SCAM

Арон Стерлинг. Я существую. Это самое точное слово. Я не живу, не чувствую, не участвую. Я просто занимаю место в пространстве, перемещая свое тело из точки А в точку Б. Прошла неделя. Семь дней, похожих на серую, мутную воду, в которой я тону, но никак не могу коснуться дна. Лео не было. Его парта пуста. Его шкафчик закрыт. В столовой нет его громкого смеха, от которого у меня обычно болела голова, а теперь... теперь без этого шума тишина стала невыносимой. Она звенела. Она давила на перепонки. Без него школа превратилась в черно-белое кино. Я ходил по коридорам, и мне казалось, что я — привидение. Никто меня не видит. Никто меня не знает. Все видят «Стерлинга», капитана, отличника. Но никто не видит *меня*. Только он видел. И он исчез. — Арон? Голос директора Хейса выдернул меня из ваты. Я сидел в его кабинете. Здесь пахло старыми книгами и дешевым кофе. И еще жалостью. Этот запах был самым сильным — сладковатый, липкий запах сочувствия, от которого меня мутило. — Арон, я позвал тебя, потому что... — Хейс снял очки и потер глаза. Он выглядел уставшим. — Мы оба видим, что происходит. Твои оценки. Твое присутствие. Ты здесь, но тебя нет. Я смотрел на пылинки, танцующие в луче света. Они были свободными. — Я знаю твоего отца, — голос директора стал тише, доверительнее. — Я знаю, какой он человек. Я знаю, что он требует невозможного. И поверь мне, последнее, чего я хочу — это звонить ему и говорить, что ты не справляешься. Я перевел взгляд на него. Хейс боялся. Он боялся Ричарда Стерлинга так же, как и я. Мы были союзниками поневоле. Два кролика, обсуждающие волка. — У тебя мало времени, Арон, — сказал он мягко. — Экзамены. Полуфинал. Если ты завалишь семестр, я не смогу тебя прикрыть. Даже ради репутации школы. Я даю тебе неделю. Соберись. Пожалуйста. — Я понял, — мой голос прозвучал глухо, словно из-под воды. — Спасибо. Я вышел из кабинета. В коридоре было пусто. Звонок уже прозвенел. Я прислонился спиной к прохладной стене и закрыл глаза. Хейс дал мне отсрочку. Он не позвонил. Я мог дышать. Еще неделю я мог дышать. Телефон в кармане джинсов завибрировал. Один раз. Короткий, злой импульс. Сердце пропустило удар. Я знал, кто это. Инстинкт, вбитый в подкорку годами страха, не ошибался. Я достал телефон. Экран вспыхнул. *Отец: «Жду дома. Сейчас. Нам нужно поговорить».* Мир качнулся. Пол ушел из-под ног. Хейс не позвонил, но отец узнал. Он всегда узнает. Он как радиация — проникает везде, и от него не спрятаться за свинцовыми стенами. Это был не разговор об оценках. Тон сообщения был другим. Это был приказ явится на казнь. Я шел к парковке, и мне хотелось, чтобы этот коридор никогда не кончался. Мне хотелось исчезнуть. Раствориться. Стать настоящим призраком. Лео не было. Мне не за кого было спрятаться. *** Дом встретил меня тишиной. Не спокойной тишиной библиотеки, а тяжелой, мертвой тишиной склепа. Здесь даже воздух был другим — холодным, стерильным, профильтрованным. Я вошел в гостиную. Отец сидел в кресле. Он не читал газету. Он не смотрел телевизор. Он сидел и смотрел на пустой экран выключенной плазмы, в котором отражалось его собственное лицо. — Я дома, — сказал я. Он медленно повернул голову. Его лицо было спокойным. Пугающе спокойным. Так выглядит хирург перед тем, как отрезать гангренозную конечность. — Садись. Я сел на край дивана. Руки лежали на коленях, ладонями вниз, словно я пытался удержать себя от падения. Кожа обивки была холодной, скользкой, дорогой. Она не грела. В этом доме ничто не грело. Отец говорил. Его голос заполнял комнату, ровный, монотонный, тяжелый, как удары молотка по крышке гроба. Он не кричал. Ричард Стерлинг никогда не кричал — он вскрывал скальпелем. — ...твое поведение недопустимо. Ты не просто снизил показатели. Ты опозорил фамилию. Драка в баре? Пьянство? Ты думаешь, я не знаю, с кем ты связался? Слова пролетали мимо меня, не задевая. Они были пустым звуком, белым шумом. Я смотрел на носки своих ботинок и думал о Лео. Где он? Почему его нет? Прошла неделя. Семь дней пустоты. Его парта была пустой, как выбитый зуб. Он исчез, растворился, как дым от той самокрутки. Он бросил меня. Так же, как Гвен. Так же, как мама. — ...ты становишься неуправляемым, Арон. Ты слаб. Ты позволяешь эмоциям и дурному влиянию разрушать то, что я строил годами... *Мама.* Я вспомнил её глаза. Стеклянные. Пустые. Вспомнил бутылку на полу. Почему они все уходят? Почему каждый, к кому я привязываюсь, либо умирает, либо сбегает, либо превращается в тень? Может, она была права? *«Ты — вирус, Арон».* — ...я забираю машину. Я забираю телефон. Ты будешь под домашним арестом, пока не научишься... — Почему я виноват во всём? — прошептал я. Слова сорвались с губ сами собой. Тихо. Едва слышно. Как выдох. Отец замолчал на полуслове. Это было похоже на сбой программы. — Что? — переспросил он. В его голосе было не удивление, а холодное раздражение, как будто я прервал важную трансляцию. Я моргнул. Я понял, что сказал это вслух. И плотину прорвало. Я не поднимал головы. Я смотрел в пол, и меня трясло. — Почему я виновен? — мой голос дрожал, ломаясь на каждом слове. — Почему я виноват в нашей семье? Почему я виноват в смерти матери? Слезы потекли по щекам — горячие, унизительные, неудержимые. Я не вытирал их. — Почему она сказала, что я виноват? Что я — проблема? Почему ты всегда просишь от меня того, что я не в силах дать? Почему все меня бросают? Лео, Гвен, мама... все уходят. Я вцепился пальцами в собственные колени так, что ногти впились в ткань брюк. — Почему даже сейчас я думаю, что вы все правы? Почему я такой, отец? Почему? Отец молчал. В комнате повисла мертвая, ватная тишина, в которой был слышен только мой рваный, всхлипывающий вдох. — Почему я хочу того, что невозможно? — продолжал я, и это был уже не разговор, это был поток гноя из вскрытой раны. — Я не знаю почему. Если ты так считаешь... что я должен быть каким-то другим... Я не умею жить так, как ты хочешь. Я не умею быть твоим проектом. Меня колотило. Воздуха не хватало. — Я не умею любить. Я не умею жить. Я даже веселиться не умею, я как мертвый, понимаешь? Моя жизнь была вокруг вас. Вы ломали меня, склеивали, опять ломали, перекраивали... Что, блядь, вам нужно? Кем я стал? Кем мне нужно быть, чтобы вы перестали смотреть на меня как на брак? Я захлебывался словами. — Я не могу больше притворяться. Я устал носить эту маску. Я не знаю... я просто... я не знаю. Слеза капнула на дорогую кожу дивана. Темное пятно. — Извините, — прошептал я. Я встал. Я не посмотрел на него. Я не мог видеть его лицо. Я боялся увидеть там отвращение. Или страх. Или то самое холодное понимание, с которым врачи подписывают приговор. Я вышел из кабинета, шатаясь, как пьяный. Я не знал, что он думал. Я не знал, смотрел ли он мне в спину. Но я знал одно: я только что подписал себе приговор. Я вывалил на него всё. Всю свою черноту. Всю свою поломку. Зная Ричарда Стерлинга, зная историю с мамой... он не оставит это так. Он решит, что я такой же. Что я бракованный. Что ген безумия проснулся. *Дурка.* Это слово вспыхнуло в голове красным сигналом. Он отдаст меня в клинику. Чтобы спрятать позор. Чтобы «вылечить» вирус. Потому что он до смерти боится, что я закончу так же, как она. В кресле. С пустыми глазами. Я шел по коридору своего дома, но чувствовал себя так, словно иду по эшафоту. *** Крыша спортзала была единственным местом, где воздух не пах школьным мелом и страхом перед будущим. Здесь пахло гудроном, нагретым за день, и остывающим бетоном. Я сидел на самом краю, свесив ноги в пустоту, и смотрел, как небо истекает кровью. Закат был красивым — неестественно, болезненно красивым. Фиолетовые и багровые полосы разрезали горизонт, словно скальпелем по живой плоти. Я знал, что это дерьмо когда-нибудь закончится. Школа закончится. Отец... когда-нибудь его власть тоже закончится. Но Лео не было. Его исчезновение было загадкой, которую я не мог решить. Он просто испарился. Словно его никогда и не существовало, словно он был моей галлюцинацией, вызванной стрессом и одиночеством. Мысли в голове крутились тяжелыми жерновами. *Где он?* Может, у него проблемы с той бандой? С Лиамом? Может, он лежит где-то в канаве, как тот парень, о котором он рассказывал? *«Я завяжу с продажей»*, — говорил он. Но улица не отпускает тех, кого уже пометила. Я смотрел на темнеющую воду вдалеке — отблеск городского озера — и меня накрыло. Почему именно сейчас? Память, жестокая и безжалостная, швырнула меня в тот день. День на озере. Самый худший день в моей жизни. День, когда мама оставила меня одного на пирсе, сказав ждать, и ушла в воду. Она вернулась тогда, да. Но то чувство — чувство тотального, ледяного одиночества, когда ты понимаешь, что тебя бросили — оно осталось. Она оставила меня с этой болью. И Лео... Лео делал то же самое. Он уходил. Молча. Без объяснений. Оставляя меня одного в этом золотом аквариуме. Я вытер глаза ладонью. Жест был резким, злым. Мне нужно было знать. Я достал телефон. Пальцы дрожали, когда я набирал номер. Гудок. Долгий, тягучий, как вой сирены. Второй. Третий. Я почти сбросил, уверенный, что он не ответит, что он выбросил сим-карту, что он мертв. — Алло. Голос был тихим. Хриплым. Сонным. В нем было столько усталости и такой глубокой, беспросветной грусти, что у меня перехватило дыхание. Это был самый прекрасный звук на свете. — Привет, Лео, — я старался, чтобы голос не дрожал, но он был тонким, как стекло. — Я хотел узнать... как ты. И почему не появляешься в школе... на тренировках. Это была ложь. Мне было плевать на школу. Мне было плевать на тренировки, на тактику, на полуфинал. Мне было плевать на всё, кроме того факта, что его нет рядом. Мне было больно физически, словно у меня вырезали кусок ребер. Тишина на том конце провода. Я слышал его дыхание — тяжелое, рваное. — Привет, Арон, — наконец произнес он. И в этом «Арон» не было привычной насмешки, не было «Кэпа». Было прощание. — Я не вернусь в ту школу. Мир качнулся. — Следующий год... возможно, переведусь куда-то. Или забью. Не знаю. — Понятно... — выдохнул я. Слово упало в пустоту камнем. Я не знал, что сказать. Мой мозг, привыкший анализировать стратегии, сейчас выдавал ошибку. Я хотел закричать: *«Не смей!», «Ты не можешь!», «Ты обещал быть рядом!»*. Но это было эгоизмом. Это была жадность. Я думал только о себе. О том, как *мне* выжить без него. А он... он звучал так, словно уже умер. — Ладно... Арон, — его голос стал глуше, словно он отодвинул трубку. — Больше мы не увидимся. Удар. Прямо в сердце. — Удачи в финале... — продолжил он быстро, сбивчиво, словно хотел скорее закончить эту пытку. — И в жизни. Спасибо за дружбу. Хах... было приятно дружить. Этот короткий смешок — «хах» — был самым страшным звуком, который я слышал. Это был звук чего-то, что ломается навсегда. — Лео, стой... — начал я. *Пип. Пип. Пип.* Связь оборвалась. Я смотрел на погасший экран телефона. Почему? Почему я не ответил? Почему я молчал, как истукан? Почему я не сказал: *«Останься. Блядь, пожалуйста, останься. Ты мне нужен. Ты нужен мне больше, чем воздух»*? — Сука... — прошептал я. Боль ударила в грудь, острая, скручивающая. Я схватился за сердце, сжимая ткань рубашки, и лег на бетон крыши, свернувшись в клубок. Этот ебаный закат продолжал гореть, равнодушный и красивый, насмехаясь над тем, что мой мир только что рухнул. Он ушел. Он действительно ушел. *** Прошло несколько дней. Или лет. Я потерял счет времени. Я вернулся в строй. Я стал идеальным солдатом. Отец держал меня под тотальным контролем. Школа — дом — тренировка. Никаких телефонов. Никаких ключей от машины. Я был попугаем в золотой клетке. Я летал по маршруту, который мне проложили, клевал корм, который мне давали, и молчал. И, честно говоря, это было легче. Если бы я всегда слушался отца, если бы я не отвлекался на ненужные вещи, на этот хаос по имени Лео, я бы не чувствовал сейчас, будто меня выпотрошили заживо. Я бы не тратил время на пустые надежды. Я бы не влюбился. Да. Я признался себе в этом, глядя в зеркало в раздевалке, завязывая шнурки с механической точностью. Я влюбился. И это было самой большой ошибкой в моей жизни. Любовь — это слабость. Любовь — это болевая точка, в которую жизнь бьет с размаху. Меньше недели до полуфинала против Винса. Меньше месяца до летних каникул. Я затянул узел на бутсах. Этот год был блядским. И я просто хотел, чтобы он закончился. *** Мяч срывался с кончиков моих пальцев не как осознанное действие, а как рефлекторный спазм, заученный годами муштры до такого автоматизма, что мне даже не нужно было присутствовать в собственном теле, чтобы видеть, как идеальная спираль разрезает раскаленный воздух. Я существовал в режиме автопилота, превратившись в набор функций — замах, бросок, шаг, выдох, — в то время как мое настоящее «я» находилось за сотни миль от этого зеленого газона, запертое в тесном, прокуренном салоне машины под бесконечный шум дождя. Я бежал, чувствуя, как пот течет по спине липкими ручьями, но этот физический жар был ничем по сравнению с тем фантомным, удушающим теплом, которое я носил в себе как незаживающую рану. Память была жестокой, она не давала передышки, прокручивая одну и ту же пленку, пока она не истерлась до дыр: вот моя рука тянется к нему в полумраке, преодолевая гравитацию страха, вот мои пальцы касаются его жестких, спутанных волос, ощущая их текстуру так ясно, будто это происходит прямо сейчас, а не в той проклятой, утерянной реальности. Почему я тогда остановился? Почему превратил единственно важный момент своей жизни в глупую шутку, убрав руку, когда нужно было вцепиться в него и не отпускать? Я выкрикивал команды — слова вылетали из горла сухими, мертвыми звуками, не имеющими смысла, — но в голове пульсировал совсем другой ритм, ритм того самого «паровоза», когда дым перетекал из его рта в мой, связывая нас одной дыхательной системой на двоих. Я чувствовал вкус его слюны на фильтре, чувствовал жар его дыхания на своих губах, и эта галлюцинация была настолько плотной, что перекрывала реальность. Если бы я тогда сделал этот шаг... если бы я преодолел этот последний, жалкий миллиметр и накрыл его губы своими, наплевав на отца, на камеры, на весь этот правильный мир... изменил бы я будущее? Был бы он сейчас здесь, бежал бы рядом, огрызаясь и смеясь, или я всё равно был бы обречен бежать в одиночестве по этому бесконечному полю? — Эй, Кэп! Голос Чейза ворвался в мой вакуум болезненным, резким диссонансом, заставляя поморщиться, словно от зубной боли. Он возник рядом во время паузы, мокрый, раскрасневшийся, сияющий той невыносимой, неуместной жизнерадостностью, от которой меня теперь тошнило. — Мы тут с Броком вспомнили тот вечер! — он тараторил, захлебываясь словами, не замечая, что я смотрю сквозь него. — Помнишь, когда мы шли в номер? Как мы свалились на кровать кучей? И как ты тех парней у бара уделал? «Завали ебало!» — ахаха, это было легендарно! Честно, Кэп, это был лучший день в моей жизни. Я смотрел на него, и его слова доходили до меня с задержкой, словно сквозь толщу мутной воды, искажаясь и теряя смысл. Для него это была веселая история, байка, которую можно травить в раздевалке. Для меня каждое его слово было скальпелем, вскрывающим гнойник, потому что тот вечер был не просто весельем — это был последний раз, когда я чувствовал себя живым, последний раз, когда я чувствовал вес тела Лео на своей спине, его руки, его смех. Вспоминать это было не смешно — это было физически невыносимо, словно с меня заживо сдирали кожу. — Разговор после тренировки, — мой голос прозвучал глухо, плоско, как скрежет камня о камень, обрывая его поток сознания. В этом тоне не было ни злости, ни раздражения — только абсолютная, ледяная пустота. Улыбка сползла с лица Чейза медленно, как тающая глина; он моргнул, наткнувшись на мой стеклянный взгляд, в котором не отражалось ничего, кроме усталости, и отступил, пробормотав что-то невнятное, оставляя меня в моем коконе. Я врал. Никакого разговора не будет. Я разучился разговаривать. Слова застревали в горле, скапливались там тяжелым, гниющим комом, который я не мог выплюнуть. Внутри своей головы я кричал, я вел бесконечные диалоги с Лео, я объяснял, я умолял, я проклинал отца и собственную трусость, но снаружи я оставался немым истуканом. Я отвечал команде короткими, механическими фразами, необходимыми для функционирования игры, но эти слова не имели веса, они не выходили за пределы тактики. В личной жизни я онемел, превратившись в наблюдателя собственной агонии. Я знал, что будет дальше, знал каждую секунду своего будущего расписания, и эта предсказуемость душила. Тренировка закончится, я сяду в машину отца, вернусь в пустой, холодный дом, буду делать вид, что учусь, и буду молчать. Потому что единственному человеку, с которым я хотел говорить, я так и не сказал самого главного, а теперь, когда его нет, все остальные слова потеряли смысл, превратившись в пыль. *** Маркер скрипел по белой доске с противным, визгливым звуком, напоминающим писк кардиомонитора, подключенного к умирающему, и этот звук ввинчивался мне в мозг, заменяя собой мысли. — Винс атакует по центру, используя инерцию, — голос тренера был монотонным, тяжелым, он заполнял душную комнату тактической расстановкой, но слова рассыпались в пыль, не долетая до моего сознания. — Стерлинг, твоя задача — читать его глаза. Ты должен знать, куда он двинется, до того, как он сам это поймет. Ты — мозг этой операции. Я кивнул, глядя на схему, начерченную красными и синими линиями, но эти линии расплывались, превращаясь в вены на бледной руке матери, в трещины на потолке моей детской, в маршруты, по которым я убегал от самого себя все эти годы. Я существовал в двух измерениях одновременно, и это разрывало меня на части. Физически я сидел на жестком стуле, вдыхая запах пота и дешевого кофе, сжимая в руке карандаш, готовый записать стратегию защиты против «Бульдогов». Но ментально я был в прошлом, которое накатывало волнами тошноты. Я видел отца, возвышающегося надо мной, когда мне было десять, и слышал его голос: *«Ты недостаточно стараешься, Арон. Ты мягкий. Ты такой же, как она».* Я видел Лео в первый день его появления. Грязного, наглого, свободного. Я вспомнил ту иррациональную, жгучую ненависть, которую испытал к нему тогда. Я ненавидел его не за то, что он был из гетто, и не за то, что он был грубым. Я ненавидел его за то, что он был живым. Он мог огрызаться, он мог драться, он мог быть несовершенным, в то время как я был заперт в золотом саркофаге ожиданий, вынужденный быть идеальным манекеном. Я ненавидел его за то, что он дышал воздухом, которого мне не хватало. А теперь я ненавидел себя за то, что этот воздух исчез вместе с ним. — Стерлинг! — резкий окрик тренера вернул меня в реальность, словно пощечина. — Ты с нами? Если Винс прорвет линию здесь, кто его страхует? — Брок, — ответил я механически, даже не задумываясь, потому что тактика была въедена в подкорку. — Брок смещается влево, закрывая коридор. — Именно, — тренер постучал маркером по доске. — Не спать. Полуфинал не прощает ошибок. Я смотрел на красную точку на доске и думал о том, что моя главная ошибка была совершена не на поле, а в тот момент, когда я позволил себе поверить, что у меня может быть друг. *** Ужин проходил в той особой, звенящей тишине, которая бывает только в доме Стерлингов — тишине, от которой закладывает уши. Стук серебряной вилки о фарфор звучал как выстрел. Отец сидел во главе стола, идеально выбритый, застегнутый на все пуговицы, и резал стейк с хирургической точностью, отделяя мясо от кости так, словно он разделывал не ужин, а чью-то судьбу. — Завтра на игре будут скауты из университета штата, — произнес он, не поднимая глаз от тарелки. — И, возможно, представители одного частного фонда. Они ищут лицо для своей кампании. Молодое, перспективное, безупречное. Я жевал мясо, которое на вкус напоминало картон, и чувствовал, как внутри закипает истерика. Он говорил о моем будущем, как о сделке по продаже недвижимости. Лицо. Кампания. Безупречность. — Ты должен выглядеть достойно, Арон, — продолжил он, отправляя кусок мяса в рот. — Никаких ошибок. Никаких эмоций. Ты выйдешь на поле и покажешь им, что фамилия Стерлинг — это знак качества. Ты понял меня? Я почувствовал, как к горлу подкатывает желчь. Мне хотелось заорать. Хотелось перевернуть этот тяжелый дубовый стол, разбить этот чертов фарфор, швырнуть ему в лицо этот стейк и сказать, что я не знак качества, я человек, у которого внутри выжженная пустыня. Но я не сделал ничего. Я сжал челюсти так сильно, что зубы скрипнули. Я прикусил язык — сильно, до боли, до металлического привкуса крови во рту. Эта боль была единственным якорем, который удерживал меня от безумия. — Да, отец, — произнес я, глотая соленую слюну пополам с кровью. — Я понял. — Хорошо, — он кивнул, теряя ко мне интерес. — После игры мы обсудим летнюю программу подготовки. Тебе нельзя расслабляться. Лето. Он уже распланировал мое лето. Мою осень. Мою жизнь до самой смерти. В этом плане не было места ни для Лео, ни для обрыва, ни для меня самого. *** Ночь была душной, липкой, бесконечной. Я лежал в своей огромной кровати, глядя в темноту потолка, который давил на меня, как крышка гроба, и не мог закрыть глаза. Стоило мне сомкнуть веки, как образы начинали мелькать с бешеной скоростью, сводя меня с ума. Стеклянные глаза матери. Пустая парта Лео. Красные цифры на табло. Лицо отца, искаженное разочарованием. Страх, холодный и скользкий, ползал по моему телу под одеялом. Я боялся завтрашнего дня. Я боялся выйти на поле и сломаться на глазах у всех. Я боялся, что Винс снесет меня, и я не встану. Но еще больше я боялся, что я встану, выиграю, и все продолжится. Этот бесконечный круг дрессировки продолжится. Я повернул голову и посмотрел на подушку рядом. Ту самую подушку, которой я когда-то пытался заглушить свое дыхание. В голове вдруг стало тихо. Хаос мыслей, который мучил меня последние недели, вдруг улегся, осев на дно тяжелым, спокойным осадком. План сформировался сам собой. Он был простым. Логичным. Единственно верным. Я знал, что я сделаю. Завтра. После игры. Когда все закончится, когда крики стихнут, а скауты уедут. Я не буду больше терпеть. Я не буду больше манекеном. Я нашел выход из этого лабиринта, и этот выход был окончательным. Я встал, подошел к окну и посмотрел на темный силуэт города вдалеке. Где-то там, в этой темноте, спал Лео. Или не спал. Мне хотелось позвонить ему. Услышать его голос в последний раз. Сказать ему то, что застряло в горле тогда, в машине. Но я не стал. Это было бы слабостью. Это могло бы меня остановить. Я вернулся в постель, накрылся одеялом с головой и впервые за неделю уснул без сновидений, убаюканный ледяным спокойствием человека, который точно знает, что завтра все его проблемы исчезнут навсегда.