SCAM

Арон Стерлинг. Сон был вязким, серым и пах морской солью, которой никогда не было в моей жизни. — Мама, ты обещала... — мой голос звучал глухо, словно из-под толщи воды. Я стоял на берегу, и волны лизали мои ботинки. — Ты обещала, что будешь рядом, когда я стану чемпионом. Ты обещала, что будешь сидеть в первом ряду, в том красном платье. Обещала же... что увидишь меня на море, где всегда солнце. Она стояла по пояс в воде, спиной ко мне. Ее волосы были темными от влаги. — Да... — её голос был шелестом ветра. — Извини... я не справилась, Арон. Я сломалась. — Я хотел познакомить тебя с Лео, — я сделал шаг вперед, но ноги увязли в песке. — Познакомить тебя с его добротой... с его силой. Почему ты меня оставила? Почему ты выбрала темноту, а не нас? Она медленно повернулась. Её лицо было размытым, но я чувствовал её улыбку. Грустную, прощальную. — Цени Лео, — прошептала она. — Держись за него. Он тот, кто подарит тебе то, что я не смогла показать. Он научит тебя дышать. И я знаю, что он будет рядом... Я люблю тебя, сынок. — Мама! Я проснулся рывком, соскакивая с подушки, весь в холодном, липком поту. Сердце колотилось о ребра, как птица, запертая в клетке. В комнате было темно, только лунный свет просачивался сквозь шторы, рисуя на полу причудливые узоры. Этот сон... он преследовал меня. Он приходил каждую ночь в этом чертовом доме у озера, выматывая душу, заставляя чувствовать вину за то, что я жив. Если бы не Лео... если бы не его тепло рядом, я бы уже давно свихнулся. Я вытер мокрое от слез лицо ладонью. Рядом спал Лео. Он лежал на спине, раскинув руки, и его грудь мерно поднималась и опускалась. Я осторожно, стараясь не разбудить его, положил голову ему на грудь. Прямо на то место, где билось его сердце. *Тук-тук. Тук-тук.* Этот звук был моим метрономом. Моим успокоительным. Моим миром. — Да, мама, — прошептал я в темноту. — Я никогда не отпущу его. Потому что это мой мир. Мир, который я буду любить всегда. Я закрыл глаза, вспоминая тот день, когда приехал отец. Он был в бешенстве. Он ворвался сюда, готовый крушить и ломать, потому что боялся. Боялся, что я поступлю как она. Что я уйду. Мы остались с ним в кабинете. И я рассказал ему. Не всё. Я не сказал, что влюблен в Лео — это убило бы его. Я сказал, что Лео спас меня. Не от крыши... а от пустоты. Что если бы не он, меня бы здесь не было. Отец слушал молча. А потом рассказал мне о матери. Всё. Без купюр. Про болезнь, про таблетки, про её страх. И тогда, впервые в жизни, он обнял меня. Жестко, неуклюже, но искренне. *«Прости, что давил на тебя, Арон. Я боялся, что ты будешь как она. Я боялся, что потеряю и тебя. Ты очень похож на свою маму».* Мы говорили долго. О многом. Но почему-то мне было стыдно. Стыдно за себя. Если они прошли через такой ад, если они жили с этой болью годами, то каким же слабым был я, сломавшись от пары неудач? Лео пошевелился во сне, его рука инстинктивно легла мне на спину, прижимая ближе. Его сердце билось ровно, сильно. Самый любимый звук на свете. *Всегда буду тебя любить. Всегда.* Я приподнял голову и посмотрел на него. В лунном свете его лицо казалось невинным, лишенным той жесткости, которую он носил днем. Ресницы отбрасывали тени на щеки. Губы были чуть приоткрыты. Он выглядел как ангел, спустившийся в мой персональный ад, чтобы вытащить меня. Такой прекрасный, что дыхание перехватывало. Я не знаю, что на меня нашло. Может, стресс. Может, остатки кошмара. А может, просто то, что я был без ума влюблен в него и больше не мог это скрывать. Я наклонился. Медленно. И коснулся губами его губ. Легко. Едва ощутимо. Как бабочка. Лео не проснулся сразу. Но его губы дрогнули, растягиваясь в улыбке. Я отпрянул, испугавшись собственной смелости. Лицо вспыхнуло жаром. Лео открыл один глаз. В темноте блеснула хитрая искра. — Меня будит Кэп поцелуем? — его голос был хриплым со сна, низким и бархатным. Я резко повернулся на другой бок, но сломанная нога отозвалась острой вспышкой боли, заставив меня зашипеть. Стыд накрыл меня с головой. Я чувствовал вкус его губ на своих — вкус табака и сна. Это было великолепно. Странно. Страшно. И невероятно приятно. — Я случайно... — пробормотал я в подушку. — Когда я посмотрел... то не удержал равновесие головы. Упал. — А ты когда-нибудь целовался, Арон? — спросил он, и я почувствовал, как матрас прогнулся под его весом. Он придвинулся ближе. — Или ты мне подарил свой первый поцелуй? Он начал свои подколы. Как всегда. Да, я никогда не целовался. И я хотел сказать: *«Научи. Научи меня всему, что знаешь. Научи меня любить тебя. Научи меня твоей жизни, Лео».* — Нет, — соврал я. — И почему ты спишь у меня? У тебя есть своя комната. — Потому что ждал, когда ты меня разбудишь поцелуем, — прошептал он мне в затылок. — И я дождался. Он повернулся ко мне спиной, но перед этим обнял меня. Крепко. И поцеловал в макушку. Я замер. Я хотел развернуться. Хотел уткнуться ему в шею. Хотел сказать, чтобы он не уходил. Но он встал. Я слышал шорох одежды. Слышал его шаги. Он остановился у двери. — Для меня это лучшее утро, Кэп, — прошептал он. Эти слова ударили меня как гром среди ясного неба. Я хотел крикнуть: *«Постой! Давай, научи меня! Давай не выходи! Давай просто спать в обнимку, чувствовать твой запах, твое дыхание, твое сердцебиение, которое спасает меня от кошмаров! Дай мне насладиться тобой!»* Но я промолчал. Я лежал, отвернувшись к стене, и мечтал. А потом раздался тихий, щемящий звук закрывающейся двери, отрезавший меня от него. *** Я верил, что найду покой в твоих глазах. Эта мысль крутилась у меня в голове, пока я делал очередное упражнение. Кевин, мой инструктор, командовал: *«Тяни носок! Держи спину! Дыши!»*. Я делал всё, что он говорил. Я тянул, держал, дышал. Но мои мысли были не здесь. Мои мысли были на веранде. Там, где в тени, укрывшись от полуденного зноя, лежал Лео. Я смотрел на него через стеклянную дверь спортзала. Он казался спящим, но я знал, что он просто наблюдает за миром сквозь полуприкрытые веки. Его глаза... Черные, как обсидиан. Глубокие, бездонные, гипнотические. Я был очарован ими. Я был болен ими. После того утреннего поцелуя я не мог думать ни о чем другом. Я просыпался с мыслью о его глазах и засыпал, мечтая увидеть их снова так близко. Все хотели, чтобы я вернулся. Отец, тренер, команда. Они ждали возвращения Арона Стерлинга, капитана и надежды сезона. А я... я хотел только одного. Чтобы Лео стал моим инструктором. Чтобы он учил меня не ходить, а жить. Чтобы он касался меня не для того, чтобы проверить мышцы, а просто потому, что хочет. — Может, передохнем? — спросил я, вытирая пот со лба. Кевин посмотрел на часы. — Да, можно. Отдохни на сегодня, Арон. Ты хорошо поработал. Динамика отличная. Еще месяц — и ты сможешь приступить к легким пробежкам. — Да, спасибо, — кивнул я, уже не слушая его. Я пошел к выходу. За этот месяц я научился ходить заново. Медленно, осторожно, но на своих ногах. Без костылей. Без посторонней помощи. Но мне не хватало другой помощи. Помощи Лео. Мне не хватало его плеча, его веса, его присутствия. Я вышел на веранду. Солнце слепило глаза, отражаясь от воды. Лео лежал на широком деревянном шезлонге, закинув руки за голову. Он выглядел как сытый кот. — Лео, дай мне тоже полежать, — сказал я, подходя к нему. — Ты весь день тут спал. Совесть имей. Лео лениво приоткрыл один глаз. — Конечно, Ваше Величество. А что мне еще делать? Я тут заперт с тобой. Ричард платит нормальные бабки, чтобы я тут находился и изображал мебель. Опять он про деньги. Опять эта маска наемника. — Дай мне полежать, — повторил я упрямо. И, не дожидаясь ответа, я просто лег на него. Сверху. Навалился всем весом, прижимая его к деревянным рейкам. — Блядь! — заорал Лео. — Арон! Ты че творишь?! Слезь, сука! Оно сломается! — Не сломается, — пробормотал я, устраиваясь удобнее у него на груди. Раздался громкий, сухой треск. Шезлонг под нами просел, ножка подкосилась, и мы рухнули на пол веранды в куче подушек и щепок. — Сука... — простонал Лео, пытаясь выбраться из-под меня. — Арон, хватит вести себя как ребенок! Там, блядь, еще один свободный шезлонг был! Рядом! Я знал. Конечно, я знал. Но я не хотел свободный. Я хотел его. — Заткнись, — я не сдвинулся. Я лежал на нем, чувствуя, как вздымается его грудь от возмущения. Почему он бесится? В последнее время он стал дерганым. Может, я слишком давлю? Может, мы заигрались в эту странную игру, где мы вроде бы вместе, но вроде бы и нет? После того поцелуя ничего не было. Ничего серьезного. Только намеки, взгляды, случайные касания. Всё поворачивалось против нас. То служанка зайдет, то врач приедет, то Чейз позвонит. У других людей всё получается сразу, а у нас даже нормального поцелуя не было. Только тот, украденный у сна. — Сегодня покурим? — спросил я, глядя в его перевернутое лицо. — Травки? Расслабиться... Поедем на обрыв, развеемся. Поговорим. Помечтаем. Лео перестал брыкаться. Он посмотрел на меня снизу вверх, и в его глазах мелькнуло что-то теплое. — Все, что угодно, — выдохнул он. — Только слезь с меня... Приглашаешь на свидание, Кэп? Опять шутки. Почему он всегда шутит в такие моменты? Может, он тоже стесняется? Может, он боится? Я хотел надавить на него. Вытащить из него правду. — Мы же не встречаемся? — спросил я, приподнимаясь на локтях, но не слезая с него. — Я думал, что мы встречаемся уже месяц, — фыркнул он. — А почему тогда мне платят бабки? Не чтобы ублажать твое эго? Он ухмыльнулся. Он был хорош в этом — в защите сарказмом. Но мне было обидно. Обидно, что отец платил ему. Обидно, что между нами стояли деньги. Хотя, с другой стороны, это было хорошо — так он мог быть здесь, со мной. — Отец платит тебе, чтобы ты мог быть спокойным, — сказал я серьезно. — Чтобы у тебя не было проблем с деньгами. — Я пошутил, Арон, — голос Лео стал мягче. — Не воспринимай близко к сердцу. Я рад, что твой отец такой молодец, правда. Но мне не нравится, что он не дал мне выходных. Я как в тюрьме. Золотой, но тюрьме. — Ты можешь пойти домой, когда хочешь, — возразил я. — Зачем тебе выходные? От кого? От меня? Лео посмотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом. И я снова подумал: почему я верю, что найду покой в этих глазах? Там был не покой. Там был шторм. — Забей, — он отвернулся. — Ты как пробка, Арон. Иногда. — Ну так как? — я не отступал. — Мы пойдем? — Конечно, — вздохнул он. — Но у меня нет дилера для травы здесь. Так что я тут бесполезен. Твой отец, наверное, всех разогнал в радиусе ста миль. — Тогда просто... — я наконец скатился с него, ложась рядом на теплые доски веранды. — Просто отдохнем. Вместе. Мы лежали, глядя в небо, и я чувствовал, как его рука, лежащая в сантиметре от моей, излучает жар. И мне было плевать на сломанный шезлонг, на тренировки, на всё. Главное, что он был здесь. Рядом. *** Мы сидели на капоте машины — на том самом месте, где все начиналось, где я впервые почувствовал вкус жизни, вкус дыма и вкус Лео. Металл под нами был еще теплым от двигателя, но воздух вокруг уже остывал, сгущаясь в предгрозовую тишину. Луны не было. Небо затянуло тяжелыми, свинцовыми тучами, которые давили на плечи, но для меня это место все равно было самым прекрасным на земле. Потому что здесь был он. Человек, который спас меня. Не от смерти, нет — от жизни, которая была хуже смерти. Я смотрел на его профиль, очерченный тусклым светом далеких фонарей, и хотел, чтобы он повернулся. Чтобы посмотрел мне в глаза своими бездонными, черными колодцами и дал мне смысл. Дал мне разрешение быть собой. Я ведь ничего не знал о нем. Откуда он на самом деле? Из гетто? За что его перевели к нам? За драку? А если бы мы не встретились? Если бы судьба разложила карты иначе? Если бы он не ударил того парня, если бы директор не подписал приказ... мы бы прошли мимо друг друга? Он бы спас меня на той крыше? Или я бы шагнул вниз, так и не узнав, каково это — когда кто-то дышит в тебя жизнью через сигаретный фильтр? Эти мысли крутились в голове тяжелыми, неповоротливыми жерновами, перемалывая мой покой. Я хотел знать его тайны. Я хотел знать, что скрывается за этой броней из сарказма и грубой силы. Что он прячет в своем огромном, израненном сердце? — О чем думаешь? — его голос прозвучал тихо, сливаясь с шумом ветра в кронах деревьев. — Я думаю о тебе, — ответил я честно. Я не соврал. Но и не сказал всего. Я не сказал, что думаю о том, как сильно боюсь его потерять. — Я не знаю ничего о тебе, Лео, — продолжил я, глядя на свои руки. — Я бы хотел узнать тебя получше. Но... если не хочешь, не надо. Я пойму. Мы замолчали. Пауза затянулась, стала вязкой, тяжелой. Я начал жалеть о своих словах. Может, не стоило? Может, я давлю? Может, у него там, внутри, такая же выжженная пустыня, как у меня, и он тоже просыпается в холодном поту от кошмаров, о которых не может рассказать? И тут начался дождь. Первые капли упали на капот с глухим стуком, как пули. Холодные, тяжелые. Очень некстати. Этот дождь смывал остатки атмосферы, которая и так трещала по швам. — Пошли, — я поежился. — Простудимся. Тебе нельзя болеть. — Да, я щас, — буркнул он, не двигаясь. Я слез с машины, чувствуя странную, щемящую грусть. Словно я разрушил что-то хрупкое своим вопросом. Я стоял у двери и смотрел на него. Он сидел там, под дождем, запрокинув голову к небу, и вода текла по его лицу. Он не моргал. Он плакал? Или это просто дождь? — Во-первых, — сказал он вдруг, и его голос был глухим, как из-под земли. — Я люблю дождь. Он медленно слез с капота. Встал напротив меня. Вода стекала с его волос, капала с носа, с подбородка. Он выглядел как мокрый, побитый пес. — Дождь, который забрал мою мать, — произнес он, глядя мне прямо в глаза. У меня внутри всё похолодело. — После её смерти я поклялся, что заработаю денег. Много денег. И буду помогать людям, на которых больницам насрать. Если ты не богат, если у тебя нет связей, ты для них мусор, Арон. Ты мясо. Он говорил тяжело, слова давались ему с трудом, словно он вырывал их из горла вместе с кусками мяса. — И после того, как у моей мамы обнаружили рак... второй стадии... врачи даже не подходили. Они не обследовали её как нужно. Зачем? Зачем им нужна та, которая не даст тебе ничего? У неё не было ни хрена. Ни денег, ни страховки. И она... она дяде не сказала об этом. Она терпела всё это в себе. Молча. Его голос сорвался на хрип. Он начал материться, зло, отчаянно, и в этом мате было больше боли, чем в любом плаче. — Знаешь, почему, блядь? Потому что она не хотела доставлять неудобства. Другим. Мне. Дяде. Она просто приходила в больницу, сидела в этой ебаной приемной часами, ей отказывали, посылали нахер, а она возвращалась. Она не орала. Она не требовала. Она просто сидела... Чтобы я не думал, что... что она сдалась. Что она отказалась сражаться за жизнь. Он шагнул ко мне. Вплотную. Я чувствовал жар его тела сквозь мокрую одежду. — И вот почему я не понимал тебя, Арон. Вот почему я ненавидел тебя тогда, на крыше. Почему ты хотел спрыгнуть? Она заслуживала жизни! Она, блядь, заслуживала каждого вдоха! Она была счастлива даже такой — с дырой в груди, с болью, которая сжирала её заживо. Она жила так, будто эта жизнь была подарком. Она жила до последнего момента ради меня. Ради меня, сука! Он схватил меня за плечи. Его пальцы впились в мою плоть. — И вот почему я не хотел тебе открываться. Вот почему я никому не открываюсь. Потому что это больно. Но я доверился тебе. И вот почему я не понимаю тебя, но, блядь, пиздец как влюблен. Если бы ты спрыгнул тогда... я бы нарушил всё. Всё, что она мне дала. Весь смысл её жизни. Я бы пошел за тобой. Я бы сдох там же, на асфальте. Он тряс меня, и его лицо было мокрым от дождя и слез. — Так будь добр... Пожалуйста. Пожалуйста, умоляю тебя... Обдумай, когда будешь совершать такие выводы. Знай, что если убьешь себя... ты убьешь еще две надежды. Мою. И её. Я стоял, оглушенный. Раздавленный. Мне нечего было сказать. Слова застряли в горле комом вины и ужаса. Я был напуган. Я был разочарован в себе. Я не думал о таком. Я даже представить не мог, какую ношу он несет. Я не знал, что он так сильно меня любил — и так сильно ненавидел за мою слабость. Я понял, что означал тот покой в его глазах, который я искал. Это был не покой. Это было пепелище после пожара. Я понял, насколько слепым я был. Насколько эгоистичным и легкомысленным. Слезы потекли по моим щекам, смешиваясь с дождем. Я плакал так же сильно, как он, потому что его боль стала моей. Я медленно поднял руку. Коснулся его мокрой щеки. Стер большим пальцем слезу, которая была горячее дождя. Я потянулся к нему. И поцеловал его. Не как тогда, утром. А отчаянно. Горько. Со вкусом соли и дождя. — Прости... — прошептал я ему в губы. — Прости, что был таким идиотом. Прости, что люблю тебя так же сильно. И прости, что из-за меня ты терпел это. Он не дал мне договорить. Он схватил меня, прижал к себе так, что ребра захрустели, и уткнулся лицом мне в шею. Он зарыдал. Громко, в голос, выпуская всё, что держал в себе годы. Я обнимал его, гладил по мокрой спине, по волосам, и чувствовал, как его слезы обжигают мою кожу. Я бы извинялся еще тысячу раз, но слова были не нужны. Теперь я чувствовал только вкус соли на губах и боль, которая нас убивала — и одновременно делала нас живыми. Мы стояли под дождем, два сломанных человека, которые наконец-то нашли друг друга в темноте. *** Мы сели в машину, и захлопнутая дверь отрезала нас от шума дождя, но не от его последствий. Вода стекала с наших волос, с одежды, капала на кожаные сиденья, создавая вокруг нас маленькие лужи. В салоне пахло озоном, мокрой тканью и тем самым острым, электрическим напряжением, которое всегда возникало, когда мы оказывались в замкнутом пространстве. Боль ушла. Страх отступил. Остался только тот поцелуй — короткий, соленый, отчаянный, — который я подарил ему там, под ливнем. И теперь мне было стыдно. Жгуче, невыносимо стыдно. Я проебал уже второй поцелуй. Первый был случайным, утренним, украденным у сна. Второй — мокрым, неуклюжим, полным слез. Может, это было слишком? Может, я поторопился? Может, он не хотел этого? Лео посмотрел на меня. Он тоже был насквозь мокрым. Вода стекала по его лицу, подчеркивая острые скулы, капала с кончика носа. Он достал сигарету из помятой пачки. Чиркнул зажигалкой. Огонек осветил его профиль, серьезный и задумчивый. Он затянулся, не говоря ни слова, и протянул сигарету мне. Я взял её. Фильтр был влажным. Я сделал затяжку, чувствуя, как дым обжигает легкие, и отдал обратно. Лео докурил молча. Выбросил окурок в окно. Тишина. Только стук капель по крыше. *Тук... тук... тук...* — Ты признался в любви... — произнес он тихо, не глядя на меня. Мое сердце пропустило удар. — Возможно... да... — выдавил я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Но целоваться не умеешь, — добавил он, и в его голосе проскользнула усмешка. Я покраснел так, что, казалось, кожа сейчас вспыхнет. — Да... — прошептал я. — Но это было мило... — он наконец повернулся ко мне. — Да... — я не мог придумать ничего другого. Мой словарный запас иссяк. — Нам нужно домой... — сказал он, но не пошевелился, чтобы завести машину. — Нет... то есть да... — я начал тараторить, пытаясь заполнить эту неловкую паузу, пытаясь оправдаться за свою неуклюжесть. — Я просто не знаю, что сказать... И ты не помогаешь... Твои слова не к месту... Мне и так стыдно, что я полез целоваться... Извини, но я не мог иначе... Я не мог сказать что-то другое... И да, это было первый раз. И да, я никогда не целовался. И да, я никогда не любил никого сильнее... Я сыпал словами, как горохом, глядя себе на колени, боясь поднять глаза. Я знал, что он смотрит. Я чувствовал его взгляд кожей. Вдруг его рука коснулась моего подбородка. Лео притянул меня к себе, мягко, но настойчиво поворачивая мою голову. — Все нормально... — прошептал он, глядя мне прямо в глаза. — Я тоже в таком состоянии... Да, я делал всё остальное, но это... это даже не было поцелуем, Кэп. Да, конечно. Это не было поцелуем. Это было столкновением двух галактик. Я видел его глаза — такие же напуганные, красные от слез и дождя, и такие красивые, что у меня перехватило дыхание. Я хотел рассмотреть их вблизи. Разглядеть каждую крапинку в радужке. Мое дыхание сбилось, стало рваным. Я не мог дышать, но и не мог отвести взгляда. Я заметил шрам над его бровью. Тонкая белая полоска, которую я раньше не видел. Вблизи она казалась такой... важной. Такой красивой. Я хотел знать о нем всё. Каждую историю. Каждую драку. Каждую ссадину. — Откуда этот шрам? — спросил я шепотом. — И почему... *«...это так красиво выглядит?»* — хотел добавить я, но не смог. Лео улыбнулся. И эта улыбка была такой теплой, такой настоящей, что мне стало все равно на мои вопросы. Я просто таял. Я плавился от того, что он был так близко. Я ждал. Ждал этого поцелуя, как спасения. Но он тянул. Он медлил, мучая меня. — Ты слишком много говоришь, — прошептал он, наклоняясь ближе. — Я не понимаю тебя. Я не могу мыслить здраво, когда ты так смотришь... Так еще и задаешь вопросы, которые я сам сейчас не смогу вспомнить... Я больше не мог ждать. Я двинулся к нему, разрывая эту мучительную дистанцию. Я не мог ответить словами, поэтому ответил действием. Он улыбнулся шире, потянулся ко мне и поцеловал. Это было... Я не знал, что делать. Я действовал механически, инстинктивно, просто повторяя за ним. Ничего сложного, думал я. Но это было сложно. Это было ошеломляюще. Его вкус — табак, дождь и мята. Его слюна. Его дыхание, которое врывалось в меня. Его тело, горячее и твердое. Его душа, которую я притягивал к себе. Он углубил поцелуй, проведя языком по моим губам, и мои мысли поплыли, растворились в белом шуме. Я потерял связь с реальностью. Я ухватился за его голову, запустив пальцы в мокрые волосы, потому что не мог ничего контролировать. Я был слаб. Я был полностью в его власти. Он на секунду отстранился, тяжело дыша. — Это... когда я был мелким... — пробормотал он, отвечая на мой вопрос про шрам, и тут же снова прильнул ко мне. Он целовал меня жадно, глубоко, словно хотел выпить меня до дна. — Какой ты охуенный... — шептал он между поцелуями. — Блядь... Сука... Он матерился, целовал, кусал, и это было лучшей музыкой, которую я слышал. — Вот как я умею целоваться, — выдохнул он мне в рот. — Мнмнанм... — это всё, что я мог выдать. Мой мозг отключился. Он продолжал, и я не хотел, чтобы он останавливался. Я хотел, чтобы это длилось всегда. Чтобы мы остались в этой машине, под этим дождем, навечно. — Блядь! Ай! — он резко отпрянул, хватаясь за рот. Я замер. Я случайно укусил его язык. Я не хотел. Возможно, это были нервы. Или ошибка новичка. Или я просто слишком сильно хотел его. — Я случайно... — пролепетал я, чувствуя, как краска заливает лицо. — Извини... — Больно, бля... — он поморщился, пробуя языком кровь. А потом он посмотрел на меня. В его глазах вспыхнул новый огонь. Темный. Голодный. Он притянул меня обратно. Он впился в мои губы с новой силой, и теперь к вкусу дождя и табака примешивался металлический, соленый вкус крови. И это было... это было правильно. Это было наше крещение. Кровью и любовью.