На полной громкости

***

      Голова гудела, желудок всё еще подергивался спазмами, но сквозь это физическое небытие пробивалось что-то острое, настойчивое — воспоминание. Не размытые картинки вечера, не обрывки смеха друзей, а четкий, как удар, взгляд. Темный, неотрывный, будто просверливший меня насквозь. Взгляд Тео.       Даже сейчас, спустя десять часов, я ощущаю его руку на своем подбородке и узел внизу живота становится почти болезненным. Вчера такой реакции не было… Или была, но я не заметил?       Сев на кровати, я увидел не только короткую записку, которую теперь теребил в руках, как последнее доказательство того, что не причудилось, но и аккуратно поставленную сумку около кресла, сложенную куртку на спинке и диплом на столе. С пола не пропали разбросанные носки и футболка, которую вчера утром не донес до стирки, не пропали хаотичные листы с заметками на любой поверхности. Просто появилось несколько вещей, которые стали выделяться из этого хаоса.       «Он был в моей квартире!» — я откинулся назад, накрывшись с головой одеялом. К и так хреновому состоянию добавилось что-то очень похожее на «стыд». Как можно было так нажраться, что даже автопилот не включился, и меня пришлось тащить?       «Система перегрузилась». Вроде, он назвал это так? И его пальцы… Они не сжимали. Они фиксировали. Контролировали. И от этой мысли низ живота снова напрягся, горячей, неудобной волной, которая не имела ничего общего с похмельной тошнотой.       Я вынырнул из-под одеяла с тихим стоном, задыхаясь. Записка вновь оказалась перед глазами. «Т.» Просто одна буква. Без номера, без «надеюсь, ты в порядке». Констатация факта, отчет о выпитом. Сухо. Технично. Безупречно.       Мысль пронзила меня, ясная и неоспоримая: увидеть его снова! Не когда-нибудь. Сегодня. Пока воспоминание о его руке не стало тусклым. Пока этот странный, электрический голод в крови не утих.       «Ты играешь с огнем». Это была не угроза. Это была… констатация возможного варианта развития событий. Как инструкция к опасному прибору. И меня безумно возбуждала эта отстраненность, эта холодная аналитичность, за которой, я был уверен, скрывалась чудовищная, сдерживаемая сила. Что будет, если его система действительно перегреется? Если мое настойчивое, вызывающее присутствие станет тем вирусом, который пробьет защиту? Почему-то мысли о том, что может быть, если это произойдет, — не пугали, а лишь сильнее возбуждали.       Закинул в себя таблетки, запил водой и, слегка шатаясь, встал. Бугор болел и не собирался спадать, пульсируя при каждой мысли о вечере сильнее и сильнее. Душ помог расслабиться, монотонное разгребание сумки — отвлечься.

***

      Очнулся сегодня я в середине дня, а это значит, что бар должен был открыться через несколько часов. Времени было не так много, как хотелось бы, но это и лучше: не успею передумать. Эти несколько часов я провел в похмельном забытье. Таблетки помогли унять боль, но туман в голове не рассеялся.       «Что ты собираешься сделать, идиот? — спросил я у себя, стоя перед шкафом с одеждой. — Придешь и скажешь «спасибо, что довез»?» Я так и не смог сформулировать мысли, вопросов в голове образовывалось всё больше и больше. Ведь это было бы слишком просто. Почему-то понимал, что с ним это не сработает, и, если хочу вновь овладеть его вниманием, нужно что-то другое.       «Вчера я был очень пьян.» Вдруг всё это было просто дорисовкой больного воображения, тенью фантазии от недотраха? Вдруг всё его внимание — напускное, для развлечения гостей, чтобы оставили побольше чаевых?       «Плевать!» — мысль четкая, как и желание, накатывающее с носочков до самой макушки, чтобы сильная рука снова схватила за подбородок. А потом и за бедра, притянув к себе.       Он назвал меня хаосом. А раз так — нужно соответствовать. Внезапно рука сама тянется к мягкой и легкой светлой рубашке на запах с вырезом до середины груди. Вырез не просто вызывающий, он кричащий, провоцирующий. Кажется, её мне кто-то подарил после очередного показательного подката в баре, намекая на то, что всё будет быстрее, если оголить тело.       Я усмехаюсь, накидывая на плечи темный пиджак и натягивая штаны. Рубашку надеваю впервые. Хочется проверить, правда ли она может помочь. Хотя бы привлечь внимание, остальное не так важно.       В свете заходящего солнца мои волосы приобрели еще более яркий оттенок, становясь почти красными и контрастными с бледным лицом. Синяки под глазами за эти несколько часов так и не прошли, добавляя моему образу странный колорит.       Руки начали подрагивать в предвкушении встречи, а в районе диафрагмы так и не расслабился узел напряжения. Что сказать Тео придумать так и не вышло, придется импровизировать.       На часах было уже девять вечера. Пора выдвигаться.

***

      Нужный бар нашелся не сразу: вчера мы просто шли от одного к другому, даже не смотря на вывески. Мне пришлось зайти баров в пять, прежде чем я попал в «Эхо» — именно так гласила выписка над шестым.       Глухой вечер буднего дня, людей почти не было. Несколько человек у стойки, пара в уголке. Тихая, почти блюзовая композиция лилась из колонок, от вчерашнего техно не осталось и следа. Даже запах сейчас был другим: алкоголь вытеснял едва заметный химический, стерильный.       Тео стоял за стойкой. Перед ним был ноутбук, на котором он что-то сосредоточенно высматривал до того, как дверь за мной захлопнулась.       Мое сердце ударило так сильно, что я почти услышал его. Он поднял взгляд на меня, задержался на секунду, будто совершенно не удивился ни мне, ни моему виду, и снова уткнулся в экран.       Все тот же непроницаемый анализ. Он меня узнал. Не как вчерашнего пьяного дебошира, а как… переменную. Которая вернулась.       Расстояние до барной стойки — пятнадцать шагов — напомнили мне подписание приговора. Моего приговора. Рубашка казалась теперь невероятно легкой, почти невесомой, и каждый вздох заставлял ткань колебаться, обнажая еще больше кожи. Крышка ноутбука закрылась в тот же момент, как мои руки коснулись столешницы.       — Воды? — Голос был таким же тихим и спокойным, слегка бархатистым, как я помнил. Его взгляд скользнул по вырезу — быстро, без задержки, но я поймал и это. Поймал и ухватился, как за крючок.       — Нет, — ответил я, садясь на высокий стул напротив него. Пиджак я снял и повесил на спинку, оставив ключицы открытыми. — Я пришел поблагодарить. И вернуть долг.       Тео отодвинул ноутбук в сторону и облокотился на стойку. Его глаза оказались на уровне моих. Темные, внимательные. Взгляд был направлен на моё лицо, но я почти физически ощущал, как он держится, стараясь не опустить его ниже. Запах металла и мыла от него был еще отчетливее в почти пустом баре, дополняясь теперь еще чем-то табачным.       — Долга нет, — спустя пару секунд чуть более хрипло, чем до этого, произнес он, — ты оплачивал наличными.       — Не денежный, — я наклонился вперед, локти на стойке, слегка улыбнулся. — Ты привез меня домой. Налил воды и нашел таблетки. Даже диплом на стол положил. Назову это заботой?              — Это была процедура, — он чуть отстранился, когда я сократил расстояние. Будто я вторгся в его личное пространство слишком быстро. — Система перегрузилась и выключилась. Я лишь предотвратил возможные нежелательные последствия для заведения и… для тебя.       — Очень практично, — я усмехнулся, чувствуя, как напряжение внизу живота снова заявляет о себе. Горячее, настойчивое. — А если я скажу, что система продолжает перегреваться?       Тео замер. Говорить на его языке получалось всё проще, всё интереснее. Это очень было похоже на игру. Интеллектуально-эротическую. Мой мозг начинал думать, анализировать, подстраиваться. Кажется, в последний раз такое было на защите, когда преподаватели завалили меня вопросами со сложными формулировками, а я пытался не утонуть.       «Хотя нет, сейчас утонуть хочется» — странная мысль возникает в голове.       — Ты сознательно провоцируешь этот перегрев, — произнес он тихо, почти беззвучно, но слова прозвучали как приговор. — Это нерационально.       — Ну а кто назвал меня хаосом? — Почему-то очень хочется обойти барную стойку и встать перед ним. — Почему хаос должен быть рациональным?       — Хаос требует контроля, — сказал он. — Или изоляции.       — Попробуй… — выдохнул я, не отрываясь от его взгляда. — Контролировать.       Тишина стала гуще. Наэлектризованной, почти взрывоопасной. Я бросил последнее слово так легко, так спокойно отдал не просто его, но и, казалось, своё тело. Подарил его Тео, не задумываясь о последствиях. А он не отвёл глаз, но в них появился едва заметный огонек. Почти не видимый среди черноты.       Резко стало мало. Мало контакта глаза в глаза. Мало дышать одним воздухом. Мало разговоров. Всего в эту секунду стало мало, а узел внизу живота по новой стал закручиваться. Нужен был контакт. Физический.       Я еще сильнее наклонился через стойку, сокращая то расстояние, которое он нам оставил. «Если я хаос… То, как назвать то, что происходит в его глазах сейчас?» Моё сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен сквозь блюз из колонок.       — А это в твоём протоколе контроля предусмотрено? — прошептал я, когда расстояние сократилось с сантиметров до миллиметров, а моё дыхание смешалось с его.       Глаза Тео задержались на моих губах, и в них на миг снова вспыхнуло что-то неуверенное, почти человеческое. Жажда. Простая, неприкрытая жажда. Это длилось долю секунды, но я поймал это. И от этого захотелось облизнуться. Свои, его губы…       — Лукас, — его голос прозвучал тихо, но с такой железной интонацией, что я внезапно замер, — Не делай это.       — Что «это»? — прошептал я, с усмешкой, смотря прямо ему в глаза. Мои губы были так близко, что я чувствовал тепло его дыхания. Музыка казалась далёким эхом, как и голоса людей за столиками. — Процедура не запускается? Непредсказуемое действие пользователя?       Тео отстранился на сантиметр, восстанавливая дистанцию, которую я пытался стереть, вызвав у меня своим действием короткое фырканье.       — Ты снова играешь с огнем, — отчеканил, но голос был уже более хриплым, чем раньше, — я не могу гарантировать, корректную… работу программы после запуска.       И тут я увидел то, что заставило меня медленно облокотиться обратно на стул и поднять руки в примирительном жесте. Капитулирую, полностью. Получив не просто отказ. Предупреждение. Такое, от кого перехватывало дух, которое хотелось испытать на прочность, которое… возбуждало еще сильнее, чем просто взгляд и его губы в миллиметре от моих.       — Ладно, ладно. Как скажешь, — моя улыбка была сладкой, как яд. — Ты же тут главный по корректным работам систем.       Как только Тео принялся вновь за свою работу и отвернулся, мои заложило от того, сколько звуков, оказывается, было вокруг: музыка уже была более танцевальной, голосов прибавилось, где-то смеялись, где-то звенели бокалы… Это всё обрушилось на меня, будто я встал под ледяной водопад.       — Кстати, — начал я уже привычным тоном, слегка насмешливым, слегка безумным, — сделай мне снова этот… «Пилот» или как его там.       Тео моментально повернулся ко мне. То ли как к потенциальному покупателю его коктейля, то ли…       — Ты же помнишь о последствиях? — спросил он, но его руки уже начали смешивать напиток.       — Последствия — это единственное, что меня сейчас интересует, — парировал я, уже беря готовый коктейль в руки.       Бар потихоньку пустел. Мы разговаривали. Диалог был странным, напряженным и, чаще, односторонний. Я задавал вопросы — провокационные, личные, глупые. О его бывших, про учебу, о том, что он делает, когда не стоит за стойкой. Он отвечал уклончиво, односложно, или переводил всё в плоскость своих сравнений. Но с каждым его ответом, с каждым его взглядом, скользящим по моему вырезу и тут же отворачивающимся, напряжение нарастало. Оно витало в воздухе, густея, как туман. Его уже можно было не просто почувствовать — потрогать!       Хотя, сильнее всего реакция была, когда он замечал мою игру с трубочкой от коктейля, отчего я всякий получал будто разряд тока.       Я успел выпить несколько коктейлей, которые растекались теперь теплом внутри. Но даже они не смогли расслабить тот узел возбуждения. Клиенты постепенно растаяли, унеся с собой шум и остатки вечера. Официантка покинула помещение, махнув Тео на прощанье, а потом щелкнул замок входной двери. Я даже не успел заметить, сколько часов прошло. Мы остались одни.       Спокойная музыка стала почти не слышна, будто её оставили только для фона. Свет также стал приглушенным, оставив только теплые пятна над столиками и холодную неоновую полоску за барной стойкой. «Эхо» теперь оправдывало свое название: каждый звук — скрип моего стула, моё дыхание, шум холодильников для льда — отдавался в пустом пространстве, становясь интимным, многозначительным.       Тео не двигался. Его взгляд был прикован ко мне, будто я был сложной системой, которую он сканировал на предмет уязвимостей. Его собственное предложение — контроль или изоляция — вновь повисло, между нами, как вызов.       — Бар закрыт, — сердце начинает долбить грудную клетку всё сильнее, грозясь сломать ребра и вырваться наружу. — Посторонние переменные исключены. Остались только мы. Вполне себе экспериментально чистая среда.       Я допил последний глоток «Пилота», поставил стакан на стойку с чётким, звонким звуком и медленно встал, чтобы лишь сильнее облокотиться, почти перекидываясь через стойку.       — Контроль начинается с обездвиживания угрозы, — произнес Тео методично. Он медленно провел ладонью по гладкой поверхности стойки, словно проверяя, как хорошо вытер её после смены. Движение было, на удивление, не столь четким, сколько чувственным, и я непроизвольно сглотнул: воображение моментально представило, как эта же рука проведет по моей груди. — Затем следует детальный осмотр на предмет повреждений, скрытых дефектов и… несанкционированных модификаций.       От его слов по коже пробежали мурашки. Это была не метафора. Это был план.       — А потом? — мой голос прозвучал хрипло.       — Потом — либо ремонт, либо утилизация. В зависимости от степени повреждения. — сделал паузу, и в его почти черных глазах промелькнула искра того самого, едва уловимого юмора. — Твои текущие параметры… вызывают сомнения в целесообразности ремонта. Слишком много шума. Слишком много ненужных подключений.       «Ничего из этого не поможет» — мысль была слишком четкой, слишком правильной.       Тео поднял на меня взгляд. Он стоял неподвижно, как статуя, наблюдая, как я оттолкнулся от барной стойки и начал обходить её. Шаги гулко отдавались, не перекрываемые тихой музыкой из колонок. Я остановился перед ним, вплотную, вторгаясь в его личное пространство так, что наши ноги почти соприкасались. Я поднял взгляд медленно, рассматривая его тело, лицо. От него пахло теперь не только металлом и мылом, но и напряжённым, животным теплом.       — Ну что, запускаешь протокол «изоляции»? — Тихо спрашиваю. — Или попробуешь контролировать?       — Лукас, уйди, — его голос стал хриплым, надтреснутым. — Если ты сейчас не уйдёшь… Я не дал ему договорить.       Резко поднялся на носки, схватил за лицо обеими руками — резко, не церемонясь — и притянул к себе.       Мои губы нашли его: твёрдые, сжатые, неподатливые. Как будто он замер в последнем мгновении перед обрывом. Но не оттолкнул. Он позволил. И в этом позволении была такая мощь, что у меня перехватило дух. Я почувствовал вкус — холодного металла, дорогого виски, который он, должно быть, пробовал, и чего-то глубинно-земного, только его. Я прикоснулся языком к сжатой линии его губ, прося, требуя.       Секунду, которая показалась мне вечностью, ничего не происходило, и липкий страх, что я ошибся, уже было пробежал по спине. Секунда тянулась слишком долго.       А потом произошло то, чего я так долго ждал, чего добивался. Что сорвало с моих губ стон. Это было похоже на обрыв троса. Тихий, внутренний щелчок, который я скорее почувствовал. Его сопротивление, его контроль, его протоколы — всё это рассыпалось в прах в одно мгновение. Губы разжались под моими, он ответил на мой поцелуй с такой яростной, подавляющей силой, что у меня потемнело в глазах. Его поцелуй стал властным, поглощающим, лишённым всякой осторожности. Рука вцепилась мне в затылок, притягивая ближе, глубже, стирая последние остатки дистанции.       В нём не осталось ничего от холодного аналитика. Только голод. Голод, который я в нём разбудил и который теперь грозился поглотить нас обоих. Когда он наконец оторвался, чтобы перевести дух, его глаза были дикими, непознаваемыми.       — Ты сам этого хотел, — прохрипел он, и это было не обвинение, а констатация точки невозврата.       И прежде, чем мой разум успел поймать хоть одну мысль, Тео прижался горячими, влажными губами к чувствительной коже моей шеи, заставив с резким вздохом откинуть голову назад.       — Первый этап контроля: обездвиживание, — снова эта фраза хрипло прозвучала у моего уха, обдав его жаром дыхания, и его руки скользнули ниже: по шее, по спине, очерчивая лопатки сквозь ткань тонкой рубашки, коснулись поясницы и поверхности моих бедер, сжимая их с такой силой, что дыхание перехватило. Он наклонился, и его губы оказались в сантиметре от моего уха, дыхание обожгло кожу. — Не шевелись.       Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова, даже если захотел бы. Каждая клетка моего тела была напряжена до предела, заострена в лихорадочном ожидании. Мышцы коченели, подчиняясь приказу, но под этой искусственной неподвижностью всё клокотало: кровь гудела в ушах, живот был стянут тугой, сладкой пружиной, а кожа, казалось, помнила и жаждала каждое его прикосновение.       Его руки продолжали путь, скользнули под полы моей рубашки, и шершавые пальцы уперлись мне в живот, чуть ниже пупка. Тео надавил, и по спине пробежала судорога чистого, животного возбуждения.       — Напряжение в брюшном отделе выше нормы, — констатировал он голосом ученого, но его губы при этом вновь коснулись моей шеи чуть ниже уха, влажные и горячие. Не чтобы поцеловать, чтобы, зафиксировать полученные данные. — Пульс учащен. Температура кожи повышена. Признаки перегрева налицо.       — Диагноз? — выдохнул я, закидывая голову, чтобы дать ему больше доступа и совсем забыв про указание не шевелиться. Хотя, Тео, кажется, на это не обращал никакого внимания, продолжив целовать мою шею, иногда касаясь её зубами, оставляя отметины.       — Очевидная неисправность системы охлаждения, — прошептал он, а его язык провел мокрой полосой по моей ключице. — Требуется экстренное вмешательство.       Тео отстранился от моей шеи. Место, куда он только что целовал, обдало холодом — невыносимое ощущение отсутствия его тепла. Он максимально приблизился к губам. Я уже подался навстречу всем телом, отчаянно желая вновь ощутить их власть, их жар, их вкус — единственное, что сейчас имело значение. Но вместо жаркого поцелуя он лишь провел языком по моей нижней губе — медленно, влажно, оценивающе. Этот нежный, почти насмешливый жест заставил внутри всё сжаться от острого, сладкого унижения. Мысль пронеслась, ясная и горькая: «Он дразнит! А должен был я!» И я полностью в его власти, чтобы позволять это, потому что иного больше и не хотелось.       Его руки опускаются на пряжку моего ремня. Кончики его пальцев скользнули по холодному металлу, и по моему животу пробежала судорога предчувствия.       — Второй этап: осмотр, — шепчет Тео, а его дыхание обжигает, и щелчок расстегивающейся пряжки прозвучал в тишине бара громче любого выстрела.       Ремень со свистом выскользнул из шлёвок. Пуговица на джинсах поддалась под нажимом его пальцев. Молния опустилась с очень резким звуком, который казался неприлично громким. Холодный воздух проник под ткань, заставив меня почувствовать себя невероятно обнаженным несмотря на то, что последний барьер еще был на месте. И тогда его ладонь, тяжелая и горячая, прижалась ко мне через тонкую ткань боксеров, охватывая мой уже болезненно твердый член.       Протяжный стон сорвался с моих губ. Мое тело дернулось, вновь забыв про приказ не двигаться. Электрический разряд от этого первого, полного прикосновения ударил прямо в солнечное сплетение, выгнув спину дугой, а бедра инстинктивно рванулись вперед. Прикосновение было, как глоток свежего воздуха, заставляя задыхаться от желания почувствовать еще.       — Нарушение протокола, — его голос прозвучал укоризненно, но в нём не было гнева. Было что-то другое… одобрение? Губы вновь исследовали мою шею, находя всё более уязвимые точки. Пальцы Тео сжали сильнее член у основания, это давление вызвало новый протяжный стон. — Шум также превышает допустимые пределы.       — Ты… ты сам это провоцируешь, — прорычал я сквозь стиснутые зубы, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля, хотя бы в голосе. Но он звучал сломано, пересохшим от желания. Каждый слог давался с усилием.       — Я провожу стресс-тест, — парировал он с легкой усмешкой, и его рука начала двигаться, медленно, методично, через ткань. Трение было невыносимым и божественным одновременно. — Чтобы выявить пределы устойчивости.       Движения прекратились также резко, как начались. Тео убрал руку, от отчаяния я чуть не рыкнул, но он уже выпрямился и, не сводя с меня глаз, провел рукой по моей груди, задевая соски через тонкую ткань рубашки. Потом его пальцы нашли пуговицы сбоку.       — Эта модификация… — он расстегнул первую, вторую, обнажая кожу, — явно предназначена для внешнего вмешательства во внутренние процессы. Интересно, на что ты рассчитывал, придя в таком виде?       Он раздвинул полы рубашки, и холодный воздух бара ударил по горячей коже. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим, пожирающим. Тео смотрел на меня, как на свою собственность, которую наконец-то получил для изучения.       — И третий этап, — прошептал он, и в его голосе впервые появилась хриплая, грубая нота, выдавшая то напряжение, которое он так тщательно скрывал. — Устранение неисправности.       Он схватил меня за бедра и резко приподнял, посадив на край внутренней барной стойки. Железо было холодным и твердым под моими ягодицами, слева от меня стояли стаканы, ждущие своего гостя, а справа были краны с пивом. «Надеюсь, надежные» — успеваю схватить за хвост стремительно ускользающую мысль. Я сидел на столе, слегка раздвинув ноги, с распахнутой на груди рубашкой и спущенными до колен джинсами — абсолютно уязвимый, выставленный напоказ в пустом баре под его неумолимым взглядом.       — Ха! А ты хотел «Изоляцию», кажется, — процедил я, задыхаясь от ощущения беспомощности и распаляясь всё сильнее от этого и под его темным взглядом. Голос почти сорвался на хриплый шепот.       — Решил попробовать с контроля, как упрощенную систему, — ответил он с напускным спокойствием. Его руки снова оказались на моих бедрах, пальцы впились с такой силой, что наутро точно проступят синяки. Он наклонился, и его губы обхватили мой сосок, заставляя всё тело выгнуться в немом крике. Зубы слегка задели кожу, посылая ударную волну прямиком в пах.       Его движения перестали просто изучать моё тело. В них появилась жадность, нетерпение. Он сбросил с меня рубашку совсем, проследив взглядом, как ткань падает на пол. Его пальцы впились в мои ягодицы, прижимая меня к холодной стойке, а его рот и язык прокладывали влажный путь из поцелуев вниз, по животу, к краю моих боксеров.       — Система явно требует… радикального обновления прошивки, — прошептал Тео, и его горячее дыхание моментально обожгло меня через ткань, вызвав волну мурашек. Он зацепился зубами за резинку и стянул боксеры вниз, освобождая меня окончательно. Воздух снова обжег холодом, но буквально на секунду. Его рука обхватила мой член, большой палец провел по чувствительной головке, собирая выступившую смазку.       — Утечка контрольной жидкости, — пробормотал он, и эта его «техничность» в такой момент свела меня с ума сильнее любой похабщины. — Критический симптом.       Он опустился на колени прямо передо мной, на холодный пол бара. Его лицо оказалось на одном уровне с моим стояком. Темные глаза смотрели на меня снизу вверх, и в них бушевала настоящая буря — голод, владение, чудовищная сила, вырвавшаяся на свободу.       — И как же… это устранить? — выжал я из себя, дрожа от предвкушения.       Тео не ответил. Ответом стал его рот, горячий и влажный. Без тени сомнения он полностью взял мой член в рот, практически целиком. Мир моментально сузился до ощущений. До жгучего тепла его рта, до виртуозного движения его языка, до легкого, контролируемого давления губ. Его руки продолжали держать мои бедра в железной хватке, не давая мне двигаться, позволяя лишь содрогаться на месте.       Я вскрикнул, запрокинув голову, и, кажется, так сильно закусил губу, что моментально почувствовал железный и солоноватый привкус крови. Его язык очерчивал каждую венку, то сильнее или слабее втягивал нажимом губ, а потом отрывался на долю мгновения, чтобы провести по головке языком и вновь обхватить полностью. Мои пальцы вцепились в его темные волосы, сбивая аккуратную прическу. Он позволил. Более того, он издал низкий, одобрительный звук, который отозвался во мне вибрацией.       Но после… Тео ускорил темп, и я понял, что долго не продержусь. Он заглатывал всё глубже, иногда легко проводя по лобку кончиком носа. Волна накатывала, становясь неконтролируемой, сжимая все внутри в тугой, раскаленный узел. Эта мысль, смешанная со стыдом и диким возбуждением, вырвалась у меня в виде отчаянного предупреждения:       — Тео… я… сейчас…       Он оторвался так же внезапно, как и начал, оставив меня на самой грани, дрожащего и потерянного. Слюна блестела на его губах, а взгляд, будто, стал еще темнее.       — Нет. Преждевременное завершение процесса недопустимо, — прохрипел он, вставая и облизывая губы. Его собственные джинсы были откровенно тесны в районе ширинки. Он расстегнул их одной рукой, не отрывая от меня глаз, но спускать не торопился. — Сначала требуется… синхронизация систем.       Кажется, подбирать слова ему становится всё труднее и труднее. Тео прерывался, чуть громче втягивал воздух…       Он достал из кармана маленький, практичный пакетик со смазкой. Звук вскрывающейся упаковки показался неприлично громким.       — Ты всегда… так подготовлен? — провалился я, наблюдая, как он наносит смазку на свои пальцы, размазывая большим.       — Продуманность минимизирует риски, — ответил он, подходя ближе. Он встал между моих ног. Одной рукой уперся в край барной стойки рядом с моим бедром, а вторую, на пальцы которой вылил ранее смазку, опустил ниже. — И повышает эффективность интеграции.       Холодное прикосновение к сжатому колечку ануса заставило вздрогнуть и слегка отодвинуться вглубь стойки. Но как только я сделал это движение, рука, которая ранее была лишь опорой, оказалась у меня в волосах на затылке и слегка стянула их, привлекая ближе к себе. Его взгляд на миг наполнился немым предупреждением, а затем язык, горячий, влажный и настойчивый, ворвался мне в рот, очертив нижнюю губу, прежде чем поглотить все мое дыхание, все мои возможные протесты.       Но этот поцелуй был лишь короткой отсрочкой, отвлекающим маневром. Пока язык Тео беззастенчиво исследовал мой рот, его рука — та самая, что была смазана, — вновь коснулась сжатого колечка мышц. Сначала был просто холод. Вязкая, скользкая прохлада смазки, непривычная. Но затем подушечка его пальца, всё ещё лишь прижимающаяся к напряжённому мышечному кольцу, начала двигаться. Круговые движения вскоре переросли в нажим, а потом и вовсе первая фаланга вошла в меня.       Мой стон был слышен даже через закрытые поцелуем губы. Было больно, кольцо мышц жгло, но при этом возбуждение накатывало с новой силой. Эта боль была приятной, предупреждающей приятные ощущения дальше. Хотелось быстрее переступить уже этот момент, поэтому низом поддаюсь вперед, сильнее насаживаясь на палец.       Распирающее напряжение вновь заставило меня издать сдавленный стон. Тео оторвался от моих губ и перешел на шею, сделав её эпицентром внимания. Вспышки боли на шее и давление снизу создавало неописуемый эффект, заставляющий забыть своё имя.       Тео не проронил ни слова, продолжая измываться над моей шеей, расписывая её засосами и укусами. Сам я в такое время раньше просто говорил нежные слова на ушко своим партнерам, чтобы отвлечь их, но никогда не думал, что боль можно вытеснить другой болью. Возбуждение не спадает ни на толику, я готов кончить даже так. Палец внутри начал медленно двигаться, смазывая стенки, разминая тугие мышцы. Каждое микродвижение отзывалось эхом где-то в основании позвоночника и глубоко в животе, заставляя мой член, судорожно подёргиваться.       Внезапно, острая, яркая, совершенно новая вспышка ощущений пронзила меня от самого низа живота до кончиков пальцев на ногах. Я дёрнулся всем телом, и из груди вырвался совершенно новый звук — не стон, а скорее удивлённый, захлёбывающийся крик. На лице Тео на секунду появилась довольная почти улыбка, и почти сразу он вставил в меня еще один палец, второй раз проходясь по простате. Ощущения не просто захлестнули с головой: кажется, я перестал дышать, а перед глазами всё потемнело. Живот моментально стал мокрым и теплым от моей спермы.       Но ожидаемой разрядки это не принесло, а лишь сильнее затянуло в ощущения. После той шокирующей вспышки, что выжала из меня конвульсию и сперму, Тео не остановился. Его движения стали увереннее, глубже, целенаправленно массируя ту самую точку снова и снова. Чувство переполненности от двух пальцев было оглушающим. Каждый сустав, каждый миллиметр их продвижения я чувствовал с болезненной четкостью. Жжение сменилось глубоким, пульсирующим давлением, которое, смешиваясь с остатками адреналина от недавнего оргазма, создавало опьяняющую, почти галлюцинаторную смесь. Мой член, все еще влажный и чувствительный, стоял, будто ничего и не произошло, тяжелый и полный, будто заряжаясь от каждого внутреннего толчка пальцев.       Новая порция смазки обдала анус холодом, пальцы начали двигаться быстрее, постоянно задевая одну и ту же точку внутри, отчего всё тело выгибалось и расслаблялось. Я не понимал, куда деть руки, хватался за плечи бармена, за край барной стойки и задыхался от переполняющего ощущения. После очередного резкого толчка, Тео медленно, почти невыносимо, вынул пальцы. Чувство внезапной пустоты было почти таким же шокирующим, как и их проникновение.       — Последний шанс отказаться от непредсказуемости, — прошептал он, и в его голосе не было насмешки. Была последняя, хрупкая граница.       Я поднял глаза и столкнулся с бурей в его. Тео стоял передо мной, между моих похабно разведенных ног. Шуршащий звук пакетика со смазкой заставил меня опустить взгляд и увидеть, как он смазывает свой член. Вид его руки, обхватывающей его собственное возбуждение, заставил мое сердце бешено колотиться и невольно сглотнуть. В мыслях не было страха или неуверенности, было только «хочу его внутри», и когда Тео приставил головку к моему сжатому колечку мышц, я поддался на него.       Тео не стал отодвигаться. С усмешкой, он вновь навис надо мной и вошел полностью. Боль была ослепительной, разрывающей, белой и горячей. Не острая, как от иглы, а тупая, раскалывающая, как от клина. Я закричал, мое тело выгнулось в дугу, пальцы вцепились в его предплечья так, что, казалось, порвут ткань. Чувство не просто наполненности, а будто меня разрывают на две части, поглотило целиком. И все же, сквозь боль и панику, я чувствовал это — дикое, неконтролируемое возбуждение, не утихавшее ни на секунду. Мой собственный член, зажатый между нашими животами, был тверд, как камень.       Он замер лишь на мгновение, его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало мою щеку. Мои ноги обвились вокруг его талии, пятки впились ему в спину, пытаясь притянуть его еще ближе, еще глубже.       — Полная… интеграция, — прохрипел он, и его голос сорвался. — Сопротивление… минимально. Система приняла обновление.       — Давай, — простонал я, царапая ему плечи и не узнавая свой голос. — Пожалуйста…       Последнее, что я увидел перед тем, как волна из всепоглощающего возбуждения и боли затопила меня — это взгляд: взгляд Тео был темным, диким, абсолютно лишенным контроля. В нем не осталось ни капли того холодного аналитика. Была только животная, первобытная страсть.       Он не стал ждать. Его движения сразу стали резкими, глубокими и попадающими по простате. Одной рукой он впился пальцами мне в бедро с такой силой, что кости хрустели, а кожа мгновенно загорелась под обещанием синяка. Второй рукой он с силой уперся в стойку, и от каждого его толчка стекло дребезжало, а бутылки за барной стойкой позванивали жалобным хором. Его губы нашли мои, и поцелуй был таким же диким и требовательным, как и всё остальное — в нём не было нежности, только яростное столкновение, борьба за воздух.       С каждым новым толчком мой член терся о наши животы, растирая по ним остатки спермы и новой смазки. Звуки нашего соединения, влажные, непристойные, наполняли пустой бар, смешиваясь с нашим тяжелым дыханием.       — Ты сеешь хаос… — он рычал мне в губы на чистом немецком, отрываясь на секунду. — Такую… нестабильную переменную… нужно… держать… под постоянным… контролем…       Он всаживал в меня каждое слово вместе с новым, сокрушительным толчком. Моё тело было разбито о его ярость и его точность. Я ничего не мог сделать, только принимать, захлёбываться стонами и цепляться за него, как утопающий, чувствуя, как с каждым движением во мне разжигается новый, невыносимый пожар.       — Тео… я… — мой голос срывался на стон, я чувствовал, как спазм снова нарастает внизу живота, на этот раз неумолимо, как лавина. Лбом упираюсь Тео в плечо, чтобы быть ближе, сжаться до предела…       Его рука грубо обхватила мой член, работая в такт его бешеному ритму и сжимая чуть сильнее у основания.       — Завершишь только когда я позволю.       Это был почти приказ, которое моё тело не могло ослушаться. Чистый немецкий звучал безупречно, идеально ему подходил… Я выгнулся, откинув голову с немым, застывшим на губах криком. Мир взорвался ослепительной, белой вспышкой, волна накрыла меня с такой силой, что я вцепился ему в спину так, что, наверное, оставил следы. Судороги выжимали из меня всё, пока мир не распался на белые искры.       Он не остановился. Его движения стали ещё более неистовыми, хаотичными, почти яростными, будто мой оргазм лишь подлил масла в его внутренний огонь. Ещё несколько глубоких толчков — и его тело напряглось в последней, мощной судороге. Тео тихо рыкнул и вогнал себя в меня до предела, кончая внутрь. Он замер, пригвожденный к моему телу собственным извержением, его вес вдавил меня в стойку, а его дыхание в моей шее было горячим и прерывистым.       Наше дыхание и биение сердца — это единственное, что я слышал еще минуту. Потом остальные звуки стали возвращаться: шумели холодильники, по-прежнему очень тихо играла в колонках музыка… Мы так и сидели, сцепленные, мокрые, беспомощные, пока пульсация не начала стихать. Тео держал меня за ягодицы, так крепко, что казалось, там останется не один синяк, положив голову мне на плечо. Не знаю, сколько прошло времени: одновременно казалось, что несколько часов и несколько секунд. Он медленно, будто против воли, вышел из меня. Я пошатнулся, и он тут же подхватил меня, не дав упасть. Его руки, еще минуту назад такие жестокие, теперь осторожно придерживали, пока не встал на ноги.       Тео небрежно поднял мою рубашку с пола и, не глядя, накинул её мне на плечи. Застегнул свои джинсы, движения его казались куда более резкими, сбивчивыми.       Я стоял, прислонившись к стойке, глотая воздух и пытаясь понять, что только что произошло. Вся моя концепция «хаоса» и «контроля» была не просто проиллюстрирована. Она была взорвана изнутри и собрана заново.       Но что осознавать было не нужно — это то, что мне уже безумно хотелось повторить.