно выпрямившись, напряженный как натянутая тетива лука, и с каждым прочитанным словом чувствовал, как внутри него в самой глубине души разрастается ширится непривычное тяжелое гнетущее чувство острой жгучей вины. До какого, жалкого и плачевного состояния он довел собственными, пусть и необдуманными, действиями Готье? До какого морального душевного истощения? И как он, Гедеон, после всего этого, после прочитанного, смеет, имеет хоть малейшее право называть себя старшим братом? Что же теперь, ради всего святого, делать? Как срочно немедленно исправлять эту чудовищную нетерпимую ситуацию? Пойти, наконец, наперекор собственным годами выстраданным принципам? Сломать, разрушить до основания те самые неприступные высокие стены, которые он сам же, своими собственными руками, воздвигал между собой и братом долгие долгие годы? Люмьер, зорко внимательно наблюдавший за другом со стороны, заметил эти молчаливые мучительные признаки самобичевания. Он тихо почти незаметно наклонился к самому уху Гедеона и едва слышно одними губами прошептал: — Гедеон, очнись. Сейчас абсолютно не время и не место заниматься этой бесполезной разрушительной рефлексией. Потом, когда все закончится, на досуге, сможешь спокойно себя казнить сколько душе угодно. А сейчас, попрошу тебя, просто слушай дальше, не отвлекайся. Гедеон зло исподлобья зыркнул на него тяжелым недовольным взглядом, но, к его собственному удивлению, послушался, заставил себя отогнать гнетущие тяжелые мысли. Люмьер прав, хоть и невыносим порой до зубного скрежета. Сейчас самокопание, бесконечные «а что, если бы» действительно ни к чему, кроме пустой траты нервов, не приведут. Между тем почти наступило восемь часов вечера. Вся наша семья всегда собиралась на ужин в большой столовой. Мама ввела эту традицию ещё в нашем детстве, и мы должны были принарядиться, словно на званый ужин с гостями. Я достал из шкафа чёрную рубашку и в тон ей брюки. Придётся сидеть с Гедеоном за одним столом, так что я заранее готовился к своим похоронам. — Какие еще похороны? — простонал Гедеон, устало обреченно закрывая глаза ладонью, словно пытаясь отгородиться от реальности. — Ну что за драматизм, зачем так накручивать себя? — Одежда, между прочим, выбрана правильно, полностью соответствующая случаю, — с непроницаемым серьезным лицом оценил Люмьер, и в его голосе не было ни тени привычного сарказма, только спокойная деловая констатация факта. — Черный цвет, как известно, — это классика жанра, идеальный вариант для похорон. — Заткнись, Люмьер, просто заткнись, — устало без тени злости почти жалобно попросил Гедеон. — Но почему? Я же, по-моему, объективно реально оцениваю сложившуюся ситуацию, без всяких там эмоций, — не унимался как всегда неугомонный Люмьер. — Я тебе, кажется, только что, вполне ясно и внятно, языком сказал: заткнись, — Гедеон говорил максимально усталым вымотанным за вечер голосом, в котором, однако, все еще чувствовалась привычная неистребимая властность. — Так точно, сэр, понял, принял к сведению, — Люмьер, не переставая внутренне улыбаться, картинно по-военному отсалютовал рукой, но довольная хитрая улыбка так и не сходила с его выразительного живого лица. Спустившись к столу, я отметил, что в центре на месте отца сидел брат. — Да начнутся же, наконец, долгожданные Голодные игры! — торжественно с пафосом настоящего глашатая объявил Люмьер, воздевая руку к потолку. — Да пребудет со всеми нами, и особенно с Готье, великая и небывалая удача, — поддержал его игру, улыбаясь, Леон, и они с Люмьером быстро понимающе обменялись быстрыми многозначительными взглядами. Гедеон смотрел на этих двоих, на их дурацкую неуместную, как он считал, перепалку, с таким тяжелым уничтожающим выражением на красивом точеном лице, будто находился в одной комнате не с нормальными разумными людьми, а с назойливыми противными жужжащими насекомыми, от которых нет никакого спасения. Он выглядел посвежевшим и был одет в новую дизайнерскую сорочку. Я абсолютно не интересовался модой, предпочитая стиль Скэриэла: бездомный в секонд-хенде. Сильвия занималась моим гардеробом, поэтому я просто носил то, что было куплено и находилось в моём шкафу. Леон, слушая это, глубоко задумался о своем. Готье, на самом деле, всегда при любых обстоятельствах был одет очень даже со вкусом, со скрытой дорогой элегантностью, несмотря на его собственную самоироничную оценку. И стиль Скэриала, этот безалаберный творческий беспорядок, ему, Леону, на самом деле искренне нравился, импонировал своей свободой и непосредственностью. Жаль только, что ему самому, Леону, с его положением и происхождением, никогда ни за что не позволят одеваться так же свободно и небрежно — статус, мать его, обязывает, не позволяет. Оливер, воспользовавшись короткой паузой в чтении, мельком быстро оценивающе взглянул на Гедеона. Тот, надо признать, выглядел точно так же безупречно идеально, как и было только что описано в книге — идеальная гордая осанка, дорогая безукоризненного покроя одежда, безупречные отточенные веками манеры аристократа. Только сейчас, вблизи, при тусклом уютном свете камина, он казался чуточку уставшим, вымотанным долгим напряженным вечером, но это нисколько, ни на йоту не умаляло его эффектной запоминающейся почти кинематографичной внешности. Люмьер, словно почувствовав, уловив этот мимолетный оценивающий взгляд Оливера, брошенный на Гедеона, едва заметно понимающе ухмыльнулся, покосившись в сторону смутившегося парня. Оливер, поймав этот насмешливый всезнающий взгляд, густо до корней волос покраснел и с удвоенным рвением с головой уткнулся обратно в раскрытую книгу, делая вид, что ничего, абсолютно ничего не произошло. Гедеон предпочитал классический стиль на официальных мероприятиях, но больше любил щеголять, выглядя как денди. Это всегда удивляло меня в брате. Его лицо ничего не выражало, он был холоден, молчалив, хотя все отмечали его изысканные манеры. Он любил жилеты, перчатки, галстуки, бабочки, пиджаки, плащи, рубашки и сорочки разных фасонов и расцветок. Гедеону, вопреки обыкновению, было по-настоящему глубоко приятно читать и слушать это подробное внимательное описание. Не когда его, Гедеона, в очередной раз описывали как бездушного монстра, хладнокровную расчетливую машину, а когда о нем говорили и писали как о живом сложном человеке, как о брате — со всеми его, пусть и необычными странными, но такими человеческими пристрастиями и маленькими невинными слабостями. — Модник, каких поискать, с самой большой буквы «М», — искренне с неподдельной теплой улыбкой без тени привычной дежурной насмешки произнес Люмьер. Его безупречный внешний вид всегда притягивал внимание, но стоило любопытным юношам и кокетливым девицам с ним заговорить, как он сразу отталкивал всех колкими замечаниями. — Ха-ха-ха, — заливисто от души расхохотался Люмьер, откидываясь на мягкую спинку глубокого кресла и запрокидывая голову. — Ты, Гедеон, как был, так и остался, абсолютно не меняешься! Что в глубоком счастливом детстве, что сейчас, в зрелом осознанном возрасте. Ты, помнится, очаровывал буквально всех, одним своим появлением, одним взглядом, кто тебя хоть раз в жизни видел. А потом в следующую же секунду одним единственным метким колким словечком разрушал все это волшебное очарование до основания в пух и прах. Даже меня, грешного, когда-то в юности точно так же ловко отшил, отбрил. Помню, как сейчас, подошел я к тебе тогда на одном шумном многолюдном приеме, такой весь из себя при параде, улыбаюсь во все тридцать два зуба, комплимент изысканный хотел сказать, а ты мне, даже не глядя, бросаешь: «Отойдите, молодой человек, вы мне, понимаете ли, свет загораживаете». И все, я, можно сказать, уничтожен, морально растоптан, раздавлен на месте. Оскар, слушая этот забавный, но поучительный рассказ, тоже невольно заерзал в кресле, ему тоже отчаянно захотелось добавить что-то свое, поделиться каким-нибудь похожим воспоминанием из своей дружбы с Гедеоном. Но по здравом размышлении он вовремя прикусил язык, решив, что сейчас, в данной конкретной обстановке, это будет абсолютно неуместно, бестактно. Вдруг Гедеону, не дай бог, станет от его откровений неловко или неприятно? Он предпочел тактично благоразумно промолчать, сделав вид, что внимательно изучает замысловатый узор на дорогом восточном ковре под ногами. — Нашел, Люмьер, что вспомнить, — проворчал для порядка Гедеон, пряча довольную почти счастливую улыбку в уголках губ, но в его глубоком бархатистом голосе не было и тени привычной показной злости. — А как же, — довольно с чувством глубокого удовлетворения усмехнулся Люмьер. — Такие яркие поучительные моменты, не забываются, остаются в памяти навсегда, на всю жизнь. Габриэлла сидела в пышном голубом платье. По всей видимости, оно тоже было новым, потому что она никак не могла на себя наглядеться. Сидела она рядом с братом и рассказывала ему о своих подругах из балетной школы. Я уселся на противоположной от Гедеона стороне, не потому что горел желанием видеть его лицо во время ужина, а потому что это место уже накрыли для меня. — Удобно, все сложилось, — оценила ситуацию практичная Оливия, но про себя в глубине души подумала, что опытная много повидавшая прислуга, Сильвия и ее помощницы, наверняка, уже давно прекрасно осведомлены о сложных натянутых непростых отношениях между двумя братьями Хитклифами и специально намеренно накрыли для Готье место подальше, в самом дальнем углу стола, подальше от сурового старшего брата. — Зато маленькая очаровательная Габриэлла, как всегда, беззаботно сияет, светится от счастья — нежно с искренней теплой улыбкой проговорил Леон. Прислуга ела отдельно, и потому широкий дубовый стол выглядел особенно пустым с тремя наборами посуды. Оливер, слушая это, снова глубоко философски задумался. Будь он, Оливер, на месте этой самой прислуги, на месте этих безмолвных незаметных людей в сером, он бы тоже, наверное, ни за какие коврижки не захотел бы садиться обедать за один огромный дубовый стол с этими надменными вечно недовольными чистокровными господами, щас он говорил не про Хитклифов, а вообщем. По своему собственному, пусть и небогатому, жизненному опыту он уже давно и не раз убеждался, что с простыми обычными людьми, с теми же полукровками, общаться, разговаривать, дружить намного в тысячу раз приятнее, проще, интереснее и душевнее, чем с заносчивыми чопорными аристократами. Готье, Оливия, Леон — они, безусловно, были счастливым редким драгоценным исключением из этого невеселого общего правила. Гедеон посмотрел на меня с усмешкой. Я отвёл взгляд, уткнувшись в стол. Кэтрин собиралась разлить по глубоким тарелкам суп. — И что же, позволь узнать, ты, хитрец, такое интересное задумал? — полюбопытствовал Люмьер, бесцеремонно по-свойски кладя свою длинную изящную руку на колено Гедеону и заглядывая ему прямо в глаза с притворным наигранным любопытством. — Скоро сам своими глазами всё увидишь и узнаешь, — коротко загадочно неопределенно ответил Гедеон, аккуратно, но решительно убирая с колена чужую нахальную руку. Оскар, сидевший напротив, смотрел на эту короткую мимолетную сцену с полным абсолютным искренним непониманием. Как, каким образом, с помощью каких таких тайных неведомых сигналов этот невыносимый вездесущий Люмьер умудряется каждый раз считывать, понимать, угадывать мысли и настроения такого сложного закрытого непроницаемого человека, как Гедеон Хитклиф? Это было выше его понимания, выше его сил. — Сильвия, – негромко, но внятно позвал брат, – будьте добры, будьте так любезны, накройте, пожалуйста, ещё на одного человека, на одного персонального гостя. Оливер, читавший эти строчки, внезапно замер, застыл с открытым ртом, пораженный внезапной страшной догадкой. — Так вот, оказывается, что именно ты придумал! — возбужденно жестикулируя, воскликнул потрясенный Люмьер. — Жестоко, беспощадно, безжалостно, но, что греха таить, в твоем неподражаемом оригинальном стиле! — Боже ты мой, — выдохнула Оливия, в ужасе прижимая тонкие изящные руки к взволнованно вздымающейся груди. — Это было неожиданно. Леон и Оливер, не сговариваясь, в унисон одновременно подумали об одном и том же, о самом главном: что же, какие чувства, какие эмоции испытывал в тот самый роковой момент их общий друг, Готье? Оливер, не в силах больше ждать ни секунды, лихорадочно жадно зашелестел тонкими почти прозрачными страницами, лихорадочно выискивая глазами продолжение, развязку этой напряженной драматической сцены. – Папа приехал? – обрадовалась Габи. Я в ужасе посмотрел на Гедеона. – Нет. – Он с мягкой улыбкой повернулся к сестре. — Бедный Готье, — с искренней неподдельной болью в голосе прошептал потрясенный Оскар, и в этом его тихом сдавленном шепоте слышалась неподдельная всепоглощающая мука, острая жгучая до зубной боли вина. — И я, я один, во всем этом, во всем, что происходит, виноват, во всем. Это мерзкое подлое всепожирающее чувство вины будет теперь до конца моих дней сжирать меня изнутри, медленно, но верно, как ржавчина железо. — Ничего, слышишь, абсолютно ничего он, не бедный, — холодно жестко как стальным лезвием по стеклу отрезал Гедеон, не оборачиваясь. — Дальше слушай внимательно, вникай в каждое слово, а не занимайся здесь бесполезной никому не нужной жалостью. Оскар, устыдившись, уставился на непроницаемую прямую спину друга, но промолчал, проглотил обиду. Наверное, прав Гедеон, как всегда, по сути прав. Пустая никчемная жалость, тем более к самому себе, здесь сейчас решительно ничем не поможет, ничего не изменит. – У нас будет гость? – не унималась та. Я шумно вздохнул. Сердце стучало как бешеное. – Готье, ты не мог бы позвать нашего гостя? Он немного задерживается. — Ну всё, сейчас начнется самое интересное, самое захватывающее шоу во всем этом затянувшемся представлении с участием главного долгожданного героя — Скэриала Лоу, — предвкушая, потирая от нетерпения руки, прошептал возбужденный Люмьер. — Жутко интересно, любопытно, надолго ли, на сколько минут его хватит? Все в столовой посмотрели на меня. Габриэлла догадалась, о ком идёт речь, и ойкнула, прикрыв рот ладошкой. Сильвия удивлённо уставилась на меня, словно я действительно все эти дни у неё под носом скрывал щенка.  — Этот Лоу, и есть, по сути, тот самый бездомный нахальный бесхозный щенок, — с непередаваемым брезгливым презрением в голосе хмыкнул, усмехнулся Гедеон. — Только с изрядной долей наглости, с завышенной ничем не подкрепленной самооценкой и с интеллектом размером, пожалуй, с небольшой уютный особняк. Оливеру, слушавшему все это, было до слез, до зубного скрежета обидно и больно слышать все эти несправедливые предвзятые негативные высказывания в адрес своего близкого искреннего друга Скэриала. Но он, увы, прекрасно кристально ясно понимал, что против тяжелой давящей как скала авторитетности самого Гедеона Хитклифа, старшего брата Готье не попрешь, не пойдешь войной. Если бы это был какой-нибудь там заурядный никому не известный чистокровный, он бы, Оливер, не задумываясь, высказал бы ему в глаза все, что он о нем думает, все, что накипело. Но в данной конкретной щекотливой ситуации приходилось, скрепя сердце, прикусывать свой длинный острый язык и покорно молча безропотно листать страницу за страницей. Кэтрин застыла с тарелкой в руках около меня, как и Фанни, которая держала графин с водой. Все догадались, о ком говорил Гедеон. — Главная знаменитость дома Хитклиф, — с неподражаемой ехидной интонацией съязвил Люмьер, ни к кому конкретно не обращаясь. — Помолчи, Люмьер, умоляю, сделай милость, помолчи, — с металлическими стальными нотками в голосе приказал Гедеон. Люмьер, поиграв бровями, покладисто безропотно поднял обе руки вверх, всем своим видом демонстрируя полную безоговорочную капитуляцию и послушание. – Не понимаю, о чём ты, – проблеял я в ответ, не веря самому себе. — Врать, лгать, изворачиваться Готье, увы, абсолютно не умеет, — с сожалением с грустью констатировала наблюдательная опытная Оливия. — Да и сейчас, в этой нелепой ситуации, эта его жалкая неуклюжая попытка соврать, никуда не годилась. — Самый искусный талантливый непревзойденный лжец на свете — это, как известно, тот, кто прежде всего свято искренне верит в свою собственную им же самим придуманную ложь, — глубокомысленно с умным видом процитировала она какого-то древнего забытого философа или писателя. — Истинно так, совершенно верно подмечено, — согласился, кивая, ее брат Оливер. – Ты вынуждаешь меня подняться в твою комнату, – с нажимом проговорил Гедеон. — Я сейчас просто красочно представляю себе эту замечательную комичную сцену, — мечтательно с наслаждением, закатив глаза, проговорил Люмьер, обращаясь к Гедеону. — Представь себе: ты, такой грозный величественный, в полном парадном облачении, медленно торжественно поднимаешься по широкой мраморной лестнице с непроницаемым каменным лицом, с укором с презрением во взгляде. Открываешь дверь в комнату Готье, заходишь внутрь, а там, на кровати, в обнимку с одеялом, безмятежно сладко посапывает, спит без задних ног этот ваш драгоценный долгожданный гость, Скэриал Лоу. Картина просто маслом по холсту, хоть сейчас в музей, на выставку современного абсурдного искусства! Гедеон, против своей воли, не сдержавшись, невольно коротко хрипло усмехнулся, представив себе эту действительно комичную абсурдную ситуацию, нарисованную ярким образным воображением Люмьера. Мне казалось, что время замерло. Даже часы в холле перестали идти. Конечно, это была только моя фантазия. Я как будто прилип к стулу. Ладони стали потными, и я торопливо вытер их о брюки. Он хочет, чтобы я позвал Скэриэла к столу. И что дальше? Мы поужинаем одной большой семьёй? Или он решил сегодня избавиться от всех: Оскара, меня и Скэриэла. Оливер и Оливия, брат и сестра, сидевшие рядышком на мягком уютном диване, быстро многозначительно с полным абсолютным пониманием переглянулись между собой. Они оба как никто другой слишком хорошо на собственном горьком опыте понимали и чувствовали, что именно, какие именно чувства и эмоции испытывал сейчас, в этот самый роковой момент, их друг. — Хорошо, просто счастье, что эти жуткие мрачные кровавые фантазии так и остались всего лишь фантазиями, страхами одного только Готье, и не воплотились в суровую беспощадную реальность, — с огромным искренним облегчением в голосе тихо почти про себя проговорил потрясенный Оскар. — А что, Оскар, неужели за свою драгоценную бесценную тушку испугался, за свою шкуру затрясся? — не удержался конечно Люмьер, чтобы не подколоть своего извечного «друга» и соперника. — А ты сам, Люмьер, сам-то, небось, не испугался? — с кривой ехидной мстительной усмешкой парировал Оскар, многозначительно с явным недвусмысленным намеком косясь в сторону только что закончившейся бурной, но такой поучительной сцены с участием Гедеона и Люмьера, закончившейся, надо признать, не в пользу последнего. — Ты, я смотрю, даже не попробовал, даже не рискнул своей любимой хваленой темной материей парировать, отразить стремительную опасную атаку Гедеона Хитклифа. Сразу с перепугу струсил, сдрейфил, полез как последний дурак в грязную примитивную рукопашную, без правил. Люмьер, услышав это неожиданное меткое убийственное замечание, сначала опешил, растерялся, а потом вдруг громко заливисто, но как-то нервно дергано расхохотался. Оскар, черт бы его побрал, попал в самую что ни на есть точку. Он с вызовом с новыми силами открыл было рот, набрал полную грудь воздуха, собираясь выдать своему обидчику Оскару достойную уничтожающую язвительную отповедь, но внезапно краем глаза заметил, как на раскрытой ладони Гедеона, сидевшего напротив, снова предательски угрожающе замерцал, заплясал маленький, но зловещий черный маслянистый огонек темной опасной неконтролируемой материи. Люмьер, здраво мгновенно оценив ситуацию, благоразумно предпочел мгновенно без лишних слов захлопнуть рот и заткнуться. Жизнь, своя собственная драгоценная неповторимая жизнь, была ему, в конце концов, гораздо дороже, чем какая-то там секундная сиюминутная призрачная победа в словесной перепалке с ничтожным никчемным Оскаром. Оскар, заметив эту короткую, но такую показательную сцену, эту молчаливую, но вполне красноречивую победу, удовлетворенно по-кошачьи согласно мстительно ухмыльнулся про себя, радуясь своей маленькой, но такой приятной такой долгожданной сладкой как мед победе над своим извечным невыносимым врагом. Я медленно отодвинул стул под всеобщее молчание. В тишине предательски громко раздался скрип. — Как на эшафот, честное слово, как на плаху, — мрачно, но как ему показалось, остроумно, попытался неудачно пошутить напряженный Леон. Его мрачный черный юмор, увы, не оценил, не поддержал практически никто из присутствующих, кроме неизменного верного Люмьера, который один в знак солидарности понимающе ободряюще коротко подмигнул ему. – Фанни, милочка, принеси ещё один набор, – проговорила Сильвия нейтральным голосом. Когда я поднимался по лестнице, колени подкашивались, и я думал, что просто рухну и сломаю себе шею. Это было бы неплохим завершением вечера. По крайней мере, я подобающе одет. Гедеон, слушая этот душераздирающий полный безысходного черного отчаяния и горькой самоуничижительной иронии внутренний монолог Готье, невольно глубоко всей грудью вздохнул, шумно выдохнул. Может, он, Гедеон, действительно сам того не желая не осознавая тогда в тот вечер явно откровенно переборщил, перегнул палку, переступил какую-то невидимую хрупкую тонкую грань дозволенного в отношениях с братом? Может, не стоило так безжалостно жестоко давить на него, на Готье, ставить его в такое унизительное двусмысленное страшное положение. Он твердо бесповоротно навсегда решил для себя, что больше никогда ни за что ни при каких обстоятельствах не поставит своего младшего брата в такую же унизительную невыносимую страшную ситуацию. — Ирония Готье, этот его черный самоуничтожающий юмор — это, бесспорно, нечто , — с искренним неподдельным восхищением в голосе, покачивая головой, заметил Леон. — Но сама ситуация, объективно, согласись, довольно грустная, — мягко, но с укором пожурила его Оливия, хотя и без тени злости, скорее с сочувствием. К этому моменту Скэриэл проснулся и читал «Отцы и дети». Он посмотрел на меня, приподнялся и выжидательно замер. Уверен, я выглядел так, словно увидел привидение. — Ну всё, держитесь все, сейчас Скэриал конкретно по-настоящему от души офигеет, просто обалдеет от неожиданности, — тихо, но с плохо скрываемым предвкушающим удовольствием прошептал себе под нос Оливер, поудобнее устраиваясь в кресле, предвкушая самое интересное. Что случилось? Кто-то умер? – Он отложил книгу. – Гедеон приглашает тебя к столу, – не узнал я свой голос. – Что? – выгнул он бровь. – Это шутка? – Хотел бы я, чтобы это было идиотской шуткой. Он знает, что ты в моей комнате. — Я сейчас просто физически всеми фибрами своей больной израненной души чувствую, какая бурная сложная противоречивая гамма эмоций, какая адская взрывная смесь чувств была в тот самый момент в одну секунду на выразительном живом открытом лице нашего многострадального Скэриала Лоу, — присвистнул, покачивая головой, потрясенный впечатленный Люмьер. — Боже мой, я ничего плохого там не имел в виду. Готье сам себе на придумывал, и сам страдает. Цитировал Гедеон не понимая чувства младшего брата. — Гедеон, я скажу как ровесник Готье, — набравшись наконец смелости и решимости, заговорил Оливер, стараясь говорить твердо уверенно, но при этом предельно деликатно тактично, чтобы не обидеть, не разозлить случайно этого опасного непредсказуемого человека. — Я, если честно откровенно по-дружески признаюсь, на месте Готье, в такой же точно идентичной стрессовой ситуации паниковал бы, боялся бы, накручивал бы себя еще сильнее, намного сильнее, чем он. И это я говорю тебе, Гедеон, сейчас абсолютно искренне честно от всей души, основываясь исключительно только на том, что мы все только что вместе прочитали. — Я учту. Это единственное что сказал Гедеон. – И мне что, правда спуститься? В таком виде? Пока я поднимался, мне и в голову не приходило, что Скэриэл сейчас выглядит так, как будто пришёл покорять танцполы «Глубокой ямы». Младшие члены их небольшой, но дружной веселой компании — Оливер, Оливия и тихий незаметный, но внимательный Леон — дружно, но тихо сдержанно понимающе захихикали, дружно живо ярко красочно представив себе эту гротескную комичную абсурдную великолепную картину: с одной стороны — суровый величественный торжественный безупречный с иголочки одетый парадный строгий непроницаемый Гедеон Хитклиф во главе огромного роскошного дубового семейного стола, с другой — бесшабашный неформальный развязный яркий нестандартный Скэриал Лоу — живая ходячая говорящая настоящая неприкрытая неподдельная стопроцентная полная законная заслуженная по праву рождения звезда этого самого злачного шумного сомнительного, но такого манящего загадочного притягательного опасного ночного веселого разгульного заведения «Глубокая яма». – Может, ты наденешь что-то из моей одежды? – безнадёжно спросил я. — Не вариант, Скэриал явно крупнее Готье, — заметил практичный Оливер. — Да ты же крошечный, я не влезу ни в одну из твоих шмоток. — Да пошёл ты. Ты выше всего сантиметров на пятнадцать. — Ну я же говорю, не вариант, — пожал плечами Оливер. — Пятнадцать сантиметров — это прилично. И в плечах он явно шире. — Так я всё равно крупнее тебя. Ты видел свои запястья? Прям как у Биби. — Выметайся из комнаты, – разозлился я не на шутку. – Пойдёшь в таком виде. — Значит, реально в таком виде и пойдет, — протянул Люмьер, и в его глазах загорелся предвкушающий огонек. — Расчёску хоть дашь? – примирительно спросил он, когда мы уже выходили. — Обойдёшься. — Она бы ему всё равно не помогла, — усмехнулся Гедеон. Впервые мы спускались по лестнице вместе. Скэриэл больше любил покидать мой дом через окно. Двигался он спокойно, я бы даже сказал, непринуждённо, а моя походка напоминала движения осуждённого моряка, которого пираты приговорили к прогулке по доске. Другими словами, конец лестницы представлялся мне концом доски, которая неизбежно приведёт к главной акуле – к Гедеону. — И не скажешь, что Скэриал гость в этом доме, — заметил Оскар. — Держится как хозяин жизни. — Он и не гость, он тут будто поселился, — проворчал Гедеон, но без прежней злости. — Готье реально как на эшафот идет, — покачал головой Оливер. — А Скэриалу хоть бы хны. — Думаю, это только оболочка, — задумчиво сказал Люмьер. — Внутри ему тоже не по себе. Просто он умеет не показывать. Подойдя к столу, я выдохнул, как перед прыжком в воду, и поднял взгляд на присутствующих. Габриэлла приветливо помахала Скэриэлу рукой. В ответ Лоу улыбнулся ей и тут же скис под взглядом Гедеона. — Добрый вечер, мистер Лоу, – проговорил Гедеон ледяным голосом, – вы так часто бываете у нас дома, что пора вам выделить отдельное место за нашим столом. — Конец главы, — быстро выдохнул Оливер и захлопнул книгу. — Серьезно? — разочарованно простонал Люмьер. — Да как так-то? Я уже приготовился к этому триллеру, к разборкам, к скандалу! А тут — конец! — Жду на следующей неделе, в субботу, в то же время, — проговорил Гедеон, поднимаясь с места. — Устраивает всех? Все закивали, кто-то более охотно, кто-то менее. — Я сейчас зайду к Готье, — Гедеон поднялся и одернул идеально сидящий пиджак. — Через две минуты прошу всех покинуть дом. Он вышел, не оглядываясь, и направился к комнате брата. Постучав и не получив ответа, он тихо приоткрыл дверь. Готье спал, уткнувшись лицом в раскрытую тетрадь по математике, ручка все еще была зажата в пальцах. Гедеон замер на пороге, рассматривая эту мирную картину. Потом на его лице появилась мягкая, почти нежная улыбка, которую никто почти никогда не видел. Он бесшумно подошел, вынул ручку из ослабевших пальцев брата, бережно накрыл его пледом и, погасив верхний свет, вышел. В комнате уже никого не было. Он подошел к окну и увидел, как его гости расходятся. Люмьер, заметив его темный силуэт в окне, нагло, по-свойски помахал рукой. Гедеон лишь покачал головой, но в глубине души он все же был счастлив? Какой все таки наглец.

***

Оливер стоял на тротуаре, кутаясь в куртку и вглядываясь в темноту в поисках своей машины, когда его окликнул запыхавшийся Леон. — Оливер! — А? — обернулся тот. — Если захочешь выговориться, — Леон замялся, переминаясь с ноги на ногу, но потом выпалил на одном дыхании: — Пиши мне. В любое время. Я всегда отвечу. Оливер застыл, его глаза расширились от искреннего удивления. Потом на его лице медленно расцвела нежная, тёплая улыбка, согревающая лучше любого пледа. Не зная что и сказать, он выдавил: — Спасибо, Леон. — тихо сказал он. Оливер, чувствуя, что простых слов недостаточно, шагнул к нему. Он знал, что Леон не любит неожиданных прикосновений, поэтому спросил: — Можно тебя обнять? Леон, не ожидавший такой просьбы, всё же кивнул, чуть заметно покраснев. Оливер бережно, боясь причинить боль, прижал его к себе. Он чувствовал, как отступает какая-то внутренняя тяжесть, как уходит напряжение последних часов. Ему так не хватало простого человеческого тепла, простого «я здесь, я рядом». Оливер все же отошел и решил попрощаться. — Пока Леон. — Пока, Оливер. До встречи — Оливер! — донеслось из окна уже заведенной машины. Оливия нетерпеливо барабанила пальцами по ручки двери. — Ты долго там? Замерзнешь же! — Иду, Ви, — крикнул Оливер и побежал к машине, на ходу оборачиваясь и улыбаясь Леону. Гедеон, стоя у окна на втором этаже, наблюдал за этой сценой. Провожая взглядом разъезжающиеся машины, он задумался: как же причудливо закручивает жизнь свои узоры. Еще несколько недель назад они были просто знакомыми, а теперь... Теперь они стали частью чего-то большего. Частью истории Готье. И, кажется, частью его собственной жизни.