SCAM

Арон Стерлинг. Я стоял на самом краю крыши больницы, опираясь всем весом на костыли, которые врезались в подмышки, причиняя тупую, ноющую боль, но эта боль была единственным, что связывало меня с реальностью. Ветер здесь был сильным, холодным, он трепал тонкую ткань больничной пижамы, пытаясь сорвать её с меня, как старую, омертвевшую кожу, обнажая то, что под ней — пустоту. Мне нужно было подышать. Не просто наполнить легкие кислородом, чтобы сердце продолжало гнать кровь. Мне нужно было почувствовать вкус воздуха. Последнего воздуха. Закат горел. Небо было похоже на огромный, разорванный холст, на который кто-то в припадке безумия выплеснул ведра крови, золота и фиолетовых чернил. Я смотрел на этот цвет, и он резал глаза своей неестественной, пронзительной, почти порнографической красотой. Я никогда не любил закаты. Они всегда казались мне пошлыми, слишком яркими, фальшивыми декорациями к дешевой драме. Но сейчас... сейчас я не мог оторваться. Я пил этот свет глазами, жадно, до головокружения. Почему? Почему я не любил их раньше? Может, потому что закат — это всегда конец? Это умирание дня, которое напоминает о том, что все конечно. А я боялся смерти. Я боялся темноты, которая наступает следом. Или, может, дело было в Лео? Этот закат был похож на него. Красивый, неправильный, вызывающий, сложный. Такой же обжигающий. Я стоял и думал, и мои мысли текли медленно, как густая патока. Отец ничего не сказал. Ни слова. Он стоял там, в вип-ложе, за стеклом, как бог в аквариуме, и видел мою игру. Он видел, как я сломал сценарий, как я превратил его идеальный, выверенный план в кровавый хаос, и он промолчал. Он знал. Он знал, что я был великолепен. Я показал им всем, что я могу быть кем угодно — богом, демоном, победителем, разрушителем. Я показал ему свою суть. Если он хотел такой игры, почему он запер меня в клетке? Почему он держал меня на цепи, как бешеного пса, и увидел во мне силу только тогда, когда я сам перегрыз прутья и вышел на арену, истекая кровью? Возможно, он увидел другое. Он увидел не силу. Он увидел, что я сдался. Он не первый раз сталкивался с этим взглядом — пустым, стеклянным, смотрящим сквозь стены. Марта... мама. Она была такой же? Она смотрела на закат так же, как я сейчас? С той же черной дырой внутри, которая засасывала весь свет? Я не хотел быть как она. Я ненавидел эту мысль. Я не хотел, чтобы меня запомнили слабым, сломленным, зависимым от таблеток и жалости. Я хотел, чтобы меня запомнили как отца. Как скалу, которая держала всё это дерьмо на своих плечах годами, пока оно не рухнуло под собственной тяжестью. Даже тогда, когда всё горело, он держал. Он стоял. — Сочувствую тебе, отец, — прошептал я ветру, и слова улетели вниз, к асфальту. — Ты прожил эту жизнь зря. Ты не заслужил всего этого. Не заслужил нас. Таких бракованных, сломанных детей. Или... это ты нас сделал такими? Да. Ты подвел меня к этому краю. Шаг за шагом. День за днем. Ты и мама. Вы разрушили меня. Вы выскребли меня изнутри ложкой, оставив только красивую, глянцевую оболочку с фамилией Стерлинг. Я почувствовал вкус соли на губах. Я провел языком. Солено. Горько. Я плакал? Я поднес руку к лицу. Пальцы коснулись влажной щеки. Слюна смешалась со слезами, превращаясь в липкую маску. Это было жалко. Это было унизительно. И это было смешно. — Почему я, блядь, плачу? — спросил я пустоту, и голос мой дрогнул. — Почему я не могу сделать шаг? Почему я встал как вкопанный? *Шевелись... Шевелись, тупая нога. Сделай это.* Я хотел забыть всё. Хотел, чтобы шум в голове прекратился. Хотел уснуть. Навеки. Без сновидений, без боли в разорванных связках, без боли в душе, которая была страшнее любой травмы. — Я хочу к маме... — вырвалось из меня всхлипом, детским, беспомощным. — Забери меня. Забери меня из этого ада... Пожалуйста. Я зарыдал. Громко, некрасиво, захлебываясь воздухом. Я рыдал, не стесняясь, не вытирая лицо, позволяя ветру сушить слезы, но новые текли быстрее, горячими ручьями. — За что? Ты меня бросила, мам... Почему? Что я сделал, чтобы ты меня так оставила? Ты говорила, что любишь меня... Почему тогда я один? Почему ты выбрала таблетки, а не меня? Почему отец стал таким монстром? Это не я тебя убил. Я не виноват, что ты стала такой. Я не виноват! Я кричал это небу, но небо молчало, равнодушное и величественное. Интересно, отец, как ты воспримешь это? Когда тебе позвонят. Когда ты увидишь мое тело на асфальте. Ты будешь жалеть? Ты будешь и дальше меня ненавидеть за слабость? Ты наконец обратишь на меня внимание? Увидишь меня настоящего, а не свой бизнес-проект? Или ты скажешь, что я был браком? Что я не достоин быть Стерлингом? Что я опозорил фамилию даже своей смертью? Я поменяю что-то в твоей голове, папа? Или ты умер давно, вместе с ней, и сейчас просто функционируешь, как заведенный механизм? Почему я никогда не видел тебя радостным? Почему ты никогда не улыбался мне просто так? А ты, Лео? Что скажешь ты? Если ты услышишь это... ты снова промолчишь? Просто уйдешь, как тогда, из машины, хлопнув дверью? Как всегда... да? Я знаю. Я отлично знаю. Вы не хотите меня видеть. Никто не хочет. Вам не нужно мое нытье. Я лишний. Я ошибка в уравнении. — Простите... — прошептал я, глядя вниз, на далекие, маленькие машины, на асфальт, который казался таким твердым и честным. Простите? За что? За то, что я не обнял тебя, мам, когда ты плакала на кухне? За то, что я не сказал тебе: *«Ты не одинока, я здесь»*? За то, что я не сказал отцу: *«Ты можешь положиться на меня, я тоже твой сын, я сильный, я выдержу»*? За то, что я не поцеловал тебя, Лео, когда ты показал мне, что есть жизнь за пределами моей клетки? Когда ты дышал в меня свободой, а я испугался? За то, что я не защитил Гвен, когда она закрывала меня собой? Я тоже сломан, сестренка. — Простите... — повторил я, закрывая глаза. Темнота была мягкой. — Простите, что не был тем, кем вы хотели меня видеть. Я сделал вдох. Глубокий. Последний вдох этого красивого, неправильного, соленого воздуха. Костыли стукнули о бетон. Я отпустил их. Я был готов. *** Лео Уильямс. Я толкнул тяжелую железную дверь, и она поддалась с протяжным, ржавым стоном, впуская меня в пространство, где, казалось, заканчивался весь остальной мир и начинался мой персональный ад. На фоне ебучего, пылающего заката, который я всегда любил за его красоту, но теперь ненавидел всей душой за то, что он стал декорацией к этому кошмару, стоял Арон. Он балансировал на одной ноге, опираясь на костыли, и его силуэт был черным, изломанным, неправильным на фоне этого фиолетового пожара, а ветер трепал тонкую ткань его больничной одежды так яростно, что мне казалось — сейчас он просто подхватит его и унесет вниз, как сухой осенний лист. Я замер, потому что ноги отказались делать следующий шаг, словно налились свинцом, а страх парализовал меня, сковал мышцы льдом, не давая даже вздохнуть, потому что я боялся, что любой звук, любой шорох спугнет его, подтолкнет к краю, заставит сделать то, чего я не переживу. Я двигался медленно, крадучись, как зверь, который подбирается к своей жертве — или к своему раненому хозяину, — и не мог оторвать взгляда от его спины, от того, как вздрагивают его плечи в беззвучном рыдании, от белого гипса на его ноге, который ударил меня под дых сильнее, чем любой кулак. Сломана? Его карьера, его футбол, его жизнь, которую он строил по кирпичику, чтобы угодить отцу... всё это сейчас казалось таким ничтожным по сравнению с тем, что он стоял на краю. Я подошел сзади, остановившись в метре от него, потому что мне нужно было отдышаться, нужно было насмотреться на этот фон, на этот силуэт, запомнить его, впитать в себя, потому что я знал, что через секунду всё может исчезнуть. — Простите... — его голос был тихим, ломким, он срывался и улетал вниз вместе с ветром, растворяясь в шуме города. — Простите, что не был тем, кем вы хотели меня видеть. Кому ты это сказал, Арон? Матери, которая бросила тебя? Отцу, который вылепил из тебя машину? Или мне? Тому, кто сбежал, оставив тебя одного в темноте, думая, что спасает, а на самом деле просто струсил? Я понял, каким я был эгоистом, когда решил за тебя, что без меня тебе будет проще, я не спросил, что чувствуешь ты, я просто ушел, и теперь ты прощался. Это было прощание, и если бы ты прыгнул, Арон, я клянусь, я бы пошел следом, не раздумывая ни секунды, потому что без тебя в этом мире мне делать нечего. Костыли стукнули о бетон, он отпустил их, и его тело качнулось вперед, подчиняясь неумолимой гравитации. Я рванул, не думая, не рассуждая, просто кинулся вперед, вытянув руки, и поймал его, обхватив поперек груди, вжимаясь в его спину, дергая на себя со всей дури, на которую был способен, и мы рухнули назад, на жесткий, нагретый солнцем гудрон крыши. — И ты меня прости... — прохрипел я ему в ухо, задыхаясь от адреналина и ужаса, сжимая его так, что у меня побелели пальцы, боясь, что он растворится, исчезнет, если я ослаблю хватку хоть на миллиметр. — Прости, что убежал от тебя, прости, что не ответил тебе, прости, что не был рядом, когда тебе нужен был друг, и прости, что я влюблен в тебя, идиот. Я говорил это быстро, сбивчиво, глотая слова вместе со слезами, которые текли по моему лицу, смешиваясь с грязью и кровью. — И прости, что не дал тебе спрыгнуть, и если бы я не успел... я бы прыгнул за тобой, потому что я люблю эту жизнь только благодаря тебе, ты дал мне смысл в этой блядской жизни, и прости, что я эгоист... Я не хочу, чтобы ты страдал, я заберу твою боль, Арон, всю, до капли, я обещаю. Мы сидели на крыше, я притянул его к себе, усаживая между своих ног, обнимая со спины, создавая кокон из своего тела, и его голова легла мне на живот, он смотрел на меня снизу вверх, а я смотрел на него сверху вниз, и мы оба плакали. Мои слезы смешивались с кровью, которая все еще сочилась из разбитой брови и носа, и эти красные, соленые капли падали на его лоб, на его светлые волосы, пачкая их, помечая его как моего. Арон смотрел на меня, и его глаза были огромными, влажными, в них отражалось небо, и даже сейчас, сломанный, заплаканный, он был самым красивым существом, которое я когда-либо видел, это было несправедливо, это было больно. Он медленно, с трудом поднял руку, и его пальцы, холодные и дрожащие, коснулись моего лица, скользнули по щеке, поднялись выше, нащупали бинты на моей голове. — Что с тобой случилось? — прошептал он, и его голос был полон такой нежности, что у меня защемило сердце. — Почему ты в крови? Почему голова забинтована? И почему ты даже так... слишком красив? Я улыбнулся сквозь слезы, сквозь боль в разбитом лице, наклонился и поцеловал его в лоб, осторожно, благоговейно, туда, где была морщинка между бровей. Я хотел рассказать ему всё, про Лиама, про Рика, про то, как меня месили в клубе, про взрыв, про копов, я хотел рассказать, через что мне пришлось пройти, чтобы добраться сюда, но сейчас это казалось мелким, ерундой, всё это не имело значения по сравнению с тем, что он здесь, живой, теплый, мой. Он был моим смыслом, и я не мог думать, мысли путались, вязли в этом моменте, я хотел только одного — чтобы мы остались так навечно, чтобы время застыло, чтобы никто не пришел, не забрал нас, не разлучил. Но нам нужно было встать, нам нужно было жить дальше. — Давай убежим, — сказал я, глядя ему в глаза, и это было не предложение, это было решение, принятое раз и навсегда. — Даже если ты откажешься, я силой тебя уведу, я закину тебя на плечо, я потащу тебя, но я не оставлю тебя тут, в этом городе, в этом доме, с этим отцом, мы уходим, Арон, сейчас. *** Арон Стерлинг. Я лежал на жестком, шершавом бетоне крыши, чувствуя, как остывающий гудрон отдает последнее тепло моему телу, и смотрел в небо, которое медленно, слой за слоем, наливалось густой, чернильной синевой. *«Давай убежим»*. Эти слова Лео не просто прозвучали — они повисли в воздухе, заполнив собой всё пространство, вытеснив шум города, боль в ноге и страх. Я больше не хотел убегать от себя. Я хотел убежать *с ним*. Врасти в него. Приклеиться намертво, стать частью его кожи, его сбитого дыхания, его безумия, чтобы никто — ни отец, ни врачи, ни сам черт — не смог нас разделить. Он признался. Или мне показалось в бреду боли и адреналина? В тот момент, когда его руки сомкнулись на моей груди, когда мы рухнули в грязь, я был слишком оглушен ужасом падения, чтобы разобрать слова. Но теперь, когда пульс замедлился, память подбросила мне другую картинку, всплывшую со дна подсознания. Отец. Он шептал те же слова маме, когда она лежала на полу, неподвижная, бледная, как воск. Я вспомнил это внезапно, словно кто-то сорвал пыльную штору с окна в прошлое. Отец плакал, обнимая её безвольную голову, и его рыдания были такими громкими, такими животными, что я тогда, маленький и испуганный, зажал уши руками, чтобы не слышать, как ломается сильный человек. Почему я забыл это? Почему я вычеркнул его боль, оставив только его холодность? Я смотрел на первые звезды, проступающие сквозь городской смог, и чувствовал странное, ватное спокойствие. Мне не нужно было ничего делать. Мне не нужно было вставать — сил не было, тело казалось чужим, тяжелым мешком с костями. Мне нужно было только ждать Лео. Он ушел, чтобы украсть ключи от моей машины. Он был мастером в этом. Вор, который украл не только ключи, но и меня самого, целиком, без остатка. Я улыбнулся. Глупо, широко, глядя в пустоту, чувствуя, как губы растягиваются сами собой. — Че ты лыбишься, смертник? Голос Лео раздался сверху, низкий, хриплый, родной. Он навис надо мной, закрывая собой звезды, и его лицо было картой катастрофы. Разбитая бровь, набухающая гематома на скуле, распухшая, окровавленная губа — он выглядел так, словно его пропустили через мясорубку, а мясорубка сломалась, подавившись его упрямством. Но даже так, в крови, в грязи, с безумным блеском в глазах, он был прекрасен. Прекраснее любого заката, прекраснее любого идеального лица с обложки. — Вспомнил... — прошептал я, и мой голос был тихим, как шелест сухой травы. — Как ты в первый день пришел в школу... В полной экипировке. Шлем, каркас... На обычную физкультуру. Лео нахмурился. Он сделал это так нарочито серьезно, так картинно, словно пытался удержать маску крутого парня, но я видел, как в глубине его темных глаз вспыхнули искорки смеха. — Заткнись, — буркнул он, но в этом слове было больше нежности, чем в любом признании. Он протянул мне руку. — Короче. Я спиздил ключи. Но у нас проблемы, Кэп. Две. Первая — мы оба калеки. Вторая — нам нельзя попадаться копам или медикам. — Копам? — я уцепился за его ладонь, чувствуя жар его кожи, мозоли на пальцах, и это прикосновение было якорем, который удерживал меня на земле. — Ты с копами дрался? — Потом, — отрезал он, помогая мне сесть, и я почувствовал, как напряглись его мышцы. — Нам нужно сваливать. Быстро. Путь до парковки казался бесконечным марафоном боли. Это был марш сломанных кукол. Я едва мог наступать на ногу, каждый шаг отдавался вспышкой белого огня в бедре, но Лео держал меня. Он подставил плечо, обхватил меня за талию жесткой, надежной хваткой, и я висел на нем, чувствуя его запах — запах пота, крови и табака. Мы двигались как единый организм, хромой, но упрямый, сцепившись так, что не просунешь и лезвие ножа. Мы добрались до машины. «Рендж Ровер» стоял в тени, огромный, черный, как крепость. — Сможешь залезть? — Лео дышал тяжело, с присвистом, оглядываясь по сторонам с паранойей загнанного зверя. — Дай помогу. Куда? Спереди или сзади? Он говорил быстро, нервно, слова сыпались горохом. Копы на хвосте? Что он натворил ради меня? Но мне было всё равно. Пусть хоть весь мир горит, лишь бы он был рядом. — Спереди, — выдохнул я. Я попытался поднять ногу, но боль пронзила тело, заставив меня зашипеть сквозь стиснутые зубы. Лео не стал ждать. Он не стал сюсюкаться. Он просто подхватил меня под колени и буквально впихнул на сиденье, одним сильным, уверенным движением. Дверь захлопнулась с глухим, дорогим звуком, отрезая нас от больничного запаха, от сирен, от прошлого. Лео прыгнул за руль. Двигатель взревел, оживая. Мы выехали с парковки, ныряя в густые, фиолетовые сумерки города. Фонари мелькали за окном, размываясь в длинные желтые полосы, похожие на следы трассирующих пуль. — Куда? — спросил Лео, глядя в зеркало заднего вида, проверяя хвост. — Мы можем поехать на озеро, — сказал я, глядя на его профиль, очерченный светом приборной панели. — Блэквуд. У отца там дом. Там никого не бывает, только летом. Там тихо. — Отличный вариант, — кивнул он, и его плечи чуть расслабились. — Для начала сойдет. Мы ехали молча. Тишина в машине была плотной, густой, как сироп. Она не давила, она обволакивала. Она была наполнена электричеством, которое потрескивало между нами. Я не мог оторвать от него взгляда. Я смотрел на его руки, сжимающие руль — сбитые костяшки, покрытые коркой запекшейся крови, побелевшие от напряжения суставы. Смотрел на то, как он закусывает разбитую губу, когда перестраивается. Смотрел на пульсирующую жилку на его шее. Лео почувствовал мой взгляд. Он повернул голову на долю секунды, не отпуская дорогу. — Че? — Я просто смотрел, — ответил я честно, и мой голос прозвучал глуше, чем обычно. — Пялишься, — усмехнулся он, возвращая внимание трассе, но уголок его губ дрогнул. — Может, покурим? — спросил я вдруг. Мне до зуда захотелось повторить тот момент. Тот дым. Ту близость. — У меня нету, — он похлопал по карманам одной рукой. — Пусто. Всё осталось... там. А у тебя есть? — Я не курю. — Тогда зачем тебе сигареты, Кэп? — он хмыкнул, бросив на меня быстрый, лукавый взгляд. — Может, остановимся у заправки? — предложил я, проигнорировав вопрос. — Купим поесть. И то, что нам необходимо. Сигареты. Воду. Бинты для твоей руки. — Да, можно, — кивнул он. — Но хватит на меня пялиться, Арон. Ты меня смущаешь. Или пугаешь. — Я смотрю на дорогу, — соврал я, не отводя глаз от его профиля. — Я так не думаю, — в его голосе была улыбка, теплая и немного смущенная. — А нельзя смотреть? — спросил я тихо, почти шепотом. Лео помолчал. Его пальцы крепче сжали руль, кожа перчаток скрипнула. — Да можешь, — сказал он хрипло, и в этом звуке было что-то глубокое, темное. — Но только не так... как будто ты меня убить хочешь. Или сожрать целиком. Я отвернулся к окну, чувствуя, как кровь приливает к лицу, обжигая щеки. Я хотел его. Больше, чем просто смотреть. Мне было стыдно за эту жадность, за этот голод, но я не мог его выключить. Я не знал, о чем он думал в этот момент, но воздух в машине стал таким густым, тяжелым и сладким, что его можно было резать ножом. Мы остановились у заправки на выезде из города. Неоновая вывеска жужжала, как рассерженное насекомое. Лео ушел. Я видел через стеклянную витрину, как он ходит между рядами, набирая какую-то дрянь — яркие пачки чипсов, бутылки с водой, пластыри. Он двигался быстро, дергано, постоянно оглядываясь, словно ждал нападения. Он вернулся, бросил шуршащий пакет на заднее сиденье. В машине сразу запахло дешевым кофе и свежим табаком. Он разорвал пачку сигарет с жадностью курильщика, который терпел слишком долго. Достал одну. Чиркнул зажигалкой. Пламя осветило его лицо на мгновение. Он сделал глубокую, жадную затяжку, прикрыв глаза, и его грудь поднялась и опала. Он выдохнул струю сизого дыма в приоткрытое окно. — Будешь? — он протянул мне пачку, не глядя. Я посмотрел на сигареты в картонной коробке. Потом на него. Я покачал головой и медленно потянулся к его руке. Я взял ту сигарету, которую он курил. Ту, что только что была у него во рту. Лео замер. Его рука застыла в воздухе. Он смотрел, как я подношу фильтр к своим губам, касаясь того самого места, где секунду назад были его губы. Влажного, теплого места. Я затянулся, глядя ему прямо в глаза, не моргая. Это был вызов. Это было обещание. Это был поцелуй, на который я пока не решался. Лео медленно выдохнул, и на его избитом лице расплылась широкая, наглая, невероятно счастливая улыбка. — Вот говнюк, — прошептал он. И в этом ругательстве было больше любви, чем во всех стихах, которые когда-либо были написаны.