«Свет в тени»

      Семь дней. Семь мучительных, тягучих, однообразных дней, которые длились как вечность. Для Аластора время всегда было абстрактным понятием — оно текло под аккомпанемент его эфиров, криков жертв и джазовых импровизаций. Но теперь каждый час был наполнен навязчивым гулом, не внешним, а внутренним — тихим, но неумолимым, как шум плохо настроенного радиоприёмника в соседней комнате. Он пытался вернуться в привычное русло. Стоял перед своим винтажным микрофоном, запускал записи. Из динамиков вырывались знакомые вопли, мольбы, хрипы. Раньше эта симфония страха была для него изысканной музыкой, вином, опьяняющим душу. Теперь она казалась… плоской. Пустой. Повторяющийся до тошноты один и тот же мотив. Он слушал, и его острые уши улавливали лишь техническое несовершенство записи, фоновые шумы, а не суть — боль, которую он когда-то смаковал. Виски, жгучий и сладкий, лился в него литрами. Он притуплял острые углы сознания, окутывал разум тяжёлым, дымным туманом. Но расслабление было кратковременным. Как только алкогольный туман рассеивался, на его место возвращалось то же странное, щемящее чувство пустоты. Раздражение, обычно направленное вовне — на конкурентов, на глупых подчинённых, на весь этот Ад, — теперь обратилось внутрь. Он раздражался на самого себя. На свою неспособность сосредоточиться. На эту проклятую слабость. Даже улицы, которые он когда-то воспринимал как естественную среду обитания, теперь вызывали отторжение. Вой, скрежет, вонь гниения и серы, вечная борьба за место под кроваво-багровым небом — всё это стало казаться не энергией хаоса, а просто грязным, навязчивым шумом. От него хотелось спрятаться в глухой комнате, где царила бы абсолютная тишина. Но тишина была ещё страшнее, потому что в ней немедленно возникали другие звуки: детский смех и лепет, звук маленьких босых ног по траве. Его жизнь, выстроенная с таким трудом, его образ непоколебимого, элегантного хищника, превращались в рутину. Скучную, ненавистную, лишённую смысла. Эфиры становились всё реже. Если раньше он выходил в эфир по пять, а то и по шесть раз в день, держа в страхе целые районы, то теперь ему с трудом хватало сил на одну короткую, вялую трансляцию. Слушатели начали шептаться. Конкуренты — навострили уши. Репутация, этот хрупкий, но невероятно ценный капитал, начинала тихо трещать по швам. В эту ночь он лежал на своей кровати. Она была большой, холодной, с чёрным бархатным покрывалом, которое не хранило тепла. Он лежал на спине, уставившись в потолок своей радиовышки, где переплетались трубы и провода. Тело было тяжёлым, как свинец. В груди — холодная пустота. Но в самой глубине, под слоями льда и цинизма, тлел маленький, настойчивый уголёк. Воспоминание о тепле. О том, как маленькое, доверчивое существо прижималось к нему, обнимало за шею. Этого тепла ему не хватало. Отчаянно, до боли в несуществующей душе. С этими мыслями, под нескончаемый, оглушающий гул адских улиц, который больше не заглушал внутренний шум, он провалился в беспокойный, прерывистый сон. На седьмой день Аластор решил, что с него хватит. Он не мог больше сидеть в этой башне, слушая, как тикают часы его падающего влияния. Ему нужно было развеяться. Отвлечься. Вернуть себе хотя бы подобие контроля. И первое, что пришло в голову — навестить Рози. С ней, по крайней мере, можно было поговорить. Пусть её болтовня была поверхностной, а улыбка — полной скрытых угроз, но это было общение. Знакомое. Предсказуемое. Может, оно вытеснит из головы другие, менее предсказуемые мысли. Он привёл себя в порядок с особой тщательностью — поправил монокль, отряхнул несуществующую пыль с лацканов пальто, затянул галстук-бабочку. Маска должна была сидеть безупречно. Выходя из вышки, он почувствовал на себе десятки спрятанных взглядов. Глаза в стенах следили. Низшие демоны шарахались, но в их испуганных поклонах он уловил нечто новое — не только страх, но и недоумение, и даже зарождающееся пренебрежение. «Радио Демон вышел. Но где же его эфир? Где привычный ужас?» Это щекотало его нервы, вызывая знакомую, чёрную ярость. Но сегодня он был слишком уставшим, чтобы выплёскивать её на первых попавшихся. И вот он наткнулся на него. Вернее, их пути пересеклись на одной из главных, вечно запруженных улиц Ада. Вокс. Телевизионный демон шёл в сопровождении своей неизменной свиты — Вельвет, чьей наглости можно было позавидовать, и Валентино, от которого разило дешёвым парфюмом и похотью. Сам Вокс был воплощением всего, что Аластор презирал в новой адской «элите» — крикливый, напыщенный, одержимый технологиями и сиюминутной популярностью. Его экран-лицо светился самодовольством. — Ну и ну, кого я вижу! — раздался механически усиленный, полный фальшивого веселья голос из динамиков Вокса. — Сам Радио Демон снизошёл в наши скромные пределы! Что, старина, сигнал ослаб? Рейтинги падают? Раньше подобная провокация вызвала бы мгновенную реакцию. Острая словесная перепалка, переходящая в демонстрацию силы, в столкновение магий, от которого содрогалось бы всё вокруг. Демоны на улице уже замерли в ожидании зрелища, готовые броситься врассыпную при первых признаках бури. Но Аластор лишь бросил на Вокса краткий, ледяной взгляд, в котором не было ни злобы, ни даже привычного презрения — лишь глубокая, всепоглощающая усталость и раздражение. И он прошёл мимо. Просто прошёл, словно Вокс был не более чем шумным, назойливым уличным фонарём. На экране лица Вокса замелькали пиксели недоумения. Его голубой рот приоткрылся. Даже Вельвет и Валентино переглянулись. Тишина, воцарившаяся на улице, была громче любого взрыва. — Э… что? — выдавил наконец Вокс, но Аластор был уже далеко. На экране пронеслась волна статики, а затем загорелась самодовольная ухмылка. — Понял наконец, кто здесь главный! — провозгласил Вокс, обращаясь к своей свите и ко всем, кто осмеливался слушать. — Признал моё превосходство! Ну всё, движемся, народ ждёт новых шоу! Аластор, уже заворачивая за угол, уловил эти слова. Его пальцы судорожно сжали набалдашник трости. «Только сегодня, Вокс, — пронеслось у него в голове, звуча скорее как обещание самому себе, чем как угроза. — Только сегодня». Он шёл дальше, к знакомой вывеске — «Чайная Рози: изысканные закуски и беседы». Магазинчик был стилизован под викторианскую гостиную, что резко контрастировало с окружающим хаосом. Он уже мысленно представлял себе хруст тех самых «хрустящих пальчиков», ощущение, как ломаются маленькие косточки под его зубами, как пряное, огрубевшее мясо тает на языке… Но даже эта мысль, обычно вызывавшая приятное предвкушение, сейчас казалась пресной. И тут что-то мелкое и грязное шлёпнулось ему прямо на ногу, а затем отскочило, оставив на безупречной ткани его брюк жирное пятно пыли и какой-то липкой субстанции. Аластор остановился. Медленно, очень медленно, он опустил взгляд. У его ног, потирая ушибленную голову, сидел демонёнок. Маленький, тщедушный, покрытый чешуйками и грязью выродок, плод одной из бесчисленных беспорядочных адских связей. В его чёрных, как смоль, глазах застыл животный ужас, когда он осознал, во что врезался. В голове что-то щёлкнуло. Тот самый контроль, который он с таким трудом поддерживал последние семь дней, лопнул, как перетянутая струна. Всё накопившееся раздражение, злость на себя, на Вокса, на этот весь мир, вырвалось наружу единой, чёрной волной. Воздух вокруг него затрепетал. Тени сгустились, поползли по стенам. Его собственная фигура начала меняться, искажаться. Рога на его голове не просто выросли — они взметнулись вверх, став огромными, ветвистыми оленьими рогами, тёмными, как ночь, с острыми, как бритва, концами. Пальцы рук вытянулись, превратившись в длинные, изогнутые когти, светящиеся кровавым светом. Из его спины вырвались тенистые отростки, извивающиеся, как голодные змеи. Но самое страшное произошло с его лицом. Его вечная улыбка растянулась до невозможных пределов, обнажив несколько рядов острых, игольчатых зубов. А глаза… Красные склеры почернели, а зрачки превратились в светящиеся циферблаты старинных радио, на которых бешено вращались стрелки, испуская тихий, пронзительный визг статики. Из его горла вырвался звук — не человеческий, не демонический, а древний, звериный рёв оленя, но искажённый, пропущенный через помехи разорванного эфира, усиленный до болезненной громкости. Этот звук заставил содрогнуться даже камни под ногами. Демонёнок перед ним не заплакал. Он замер, парализованный ужасом, таким всепоглощающим, что даже слёзы не могли вытечь. Он просто смотрел в эти радио-глаза, в эту пасть, полную зубов, и его маленькое тело била мелкая, беспомощная дрожь. Аластор поднял когтистую лапу, готовясь стереть эту жалкую помеху с лица Ада. И в этот момент его взгляд, помимо его воли, скользнул вниз, на лицо ребёнка. На его глаза. Они были не красными, не жёлтыми, не адскими. Они были голубыми. Яркими, как летнее небо. Окружёнными чёрными, как смоль, склерами, но… голубыми. Лёд пробежал по его позвоночнику, гася ярость, как ведро ледяной воды. Радио-визг в его глазах смолк, стрелки застыли. Ветвистые рога с тихим шелестом стали уменьшаться, втягиваясь обратно. Когти укоротились. Его фигура вернулась к своей обычной, поджарой форме. Он стоял, тяжело дыша, смотря на дрожащего демонёнка, который всё ещё ждал смерти. — Вали… отсюда, — прохрипел Аластор, и его голос звучал чуждо, с надрывом. Малыш не заставил себя ждать дважды. Он сорвался с места и помчался прочь, оставив за собой только облако пыли. Аластор остался стоять посреди улицы, глядя на грязное пятно на своей штанине. Он чувствовал странную пустоту. Раньше он бы превратил этого выродка в кровавое месиво и не моргнул бы глазом. Это было нормой. Это было правильно. А теперь… Те голубые глаза. Не те, другие. Но достаточно похожие, чтобы сломать его порыв. «Что со мной происходит?» — этот вопрос, уже знакомый, зазвучал в его голове с новой, пугающей силой. Он не находил ответа. Только образ — светловолосый, улыбчивый, с доверчивым взглядом, — который въелся в его сознание. С твёрдым намерением заглушить эту его, он толкнул дверь в чайную Рози. Колокольчик над дверью прозвенел изящно, мелодично, заглушая на секунду адский гам. — Тук-тук, Рози, дорогая! Аластор пожаловал! — провозгласил он, вкладывая в голос все привычные нотки лёгкой забавы и превосходства. Внутри царило оживление. Душный, сладковатый воздух был наполнен смесью ароматов экзотических чаёв, дорогих духов и… чего-то более мясного, пикантного. За столиками, обитыми бархатом, сидели демоны всех мастей — от мелких грешников, пытающихся произвести впечатление, до влиятельных оверлордов, ведущих тихие переговоры. Рози, в своём пышном розовом платье с оборками, была солнцем этой вселенной. Она шагала между столиками, раздавая улыбки, комплименты и смертельно опасные намёки с лёгкостью опытной хозяйки заведения. Услышав его голос, она обернулась. Её черные глаза, обычно тёплые и игривые, на мгновение стали оценивающими, сканирующими. Затем в них вспыхнул привычный блеск. — Аластор! Милый мой! — она зашагала к нему сквозь толпу, и демоны почтительно расступались. — Рада видеть тебя в добром здравии. Хотя, знаешь, наведываться к даме без предупреждения — не подобает джентльмену. Он уловил лёгкий укор, замаскированный под шутку. Это была её манера — напоминать о правилах игры, даже друзьям. — Ха-ха, весьма остроумно, моя дорогая! — его смех прозвучал немного натянуто. — Но какой из меня джентльмен? Такие, как я, рождаются для иных… дел. Рози мягко, но настойчиво взяла его под руку и повела к его любимому столику в дальнем, чуть более уединённом углу. Она кивнула одному из своих помощников — высокому, худому демону с пустыми глазницами — и тот немедленно занял её место у стойки. Усевшись в мягкие кресла, они погрузились в ритуал светской беседы. Рози лила чай из изящного фарфорового сервиза, говорила о новых поставках «особого сырья», о последних сплетнях при дворе Владычицы (которую никто никогда не видел, но все боялись), о глупости Вокса и его «вульгарных медиа». Аластор кивал, вставлял редкие замечания, но его ум был далеко. Он смотрел на кружащийся пар над чашкой, но видел поле у границы. — …и вот я говорю ему: «Дорогой, если твоя сила заключается только в громкости, то ты не оверлорд, ты — шумовое загрязнение!» — Рози звонко рассмеялась, ожидая ответной реакции. Аластор лишь мимоходом улыбнулся. Рози прищурилась. Она отпила чаю, поставила чашку с лёгким стуком. — Ну, так что же тебя на этот раз привело в мои скромные владения? — спросила она, и её голос потерял игривые нотки, став мягким, но настойчивым. — Что-то я давненько не слышала твоих фирменных… трансляций. Неужто приболел? Или, может, случилось что-то? Что-то важное? Вопросы сыпались, как горох. Аластор почувствовал, как под безупречным воротничком рубашки выступает холодный пот. — Ничего особенного, дорогая, — отмахнулся он, делая глоток чая. Он был крепким, с горьковатым послевкусием. — Просто решил взять творческий перерыв. А сегодня подумал: «А не заглянуть ли к старому другу?» Скоротать время в приятной компании. Голос его в конце фразы прозвучал настолько неестественно наигранно, что Рози рассмеялась уже по-настоящему. — Ну-ну, Аластор! Какая же я старая? Я всего на каких-то пару десятилетий старше тебя! — они снова посмеялись, но её смех быстро стих. Она наклонилась через стол, её парфюм — смесь роз и чего-то металлического — стал ощутимее. — И всё же… ты выглядишь таким… напряжённым. Словно тебя преследуют. Неужели и вправду что-то стряслось? Не бойся, милый, ты можешь рассказать мне всё. Я выслушаю с большим удовольствием! В её глазах горел неподдельный интерес. Но Аластор знал Рози. Она была мастером сделок и собирателем информации. Её «участие» часто имело цену. И эта цена могла быть неподъёмной. Рассказать ей о Люцифере? О своих визитах к границе? Об игре в прятки на райских полях? Это было бы не просто ошибкой. Это было бы самоубийством. Рози могла бы понять? Возможно. Но она точно не смогла бы удержать этот секрет. Для неё это был бы слишком ценный козырь, слишком пикантная сплетня, чтобы не воспользоваться. Нет, эта дверь была наглухо закрыта. Он молчал, глядя в свою чашку, чувствуя, как её проницательный взгляд буравит его. Его разум лихорадочно искал ответ, но находил лишь правду, которую нельзя было озвучить. Да, его гложет тревога. Но не из-за интриг Вокса или посягательств на территорию. Его гложет навязчивое желание снова увидеть тот маленький светлый лучик. Ребёнка с вражеской стороны, который каким-то непостижимым образом проник сквозь все его защиты, все его слои цинизма и злобы. Он вспоминал тот смех — чистый, беззаботный, лишённый тени страха. Не тот визг ужаса, что доносился из его динамиков, а радостный визг от игры. Он вспоминал, как те небесные глаза смотрели на него не с презрением, как у высших оверлордов, мечтающих его сломить, а с простым, безусловным интересом и радостью. Он вспоминал тепло этих маленьких рук, обнимавших его шею, — тепло, в котором не было скрытого кинжала, не было расчёта, только детская непосредственность. Он хотел этого снова. Отчаянно. И это желание пугало его сильнее любого врага. Но он не мог. Каждая встреча — невероятный риск. Глаза Владычицы были повсюду. Если кто-то выследит его… Мысль о последствиях для себя, о потере власти, о казни — всё это меркло перед другой, внезапно вспыхнувшей и леденящей душу мыслью. А что, если навредят не ему? Что, если из-за его глупых, необъяснимых порывов опасность навлекут на… Люцифера? Ангельское дитя, которое, по всей видимости, и так имело привычку убегать. Если демонические силы узнают о его интересе к ангелу, они могут решить нанести удар не по могущественному оверлорду, а по тому, кто кажется его слабостью. По тому единственному существу во всей Вселенной, которое посмотрело на Аластора без страха и злобы. Нет. Он не мог этого допустить. Если в его мрачном, кровавом существовании и появился этот хрупкий, необъяснимый свет, он должен был защитить его. Даже если это значило никогда больше его не видеть. Даже если это значило задохнуться в этой внезапно ставшей невыносимой рутине. Он поднял глаза и встретился взглядом с Рози. Его улыбка, наконец, обрела твёрдость. Искусственную, вымученную, но твёрдую. — Всё прекрасно, Рози, — сказал он, и его голос снова приобрёл привычную, бархатистую убедительность. Он даже слегка наклонил голову, играя в галантность. — Всё отлично. Просто маленькая творческая пауза. Скоро всё вернётся на круги своя. Вот увидишь. Рози откинулась на спинку кресла. Она не выглядела убеждённой. Но она была слишком умна, чтобы настаивать. Она подняла свою чашку в лёгком тосте, и её улыбка стала загадочной, словно говорящей: «Как скажешь, дорогой. Но я всё вижу».

***

      Тем временем, в резиденции высших архангелов, царила тихая, но гнетущая тревога. Солнечный свет, лившийся через высокие витражные окна в детскую Люцифера, казался слишком ярким, слишком наигранно-радостным. Гавриил и Михаил стояли посреди комнаты, уставившись не на брата, а на пол, заваленный листами плотной, перламутровой бумаги. Люцифер, сидя на своём маленьком стульчике, увлечённо водил по новому листу ярко-красным мелком, что-то сосредоточенно выводя. — Михаил, — тихо, почти шёпотом начал Гавриил, не отрывая глаз от рисунков. — Меня беспокоит Люцифер. Михаил не ответил сразу. Его могучее, обычно такое спокойное лицо, было омрачено той же тревогой. Он смотрел на один из листов, поднятых с пола. На всех рисунках, с небольшими вариациями, было одно и то же. Длинная фигура в полосатом красном пальто и чёрных брюках. Руки были неестественно длинными, с красными, когтистыми пальцами. Но больше всего внимание приковывала голова. Она была вытянутой, с торчащими в стороны розовато-рыжими «пучками», похожими на уши, и двумя острыми чёрными рогами на макушке. А улыбка… Улыбка была нарисована от одного края головы до другого, огромная, неестественная, полная острых, треугольных зубов. Она была жуткой, даже в таком детском, примитивном исполнении. И рядом с этой фигурой Люцифер нарисовал себя — маленький, схематичный человечек с крылышками (хотя их у него пока не было) и светящимся кругом над головой. И они держались за руки. А вверху, корявыми, но узнаваемыми буквами, было выведено: «ДУЗЬЯ». — Меня тоже это беспокоит, — наконец произнёс Михаил, и его голос прозвучал непривычно тихо. Он взял в руки ещё один рисунок, затем другой. Все одинаковые. Этот… «друг» был единственным сюжетом в творчестве малыша уже несколько дней. — Как думаешь? — голос Гавриила дрогнул от надежды. — Может, это просто… плод его воображения? Детские фантазии? Ты же знаешь, у него богатое воображение. Особенно для того кого создали «Творцом»... Михаил долго смотрел на рисунок, где два силуэта стояли под чем-то, напоминающим кроны деревьев. Его взгляд стал тяжёлым, проницательным. — Надеюсь, — сказал он наконец, но в этом слове не было надежды. Была лишь тяжёлая, холодная уверенность, что это не так. Он положил лист обратно на пол, бросил последний взгляд на Люцифера, который, закончив новый шедевр, с довольным видом протянул его Гавриилу, и вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Но тревога, тяжёлая и липкая, не осталась за дверью. Она пошла за ним, как тень. Вопрос висел в воздухе, невысказанный, но от этого ещё более страшный: «Кого, во имя всего святого, рисует наш брат?» В детской Гавриил взял новый рисунок, и его сердце сжалось. На нём, помимо двух фигурок, были нарисованы какие-то черные, извивающиеся линии, выходящие из спины красной фигуры. Он посмотрел на Люцифера. Малыш улыбался ему своей обычной, беззаботной улыбкой, в его голубых глазах не было ни тени тайны или страха. Только радость от того, что его «друг» теперь и на этой бумаге. — Друг… — прошептал про себя Гавриил, и это слово показалось ему самым пугающим из всех, что он слышал за последние тысячелетия.